Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 2

— Ты думаешь, он пойдёт за нами? — спросила она.

— Я думаю, он уже внутри.

Они вошли в расщелину между двумя каменными глыбами — узкую, тёмную, с гладкими, отполированными ветром стенами, которые не отражали свет, а гасили его, превращая даже яркий луч в серую, бесцветную тень. Эйнар шёл первым, выставив перед собой лук, и чувствовал, как дар внутри него пульсирует в такт шагам — раз-два, раз-два, как второе сердце, которое бьётся в другом ритме. Ирис шла за ним, и её дыхание эхом отражалось от стен, множилось, распадалось на тысячи маленьких, испуганных звуков.

— Здесь пахнет смертью, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Старой. Очень старой. Не человеческой.

— Здесь пахнет землёй, — ответил Эйнар. — Землёй, которая помнит то, чего не должно помнить.

Они шли дальше, пока расщелина не расширилась, превратившись в небольшой, почти круглый зал — естественную пещеру, выточенную водой или ветром, или чем-то ещё, чему нет названия. Пол был ровным, гладким, как зеркало, — но не отражал. Стены были такими же. И потолок — низкий, нависающий, похожий на крышку гроба, которая вот-вот захлопнется.

— Здесь мы переночуем, — сказал Эйнар, опуская мешок на пол. — Вход один. Если он пойдёт за нами — мы услышим.

Ирис не ответила. Она стояла в центре зала, повернувшись к стене, и смотрела на неё с выражением, которого Эйнар никогда не видел на её лице. Не страх — узнавание. Как будто она уже была здесь когда-то. В другой жизни. В другой памяти.

— Что ты видишь? — спросил он.

— Своё лицо, — ответила она. — Но не своё. Чужое. Как будто кто-то другой смотрит на меня изнутри. Или я смотрю на себя со стороны.

Она протянула руку к стене, но не коснулась — замерла в дюйме от поверхности.

— Это слюда, — сказала она. — Натуральное зеркало. Очень редкое. Очень древнее. Орден искал такие пещеры, но находил только обломки. А здесь — целая стена. Нет, не стена — комната. Зеркальная комната.

— Опасно? — спросил Эйнар, хотя уже знал ответ.

— Для тебя — смертельно, — ответила она, отводя руку. — Твой дар привязан к отражениям. Здесь отражения... живые. Они не показывают будущее — они его создают. Или убивают.

Она повернулась к нему, и в её глазах он увидел тот холодный, спокойный страх, который бывает у людей, которые знают, что сейчас умрут, но не могут ничего изменить.

— Нам нужно уходить, — сказала она. — Немедленно.

В этот момент лаз, через который они вошли, закрылся.

Часть вторая: Зеркальный склеп

III

Не обвал — камни не осыпались, земля не дрожала. Стены просто сдвинулись, как будто кто-то невидимый, огромный, живущий внутри скалы, решил, что гости задержались слишком долго. Эйнар бросился к выходу, сунул руку в щель, которая ещё оставалась, но стена сжалась, придавила пальцы, и он отдёрнул руку с глухим, сдавленным стоном. Кровь выступила из-под ногтей, тёмная, почти чёрная в этом сером, призрачном свете.

— Не надо, — сказала Ирис, беря его за плечо. — Не ломай руки. Это не камни. Это отражение.

— Чего? — спросил он, сжимая ушибленные пальцы.

— Нас. Нашего страха. Пещера отражает не свет — мысли. Мы боимся, что нас загонят в ловушку — и ловушка захлопывается. Мы боимся, что не выберемся — и выход исчезает.

— Тогда перестань бояться, — сказал Эйнар.

— Я не умею, — ответила она. — Меня учили не бояться, но это ложь. Я боюсь всегда. Просто не показываю.

Она отошла от стены, села на пол в центре зала, поджав ноги, и закрыла глаза. Эйнар смотрел на неё, потом на стены — гладкие, блестящие, живые. В них отражалось всё: они, сидящие на полу; редкие, тусклые лучи света, которые пробивались сквозь невидимые щели; тени — их собственные тени, которые отделились от тел и теперь жили своей жизнью, ползали по стенам, сталкивались друг с другом, шептали — шептали на языке, которого он не знал, но понимал.

Эйнар подошёл к ближайшей стене, посмотрел в неё. Слюда была мутной, не такой чистой, как лёд или вода, но в ней, в глубине, он видел отражение. Своё. Бледное, усталое, с седыми прядями на висках и глубокими морщинами между бровями. Таким он был сейчас. Но в следующую секунду отражение изменилось.

Он увидел себя без лица. Гладкую, бледную маску, на которой не было ни глаз, ни носа, ни рта — только серая, пустая кожа. Маска повернулась к нему, наклонила голову, как будто прислушиваясь, и улыбнулась. Не ртом — всей поверхностью. Кожа пошла рябью, трещинами, и из трещин высыпалась пыль — серая, маслянистая, как прах из мёртвой реки.

Эйнар отшатнулся, ударился спиной о противоположную стену — и замер.

Теперь он смотрел в другое отражение. Здесь он был старым — очень старым, сгорбленным, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старой сосны. Он стоял у ворот Терновой Гривы, но ворот не было — только пустота, только снег, только вороны, которые сидели на его плечах и клевали его глаза. Он не сопротивлялся. Только улыбался — той же улыбкой, что и обезличенная маска.

— Эйнар! — крикнула Ирис. — Не смотри в них!

— Я не могу отвернуться, — ответил он, и это была правда. Шея застыла, позвонки скрежетали, но не двигались. Он был прикован к этим отражениям, как прикован к позорному столбу — не убежать, не спрятаться, не закрыть глаза.

Третье отражение было самым страшным. Он увидел себя ребёнком — семилетним, с разбитыми коленями и испуганными глазами. Маленький Эйнар стоял на коленях в луже талой воды и смотрел в неё, и в луже отражался не он — утопленник. Торкель. Сын кузнеца. Мёртвый, синий, с открытыми глазами, полными ужаса. Маленький Эйнар протягивал руку к утопленнику, но вода не пускала — она была глубокой, чёрной, и в ней тонули не только тела, но и время.

— Мама, — прошептал он. — Мама, я боюсь.

Но мать не ответила. В отражении её не было. Только он, только Торкель, только чёрная вода.

IV

Ирис подбежала к нему, схватила за плечи, развернула от стены. Её пальцы впились в куртку, больно, до хруста. Она трясла его, кричала что-то, но он не слышал — звук исчез, отключился, как будто кто-то невидимый заткнул ему уши. Он видел только её лицо — бледное, испуганное, с тёмными кругами под глазами, — и на секунду ему показалось, что это не Ирис, а кто-то другой. Мать? Хельга? Девушка из видения, которая тонула в капкане?

— Не смотри на стены! — закричала она, и он наконец услышал её голос — хриплый, надорванный, как у него самого после настойки немоты. — Закрой глаза! Закрой!

Он закрыл глаза — и свет не исчез. Он проникал сквозь веки, красный, пульсирующий, как кровь, как угли в печи, как глаза зверя в темноте. Отражения были под веками, внутри головы, в каждой клетке тела. Они не зависели от света — они были светом. Чужим, холодным, слепым.

— Я вижу их, — сказал он. — Даже с закрытыми глазами.

Ирис зажала его лицо ладонями — горячими, сухими, пахнущими мазью и кровью. Её пальцы легли на его веки, придавили, почти выдавили глаза из орбит. Боль была острой, но отрезвляющей. Он почувствовал, как дар внутри него дёрнулся, забился, как зверь, которого душат, и на секунду — всего на секунду — отражения исчезли.

— Теперь, — сказала она, не убирая рук. — Слушай меня. Не смотри. Просто слушай.

Она говорила, а он слушал. О лесе, в котором она выросла, о матери, которая умела лечить травами, об отце, который ушёл в горы и не вернулся. Она говорила быстро, сбивчиво, как будто боялась, что он умрёт раньше, чем она закончит. Её голос был единственным живым звуком в этом мёртвом, зеркальном зале — и он цеплялся за него, как утопающий цепляется за корягу, за ветку, за любую надежду.

— Я здесь, — сказала она. — Я не дам тебе исчезнуть.

Эйнар открыл глаза. Её пальцы соскользнули с его век, и он увидел её лицо — не в отражении, в реальности. Живое. Тёплое. Ошибающееся. С морщинами, которых вчера не было, и с прядью седых волос, упавшей на лоб.

— Ты не исчез, — сказал он.

— Я знаю, — ответила она.

— И я не исчез.

Она убрала руки, отступила на шаг. Теперь они стояли друг напротив друга в центре зеркального зала, и их отражения — десятки, сотни, тысячи — смотрели на них со всех сторон, но не двигались. Ждали.

— Что это место? — спросил Эйнар.

— Ловушка, — ответила Ирис. — Или порог. Не знаю. В Ордене говорили о таких пещерах: «Зеркальные склепы». Их строили не люди. Или люди, но не те, которые живут сейчас. Древние. Те, кто умел делать отражения живыми. Они хоронили здесь своих мёртвых — или себя.

— Зачем?

— Чтобы помнить. Или чтобы забыть. Я не знаю.

Она подошла к ближайшей стене, коснулась её кончиками пальцев. Слюда была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как будто никогда не касалась солнца. Ирис отдернула руку.

— Выход исчез, — сказала она. — Но он вернётся, когда мы перестанем бояться. Или когда умрём.

— Тогда будем ждать, — сказал Эйнар. — Или не бояться.

Он сел на пол, прислонился спиной к стене. Слюда была холодной, но он не обращал внимания. Он закрыл глаза — и снова увидел отражения. Но теперь они были другими. Не чужими. Своими. Просто отражениями.

Часть третья: Смерть мира

V

Видение пришло не как удар — как открытие.

Эйнар сидел с закрытыми глазами, чувствуя, как дар внутри него пульсирует в такт сердцу — раз-два, раз-два, — и вдруг пульсация прекратилась. Не затихла — прекратилась, как будто кто-то выключил второй насос, и кровь потекла медленнее, тяжелее, как смола. Он открыл глаза — и не увидел зала.

Он увидел мир.

Сначала — лес. Тот самый, в котором он прожил десять лет, в котором каждое дерево было знакомым, как линии на собственных ладонях. Сосны, берёзы, осины. Снег, хвоя, тишина. Но лес умирал. Не от огня, не от топора — от забвения. Деревья не гнили, не падали, не рассыпались в прах. Они просто переставали себя помнить. Корни отрывались от земли, не потому, что земля их не держала, а потому, что земля забыла, зачем нужны корни. Листья сворачивались в трубочки, чернели, превращались в пыль, которая не падала, а улетала вверх, в серое, пустое небо, и растворялась там, как дым.

Эйнар прошёл между деревьями — не ногами, а волей, как проходят сквозь сон, — и увидел оленя. Того самого, которого убил в первой главе? Или другого? Неважно. Олень стоял на опушке, смотрел на него чёрными, блестящими глазами и не двигался. Его шерсть была серой, не бурой, и в ней, в каждой шерстинке, отражалась смерть. Его собственная. И не только.

— Ты опоздал, — сказал олень голосом отца. Низким, хриплым, с той особенной интонацией, которую Эйнар не слышал десять лет, но помнил так же ясно, как помнил запах дыма и крови. — Ты всегда опаздываешь, сын.

— Я здесь, — ответил Эйнар. — Я пришёл.

— Ты пришёл смотреть. Смотреть — не значит спасать.

Олень развернулся и побежал в чащу, и Эйнар побежал за ним — не ногами, потому что ног не было, только воля, только отчаяние, только дар, который нёс его сквозь лес, сквозь время, сквозь отражения. Деревья проносились мимо, смазанные, как пейзаж за окном мчащейся повозки. Лес кончился, начались поля, потом холмы, потом горы. Олень бежал впереди, не сбавляя скорости, и Эйнар не отставал, потому что не мог — дар не давал ему остановиться.

VI

Горы рассыпались в прах.

Не взрывались, не обрушивались — просто переставали быть. Сначала исчезали тени, отбрасываемые скалами на снег. Потом — отражения в ледяных озёрах, которые чернели, мутнели, превращались в маслянистые лужи, в которых нельзя было увидеть даже небо. Потом сами скалы начинали крошиться — не осыпаться, а именно крошиться, как старая, засохшая глина, рассыпаясь на миллиарды мельчайших частиц, которые поднимались в воздух и заслоняли солнце.

Эйнар стоял у подножия горы и смотрел, как она умирает. В её смерти не было боли — только равнодушие. Гора не сопротивлялась, не кричала, не звала на помощь. Она просто исчезала, как исчезает вода из пересохшего русла, как исчезает тепло из остывшего костра, как исчезает память из старой, выцветшей бересты.

— Ты видел это? — спросил олень, который стоял рядом. Он уже не бежал — стоял, тяжело дыша, и смотрел на рассыпающуюся гору. — Ты видел, как умирает мир?

— Вижу, — ответил Эйнар.

— Не всё. Смотри дальше.

Гора исчезла. Вместо неё открылась равнина — серая, пустая, без единого камня, без единой травинки, без единого следа жизни. И на этой равнине стояли люди.

Сотни. Тысячи. Десятки тысяч.

Они стояли рядами, как войско перед битвой, но оружия в их руках не было — только пустота. Они смотрели вверх, на небо, которое тоже было пустым — без солнца, без луны, без звёзд, — и их глаза были открыты, но не видели. Или видели что-то, чего не видел он.

Эйнар подошёл ближе. Люди не двигались, не дышали, не моргали. Они были живыми — он слышал их сердца, биение крови в жилах, шёпот мыслей, — но они не были здесь. Они были там, в отражениях, которые исчезли. Их тени лежали на земле — короткие, толстые, неправильные, — но сами люди не обращали на них внимания. Они смотрели вверх, и в их глазах он увидел то, что заставило его сердце остановиться на один удар. Отражение. Не своё — чужое. Лицо, которое смотрело на него из каждой пары глаз, из каждого зрачка, из каждой точки, где свет встречался с тенью.

Лицо без лица. Гладкая, бледная маска. Та самая, которую он видел в отражении слюдяной стены.

— Кто это? — спросил он.

— Наблюдатель, — ответил олень. — Тот, кто смотрит на мир изнутри. Или снаружи. Или оттуда, где нет ни внутри, ни снаружи.

— Он убивает их?

— Он не убивает. Он смотрит. А они умирают от того, что их видят. Или не видят. Я не знаю. Я только олень.

Олень рассмеялся — человеческим смехом, низким, хриплым, как у отца, когда он был пьян. Эйнар не знал, смеялся ли отец когда-нибудь. Кажется, нет.

— Смотри дальше, — сказал олень и исчез.

VII

Люди закричали.

Не все сразу — сначала один, потом другой, потом десятки, сотни, тысячи. Крики сливались в один сплошной, неразборчивый гул, похожий на шум водопада, на рёв бури, на звук, который издаёт мир, когда ему больно. Эйнар зажал уши руками, но крики проникали сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости, сквозь самую глубину, где не было ни защиты, ни надежды. Они не были звуками — они были памятью. Памятью о том, что когда-то было живым, а теперь умирает.

Он увидел их лица. Не в толпе — каждого по отдельности. Старик с белой бородой, который стоял на коленях и молился богу, которого больше не было. Женщина с ребёнком на руках — ребёнок не плакал, он смотрел на мать пустыми, стеклянными глазами, и в них не было ни страха, ни удивления, только пустота. Молодой парень с разбитым носом и рваной губой — он сжимал в руке обломок ветки, готовясь драться, но не с кем было драться, потому что враг был внутри, в отражении, которого не было.

Крики стали тише, превратились в шёпот, шёпот — в молчание. Люди падали. Не умирали — падали, как падают марионетки, когда кукловод обрезает нити. Их тела рассыпались в прах, такой же серый, маслянистый, как в русле мёртвой реки. Прах поднимался в воздух, смешивался с прахом гор, с прахом лесов, с прахом всего, что когда-то было живым. И над всем этим, над серой, пустой равниной, в которой не осталось ни одного человека, висело лицо без лица. Гладкая, бледная маска. И она смотрела на него. Смотрела прямо в душу, в самую глубину, где даже дар не мог найти отражения.

— Что ты хочешь? — спросил Эйнар.

Маска не ответила. Только смотрела.

— Зачем ты показываешь мне это?

Тишина.

— Я не могу это остановить.

Маска улыбнулась. Не ртом — всей поверхностью. Кожа пошла рябью, трещинами, и из трещин высыпалась пыль — серая, маслянистая, как прах. Прах упал ему на лицо, на руки, на грудь. Он был холодным — не просто холодным, а абсолютно холодным, как будто никогда не касался солнца.

Эйнар проснулся.

Часть четвёртая: Ярость пустоты

VIII

Он сидел на полу зеркального зала, прижавшись спиной к стене, и его трясло. Не от холода — от того, что внутри, под рёбрами, дар бился в истерике, как зверь, которого заперли в тесной клетке и не выпускают. Лёгкие горели, в горле першило, из носа текла кровь — тёмная, густая, почти чёрная. Он вытер её рукавом — рукав стал мокрым, красным, тяжёлым.

Ирис сидела рядом, положив голову ему на плечо. Она не спала — просто закрыла глаза и слушала, как он дышит, как бьётся его сердце, как дар внутри него успокаивается — не затихает, но перестаёт биться в истерике.

— Что ты видел? — спросила она, не поднимая головы.

— Всё, — ответил он. Голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Я видел всё. Лес, который забыл, как расти. Горы, которые рассыпались в прах. Людей, которые кричали без звука. И лицо. Лицо без лица. Оно смотрело на меня.

— Наблюдатель, — сказала Ирис. — Я знаю. Я видела его во сне. В Ордене. Когда они делали меня... другой. Он приходил ко мне и смотрел. Не говорил. Просто смотрел.

— И что ты чувствовала?

— Страх. Не перед смертью — перед тем, что он увидит что-то, чего я не хочу показывать. То, что я сама от себя прячу.

Она подняла голову, посмотрела на него. В её глазах не было слёз — только усталость. Такая же, как у него. Такая же глубокая, как трещина в земле у русла мёртвой реки.

— Он не враг, — сказала она. — Он просто... наблюдает. Записывает. Запоминает. Может быть, когда мир умрёт, он останется. И будет помнить. Всё. Каждое дерево, каждую гору, каждого человека. Даже тех, кто рассыпался в прах.

— Это не утешение, — сказал Эйнар.

— Я и не пытаюсь утешить. Я пытаюсь объяснить.

Она замолчала. Эйнар сидел, глядя на свои руки. Правую — здоровую, левую — перевязанную. Пальцы левой руки всё ещё болели, но уже не так сильно — мазь Ирис и его травы сделали своё дело. Он пошевелил ими — отозвалось тупой, ноющей пульсацией, но пальцы гнулись. Хорошо.

— Нам нужно выбираться, — сказал он. — Я не хочу умирать здесь. В этом склепе. Без неба над головой.

Ирис встала, опираясь на посох. Нога болела — она поморщилась, но не застонала.

— Выход закроет стена, — сказала она. — Или откроет. Я не знаю, как это работает. Но я знаю, что надо делать.

— Что?

— Сломать зеркало.

IX

Она подошла к стене — той самой, гладкой, блестящей, в которой отражалась вся их жизнь, все их страхи, все их надежды. Подняла посох — не как опору, как оружие. Замахнулась, ударила.

Посох отскочил от стены, как от воды. Не трещины, не царапины, даже звук был не звоном — глухим, вязким, как будто она ударила не по камню, а по снегу. Стена даже не дрогнула.

— Не поможет, — сказал Эйнар, поднимаясь. — Это не камень. Это отражение. Ты не можешь разбить отражение силой.

— А чем?

— Тем, у чего нет отражения.

Он подошёл к стене, встал перед ней. Посмотрел в своё отражение — бледное, усталое, с седыми прядями на висках и глубокими морщинами между бровями. Отражение смотрело на него, и в его глазах он увидел то же, что чувствовал сам: не страх, а усталость. Усталость от того, что его всё время видят, всё время отражают, всё время показывают то, чего он не хочет показывать.

— Я не боюсь тебя, — сказал он своему отражению. — Я боюсь того, что ты можешь показать. Но страх не защищает. Он только отнимает силы.

Отражение молчало.

— Я видел смерть мира, — продолжал он. — Я видел, как горы рассыпаются в прах, как люди кричат без звука, как лицо без лица смотрит на меня из каждой тени. Это страшно. Но я не умер. Я всё ещё здесь. Я всё ещё дышу. И я не исчезну.

Он протянул руку к стене — не касаясь, на расстоянии. Его пальцы дрожали — не от холода, от того, что он собирался сделать. Дар внутри него замер, прислушался, как зверь, который чует опасность, но не решается вылезти из норы.

— Ирис, — сказал он. — Отойди. Подальше.

Она отошла к противоположной стене, прижалась спиной к холодной, шершавой поверхности. Смотрела на него, и в её глазах был тот холодный, спокойный страх, который бывает у людей, которые знают, что сейчас кто-то умрёт, но не могут ничего изменить.

— Не умирай, — сказала она.

— Не собираюсь, — ответил он.

X

Он закрыл глаза и провалился в себя.

Не в видение — внутрь. В ту тёмную, глубокую область, где жил его дар, где пульсировало второе сердце, где хранились все смерти, которые он видел, все отражения, которые он проклинал, все лица, которые преследовали его по ночам. Он не боялся этого места — он ненавидел его. Но сейчас он должен был туда войти. Потому что только оттуда можно было сломать зеркало.

Дар встретил его тьмой. Не враждебной — равнодушной. Тьма была густой, тягучей, как смола, и в ней, как мухи в янтаре, застыли образы. Торкель, тонущий в проруби. Отец, умирающий на лежанке. Псы, рвущие тела у ворот. Мужчина с ножом, падающий в снег. Все они смотрели на него, и в их глазах он видел себя — такого же мёртвого, такого же застывшего, такого же неподвижного.

— Вы — не я, — сказал он им. — Вы — только отражения. Мои отражения. Я создал вас, когда увидел. И я могу вас уничтожить.

Он протянул руку к Торкелю — мальчику с белыми волосами и стеклянными глазами. Коснулся его лица. Холодного, как лёд. Торкель вздрогнул, и его тело пошло трещинами, как старая, засохшая глина. Раскололось на части, рассыпалось в прах. Прах поднялся в воздух, смешался с тьмой, исчез.

Эйнар повернулся к отцу. Отец стоял, опираясь на посох, и смотрел на него тяжело, устало, как смотрел при жизни. В его глазах не было страха — только сожаление.

— Ты не виноват, — сказал отец. — Ни в чём. Ни в моей смерти, ни в смерти того мальчика. Ты просто видел. А видеть — не значит убивать.

— Я знаю, — ответил Эйнар. — Но я не могу это забыть.

— Не забывай. Но перестань бояться. Страх — это цепь. А ты не раб.

Отец улыбнулся — впервые за всю жизнь, которую помнил Эйнар. И рассыпался в прах.

Эйнар стоял в пустоте, один, среди тьмы, которая больше не давила, не душила, не прятала в себе чужие смерти. Осталась только его собственная — та, которую он видел в отражении слюдяной стены. Старик на поляне. Сгорбленный, седой, с лицом, изрезанным морщинами. Он стоял на коленях и смотрел на воронов, которые кружили над ним, и улыбался.

— Ты не умрёшь сегодня, — сказал Эйнар своему отражению. — И не завтра. И не через год. Ты умрёшь, когда мир умрёт. Или не умрёшь. Может быть, мы останемся. И будем помнить.

Отражение кивнуло и исчезло.

Тьма расступилась.

XI

Эйнар открыл глаза. Стена перед ним была покрыта трещинами — мелкими, тонкими, как паутина, как морщины вокруг глаз, как следы от ножа на старой, засохшей коже. Трещины росли, расширялись, и из них текла не вода — свет. Живой, тёплый, настоящий.

Стена рухнула.

Не с грохотом, как падают камни, — бесшумно, как падает тень, как исчезает отражение, когда отворачиваешься от зеркала. Слюда рассыпалась на тысячи осколков, которые сверкнули в воздухе — на секунду, на мгновение, — и погасли. Осталась только тьма. И за ней — выход. Узкий, извилистый лаз, ведущий наружу, в ночь, в холод, в жизнь.

Эйнар стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Правую — здоровую, левую — перевязанную. Пальцы левой руки всё ещё болели, но уже не так сильно — мазь Ирис и его травы сделали своё дело. Он пошевелил ими — отозвалось тупой, ноющей пульсацией, но пальцы гнулись. Хорошо.

— Идём, — сказал он, протягивая руку Ирис.

Она взяла его за руку — холодную, дрожащую, — и они пошли к выходу.

Часть пятая: Голос вопреки

XII

Они вывалились из расщелины под открытое небо, когда луна — бледная, почти прозрачная — висела низко, почти касаясь горизонта. Звёзд не было — только серая, плотная пелена облаков, которая не пропускала даже лунного света. Земля была чёрной, невидимой — только слабый, призрачный свет от её собственного свечения, если оно вообще было.

Эйнар упал на колени в снег — холодный, мокрый, живой. Снег таял под его пальцами, превращался в воду, которая стекала по рукам, капала на колени, на сапоги. Он не чувствовал холода — только облегчение. Такое сильное, что кружилась голова и темнело в глазах. Он лёг на спину, раскинул руки, закрыл глаза. Снег был мягким, как пух, как овчина на лежанке, как мамины руки, когда он был маленьким и болел, и она сидела рядом и гладила его по голове.