Вишневый сад на Грозовом утесе. Там, где цветут вишни.

Красиво жить.Богато жить.Громко жить.

Повсюду открывались рестораны, клубы, магазины, дорогие бутики.

Люди словно устали бояться бедности.

Теперь все торопились успеть стать счастливыми.

— Ну как тебе? — улыбнулся отец.

Оливия медленно выдохнула:

— Все такая же огромная...

Отец тихо засмеялся:

— Это только начало.

Университет оказался именно таким, каким она представляла его по рассказам.

Большим. Красивым. Почти пугающим.

У входа стояли дорогие машины.

Девушки были одеты так, будто пришли не на учёбу, а на съёмки какого-то журнала.

Парни говорили о клубах, путешествиях и машинах родителей так легко, будто обсуждали погоду.

Оливия вдруг почувствовала себя маленькой.

Очень маленькой.

Она посмотрела на свои простые джинсы, на старую сумку, которую купил отец, новый мобильный телефон «книжка», как его тогда все называли, и впервые за долгое время внутри что-то болезненно сжалось.

— Господи...

Она тихо прошептала:

— Я здесь вообще чужая.

— Неправда.

Она резко обернулась.

И замерла.

Потому что голос прозвучал не рядом.

В телефоне.

Она настолько привыкла ждать, что даже не заметила, когда он зазвонил.

Оливия прижала трубку к уху.

И на секунду перестала слышать Москву.

Перестала слышать людей.

Перестала слышать мир.

— Денис?..

Тишина.

А потом его тихий смех:

— Ну здравствуй, студентка.

У неё сразу защипало глаза.

Глупо.

Она ведь обещала себе не плакать.

Но сердце не слушалось.

— Я скучал, Оливия...

Господи.

Как же долго она не слышала его голос.

Он стал чуть ниже.Чуть взрослее.

Но всё равно был тем самым голосом, от которого внутри все дрожало.

Оливия прислонилась к холодной стене университета.

— Я тоже...

И вдруг улыбнулась сквозь слёзы.

Впервые за долгие месяцы расстояние между ними показалось не таким огромным. Москва перестала быть чужой.

Где-то далеко шёл дождь в Лондоне.

А здесь, над Москвой, впервые за день выглянуло солнце.

Москва не приняла Оливию сразу.

Москва вообще никого сразу не принимала.

Она смотрела на людей так же, как море смотрит на тех, кто впервые заходит в воду:

ну попробуй... посмотрим, выплывешь ли.

Первые недели пролетели стремительно.

Лекции.Аудитории.Шумные коридоры.Новые лица.Новые правила.

И всё здесь было другим.

В маленьком городе люди сначала спрашивали:

— Ты чья дочь?

А потом:

— Какая ты?

В Москве сначала спрашивали:

— На чём ездишь?— Где отдыхаешь?— Кто родители?

И только потом вспоминали спросить имя.

Оливия наблюдала за этим почти с удивлением.

Девушки приходили в университет так, будто собирались на показ мод.

Дорогие сумки.Идеальные волосы.Духи, оставляющие за собой шлейф.

Парни говорили громко.

Слишком уверенно.

Они смеялись над тем, над чем не было смешно.

Говорили о деньгах так, будто деньги были главным смыслом жизни.

И Оливия первое время чувствовала себя так, словно снова вернулась в тот самый день, когда впервые вошла в школу своего маленького города.

Снова чужая.

Снова слишком другая.

Но теперь она уже знала:

если ты не похож на остальных — это ещё не значит, что с тобой что-то не так.

Однажды в перерыве между лекциями она сидела на подоконнике в пустом коридоре.

За окном медленно кружился первый московский снег.

Оливия читала сообщение от Дениса.

Уже, наверное, в двадцатый раз.

«Сегодня видел парк возле Темзы.

И вдруг подумал, что однажды покажу его тебе.

Ты будешь идти и говорить, что у нас в России небо красивее».

Она улыбнулась.

— Ты всегда улыбаешься, когда читаешь это.

Заиграла музыка.

Коридоры ожили.

Студенты потянулись из коридоров, разбегаясь по аудиториям, переговариваясь на ходу, задевая друг друга плечами, смеясь, споря, торопясь занять привычные места.

Жизнь университета возвращалась в свой ритм — быстрый, шумный, немного хаотичный.

В большой аудитории уже собирались студенты.

Кирилл сидел за одним из верхних рядов.

Спокойно. Уверенно. С той внутренней собранностью, которая всегда выдаёт людей, привыкших контролировать пространство вокруг себя.

Дорогие брюки.

Белая рубашка с закатанными до локтей рукавами.

Расслабленная, но выверенная небрежность.

Он не разговаривал.

Только листал конспекты прошлых лекций, время от времени делая пометки на полях.

Для него это было привычное состояние — быть чуть впереди, чуть собраннее, чем остальные.

Дверь аудитории открылась.

И в тот же момент что-то в привычном шуме изменилось.

Оливия вошла внутрь.

Сначала — просто движение среди других.

Но почти сразу пространство будто перестроилось вокруг неё.

Кирилл поднял взгляд.

И больше не опустил.

Она шла по проходу между рядами — легко, немного неловко, как человек, который ещё не привык к вниманию большого зала.

И в этот момент всё остальное перестало иметь значение.

Голоса.

Шорохи.

Листы конспектов.

Даже звук шагов преподавателя где-то у кафедры.

Всё отступило на второй план.

Осталась только она.

Длинные рыжие волосы — яркие, живые, словно огонь, который не подчиняется ни свету аудитории, ни серости стен.

Кирилл поймал себя на том, что не может определить, сколько времени смотрит.

Секунда.

Или дольше.

Она заняла место где-то в среднем ряду, не заметив его взгляда.

А он вдруг понял, что больше не читает ни одной строчки.

Потому что всё внимание теперь было сосредоточено там, где сидела она.

И это ощущение оказалось настолько простым и одновременно чужим, что он не сразу нашёл ему название.

Только позже, уже пытаясь вернуться к конспекту, Кирилл поймёт, что в этот момент с ним произошло то, о чём раньше он только слышал от других.

Любовь с первого взгляда.

Оливия села за стол и медленно расстворилась в конспекте.

— Здесь надеюсь не занято?

Оливия вздрогнула и подняла глаза.

Рядом стоял высокий парень.

Светлые волосы. Спокойный взгляд. Дорогие часы на запястье. Безупречно белая рубашка, слишком дорогая для обычного студента.

Но больше всего удивляло не это.

В нём совсем не было той нарочитой московской самоуверенности, к которой Оливия уже начинала привыкать за первые недели учёбы.

Наоборот.

Было что-то очень спокойное.Воспитанное.Почти старомодно вежливое.

— Извини, — негромко сказал он и едва заметно улыбнулся. — Здесь свободно?

Оливия молча кивнула.

— Я Кирилл.

— Оливия.

Он чуть склонил голову, словно пробуя её имя на слух.

— Красивое имя.

Она почему-то сразу смутилась.

Он сел рядом, положив на стол тетрадь.

И только теперь Оливия заметила:

от него словно исходило ощущение совсем другой жизни.

Не московской.

Более большой.Более взрослой.Почти иностранной.

— Ты не отсюда, да? — вдруг спросил Кирилл.

Оливия удивлённо посмотрела на него.

— Так заметно?

Он едва заметно усмехнулся.

— Нет.

Потом задержал взгляд на её лице чуть дольше, чем позволяли приличия.

— Просто у тебя глаза другие.

— Какие?

Кирилл пожал плечами.

И тихо сказал:

— Будто ты всё время куда-то идёшь.

Оливия улыбнулась.

Потому что он неожиданно попал прямо в сердце.

Да.

Она действительно всё время куда-то шла.

К Денису.К своей жизни.К себе.

— А ты не из Москвы? — спросила она.

Он легко улыбнулся.

— Скорее уже сам не знаю, откуда я.

— В смысле?

— Отец дипломат. Посол. Мы всё время переезжали.

Он говорил об этом спокойно, будто речь шла о чём-то совершенно обычном.

— Сначала Куба.Потом Германия.Потом снова Москва.

Оливия удивлённо посмотрела на него.

— Серьёзно?

— Ага.

— И ты говоришь на испанском?

— И на немецком тоже.

Он сказал это без хвастовства.Просто как факт.

И почему-то именно это впечатляло сильнее всего.

В Кирилле вообще не было показной дорогой уверенности московских мальчиков, которые так любили демонстрировать, кто их родители.

Наоборот.

Иногда в его глазах появлялась какая-то странная, почти детская задумчивость человека, слишком рано понявшего, насколько огромным может быть мир.

— И как тебе Москва после всего этого? — спросила Оливия.

Кирилл чуть пожал плечами.

— Шумная.Уставшая.Но живая.

Потом посмотрел на неё внимательнее.

Так внимательно, будто действительно слушал каждое её слово.

И Оливия неожиданно почувствовала:ему правда интересно.

Не из вежливости.

По-настоящему.

— Так почему журналистика? — спросила она.

Он усмехнулся.

— Потому что отец хотел международные отношения.

— А ты решил назло?

— Не совсем.

Кирилл ненадолго задумался.

— Просто мне всегда были интересны люди.

Он говорил спокойно.Без пафоса.Но в его голосе была какая-то взрослая уверенность человека, который давно всё решил для себя.

— Мне никогда не хотелось сидеть в кабинетах.Я хочу видеть жизнь настоящей.Разные страны.Разных людей.Хочу быть там, где происходит что-то важное.

Оливия смотрела на него не отрываясь.

— И кем ты хочешь стать?

Он улыбнулся.

И впервые в этой улыбке появилось что-то мальчишеское.

Живое.

— Военным корреспондентом.

Она удивлённо моргнула.

— Серьёзно?

— А что?

— Это вообще не похоже на сына посла.

Кирилл тихо рассмеялся.

— Мне это отец примерно раз в неделю говорит.

Они оба улыбнулись.

И в этот момент Оливия подумала, что рядом с ней сидит человек, который тоже всё время куда-то идёт и что-то ищет.

Так же, как она сама.

Только он уже видел огромный мир —и всё равно продолжал искать в нём что-то настоящее.

Наверное, именно поэтому ей вдруг стало так легко рядом с ним.

Хотя на первый взгляд они были совершенно разными.

В тот вечер она возвращалась домой по вечерней Москве и почувствовала:

большой город перестаёт быть чужим.

Над дорогами горели огни.Машины неслись по мокрым проспектам.Где-то играла музыка.

Все шумело вокруг, жило, торопилось, строило себя заново.

И Оливия подумала:

что счастье — это не когда жизнь перестаёт меняться.

а когда рядом есть человек, с которым не страшно меняться вместе.

Телефон в кармане неожиданно завибрировал.

Сообщение.

Номер Дениса.

«Сегодня весь день думал о тебе».

Оливия остановилась прямо посреди улицы.

И улыбнулась так, как улыбаются только очень счастливые люди.

Она перечитала сообщение ещё раз.

Потом ещё.

А потом улыбнулась той тихой улыбкой, которая появляется сама собой и которую невозможно спрятать.

«Сегодня весь день думал о тебе».

Всего несколько слов.

А внутри сразу становилось теплее.

Странная вещь любовь.

Ведь длинные письма не могут сказать столько, сколько говорят несколько простых слов.

Она уже хотела убрать телефон в сумку, когда экран снова загорелся.

«Ты сегодня что делала?»

Оливия засмеялась прямо посреди улицы.

Прохожие оборачивались.

А ей было всё равно.

Она села на лавку возле университета и быстро начала печатать:

«Училась. Чуть не заблудилась в нашем огромном университете. Познакомилась с парнем».

Отправила.

И замерла.

Потому что только через секунду поняла, что написала.

— Господи...

Она даже прикрыла глаза ладонью.

— Оливия, ты гений.

Телефон молчал.

Десять секунд.Двадцать.Минута.

И почему-то за эту минуту ей стало тревожно.

Потом сообщение пришло.

Очень короткое:

«С каким парнем?»

Оливия вдруг улыбнулась шире.

Нет.

Она не хотела мучить его.

Правда не хотела.

Но что-то девчачье, озорное вдруг проснулось внутри.

«Красивый».

Отправила.

И сразу засмеялась.

Телефон молчал.

Долго.

Слишком долго.

Улыбка медленно исчезла.

Потом ещё сообщение:

«Оливия».

Ещё одно:

«Не шути так».

И ещё:

«Пожалуйста».

Она перестала улыбаться.

Потому что почувствовала между строк не злость.

Страх.

Настоящий.

Будто за тысячи километров Денис вдруг испугался чего-то гораздо большего, чем какого-то незнакомого парня.

Оливия быстро напечатала:

«Эй, дурак. Он просто сел рядом на паре».

Ответ пришёл почти сразу:

«Я серьёзно».

Она нахмурилась.

«Денис?»

Несколько минут тишины.

А потом телефон зазвонил.

Международный номер.

Оливия сразу ответила:

— Алло?

На другом конце сначала было только его дыхание.

Тяжёлое.Тихое.

А потом:

— Я ненавижу это расстояние.

Голос был очень спокойным.

Слишком спокойным.

Внутри что-то сжалось.

— Денис...

— Нет, подожди.

Тишина.

Где-то за ним шумел Лондон.

Дождь.Машины.Чужой город.

— Я знаю, что это глупо.

Он тихо усмехнулся.

Очень устало.

— Я знаю, что не имею права ревновать тебя к каждому человеку рядом.Но, Оливия...

Он замолчал.

Будто слова вдруг стали слишком тяжёлыми.

— Иногда мне кажется, что жизнь идёт у тебя там без меня.

Оливия почувствовала, как сердце вдруг болезненно сжалось.

Не ревность.

Страх.

Тот же самый, который жил в ней все эти месяцы.

Страх однажды проснуться и обнаружить, что мир другого человека научился жить без тебя.

Она тихо улыбнулась.

Подняла глаза к вечернему московскому небу.

— Посмотри в окно.

— Что?

— Просто посмотри.

Тишина.

— Посмотрел.

— Видишь небо?

— Да.

— А теперь представь, что я сейчас тоже смотрю на него.

Он молчал.

— Денис...

Она улыбнулась совсем тихо.

— Мы в разных городах.Но под одним небом.

На другом конце стало тихо.

Очень тихо.

А потом он рассмеялся.

Тепло.По-настоящему.

— Господи, Оливия...

— Что?

— Как же я тебя люблю.

И где-то над Москвой впервые за весь вечер между облаками появились звёзды.

После того разговора они ещё долго не клали трубку.

Говорили обо всём и ни о чём одновременно.

О том, как Денис в детстве боялся грозы и делал вид, что не боится.О том, как Оливия в семь лет убежала из дома искать океан, потому что была уверена: если долго идти по железной дороге, обязательно выйдешь к нему.

О том, какие деревья они посадят возле своего дома.

О детях.О собаке.О том, как однажды состарятся.

Глупости.

Самые важные вещи на свете.

Иногда они просто молчали.

И слушали дыхание друг друга.

Потому что, когда любишь по-настоящему, даже молчание становится разговором.

За окном Москва не спала.

Ночные проспекты светились огнями, дорогие машины неслись по мокрым улицам, где-то шумели клубы, люди торопились жить так жадно, словно боялись снова что-то потерять.

Страна нагоняла годы, которые когда-то у неё украли.

И молодёжь жила так же.

Быстро.Ярко.Жадно.

На следующий день университет гудел как улей.

Кто-то обсуждал новые телефоны.Кто-то — ночные клубы.Кто-то собирался зимой в Куршевель и говорил об этом так легко, словно речь шла о поездке к бабушке.

Оливия сидела на лекции и пыталась записывать что-то в тетрадь.

Но мысли были далеко.

Очень далеко.

В Лондоне.

Где-то среди дождя, тумана и старых улиц.

— Оливия?

Она подняла голову.

Преподаватель смотрел на неё поверх очков.

— Я повторяю вопрос уже второй раз.

Аудитория тихо засмеялась.

Оливия покраснела.

— Извините...

— Влюблена? — с улыбкой спросил преподаватель.

Смех стал громче.

Оливия ещё сильнее опустила голову.

А потом неожиданно улыбнулась сама.

Потому что впервые в жизни ей было всё равно.

Да.

Влюблена.

Так сильно, что иногда становилось страшно.

В аудитории было душно.

За окном медленно серел московский день, батареи жарили так, будто институт готовился пережить ядерную зиму, а преподаватель по основам журналистики Янукович монотонным голосом уже почти сорок минут рассказывал о жанровых особенностях советского очерка.

Причём с таким трагическим выражением лица, словно от этого зависела судьба мировой журналистики.

— и именно поэтому производственный репортаж конца семидесятых нельзя рассматривать вне контекста позднего социалистического нарратива

Оливия медленно моргнула.

Потом ещё раз.

И поймала себя на мысли, что сейчас просто уснёт.

Рядом Кирилл что-то рисовал в блокноте с совершенно серьёзным видом.

Она осторожно заглянула.

Там был Янукович.

Только в виде древнего волшебника в мантии, читающего смертельное заклинание студентам.

Над рисунком было подписано:

«Последний хранитель великой тоски».

Оливия едва не рассмеялась вслух.

Кирилл, не поворачивая головы, тихо спросил:

— Живы?

Она прикрыла рот рукой.

— Пока да.

— Я на двадцать второй минуте начал видеть свет.

Оливия фыркнула от смеха.

В этот момент Янукович резко поднял голову поверх очков.

Аудитория мгновенно сделала вид, что внимательно конспектирует.

Повисла драматическая пауза.

— Молодые люди, — тяжело произнёс преподаватель, — журналист обязан уметь концентрироваться.

Кирилл совершенно серьёзно кивнул.

— Мы стараемся, Виктор Павлович.

— Вижу, — мрачно ответил Янукович.

И продолжил лекцию тем же голосом человека, которого предала жизнь ещё где-то в 1987 году.

Когда преподаватель отвернулся к доске, Кирилл наклонился к Оливии и едва слышно сказал:

— Если я когда-нибудь стану военным корреспондентом и попаду в плен, просто включите им запись лекций Януковича.

Она тихо засмеялась, уткнувшись в ладонь.

Оливия почувствовала рядом с ним то странное лёгкое счастье, которое появляется, когда человек неожиданно начинает понимать тебя с полуслова.

После пар она спустилась по широким мраморным ступеням университета.

На улице уже темнело.

Шёл лёгкий снег.

Москва переливалась вечерними огнями.

— Оливия!

Она обернулась.

Кирилл догонял её, засунув руки в карманы пальто.

— Ты домой?

— Да.

— Пошли кофе выпьем, а то у меня уже нет сил после лекции Якубовича, хоть спички в глаза вставляй.

Она хотела отказаться.

Сразу.

Автоматически.

Но вдруг остановилась.

Потому что где-то глубоко внутри появилась странная мысль:

а если жизнь не должна состоять только из ожидания?

Не потому, что она любила Дениса меньше.

Нет.

Никогда.

Просто жизнь продолжала идти.

И, возможно, любить кого-то не означало перестать жить самому.

Она посмотрела на падающий снег.

Потом на Кирилла.

И вдруг улыбнулась:

— Только недолго.

А где-то далеко в Лондоне Денис в этот самый момент резко поднял голову от учебников.

Будто сердце вдруг почувствовало что-то раньше разума.

И сам не понимая почему, посмотрел в окно.

Прямо в темноту.

Глава 19

Люди, которых мы теряем

— Северин, твоя девушка опять звонила?

Денис поднял голову от конспекта.

На экране телефона всё ещё светилось её имя.

Оливия.

Он не сразу ответил. Только посмотрел на дисплей, и в его лице появилось то выражение, которое в Лондоне за ним почти никто не замечал: мягкое, живое, будто весь холодный город вдруг на мгновение отступал.

— Звонила, — коротко сказал он.

— И что? — усмехнулся парень за соседним столом. — Мир снова стал лучше?

Денис убрал телефон в карман.

— Немного.

Он сказал это спокойно, почти небрежно, но сам почувствовал, как глупо улыбается.

Лондон за окнами был серым и мокрым. Дождь стекал по стеклу длинными прозрачными дорожками. В аудитории пахло кофе, бумагой и чужой усталостью. Студенты листали конспекты, кто-то спорил о предстоящем экзамене, кто-то дремал прямо над раскрытой книгой.

Денис снова опустил взгляд в тетрадь, но строки расплывались.

Он пытался читать.

Не получалось.

Она смеялась в трубке всего десять минут назад. Рассказывала что-то про Москву, про друзей, про университет, про то, как Арсений чуть не уснул на лекции и ударился лбом о стол, а преподаватель сделал вид, что ничего не заметил.

Она смеялась так, будто жизнь вокруг неё становилась больше с каждым днём.

И Денису было радостно от этого.

И больно.

Потому что его собственная жизнь без неё, наоборот, становилась всё уже.

Лондон. Учёба. Работа. Отец. Телефон.

И её голос по ночам.

Москва затянула Оливию почти незаметно.

Не сразу.

Осторожно.

Как река сначала касается ног холодной водой, а потом однажды понимаешь: ты уже стоишь по плечи, и течение несёт тебя дальше.

Она расцветала.

По-настоящему.

В семнадцать лет Оливия была красивой девочкой.

В восемнадцать становилась девушкой, на которую начинали оборачиваться.

Рыжие волосы теперь падали мягкими волнами почти до середины спины. Изумрудные глаза стали глубже, спокойнее, взрослее. В движениях появилась уверенность, которой раньше не было, но осталась прежняя живая непосредственность — та самая, из-за которой люди рядом с ней начинали говорить громче, смеяться легче и верить, что жизнь всё ещё может быть доброй.

Но дело было не во внешности.

В ней появилось что-то другое.

Жизнь.

Та самая жизнь, которую невозможно купить за деньги, подарить или сыграть.

Она смеялась громко.

Жила жадно.

Любила всем сердцем.

И люди тянулись к ней.

В университете вокруг неё постепенно образовалась компания.

Кирилл.

Маша.

Арсений.

Катя.

Сначала они просто сидели рядом на лекциях. Потом стали вместе пить кофе после пар. Потом оказалось, что без Оливии уже как-то странно идти в столовую, спорить о преподавателях, обсуждать зачёты, планировать вечер или просто молчать у окна, глядя на московский дождь.

Маша однажды принесла на семинар недописанную курсовую и почти плакала.

— Всё. Меня точно отчислят.

— Не отчислят, — спокойно сказала Оливия.

— Почему ты так уверена?

— Потому что сегодня мы ночуем в библиотеке.

Маша подняла на неё отчаянный взгляд.

— Мы?

— Конечно. Ты же не думала, что будешь мучиться одна?

Через полчаса за их столом уже сидели Арсений, Катя и Кирилл. Кто-то принёс кофе, кто-то булочки, Арсений откуда-то добыл распечатки старых лекций, а Кирилл, не говоря ни слова, сел рядом и начал выстраивать план работы так уверенно, будто всю жизнь только тем и занимался, что спасал чужие курсовые за ночь до сдачи.

— Я вас всех люблю, — простонала Маша к трём часам утра, уткнувшись лицом в тетрадь.

— Запомни это, — сказал Арсений. — Завтра начнёшь нас ненавидеть снова.

— Я тебя и сейчас ненавижу.

— Прекрасно. Значит, всё как обычно.

Катя звонко рассмеялась.

Оливия сидела среди них, усталая, растрёпанная, с пятном от кофе на рукаве, и вдруг почувствовала себя почти счастливой.

Университет становился не просто зданием.

Он становился людьми.

Тем местом, где можно было не только учиться, но и взрослеть.

Она никогда не спрашивала, готов ли ты.

Просто ускоряла шаг.

Здесь люди жили быстрее, любили быстрее, ошибались быстрее. Здесь можно было за один день почувствовать себя и бесконечно одинокой, и совершенно свободной. Здесь ночные огни на Садовом кольце казались обещанием, а утренние пары — наказанием за вчерашнюю жизнь.

Двухтысячные были временем, когда страна словно внезапно вспомнила, что такое молодость.

Люди хотели танцевать.

Любить.

Жить.

И Оливия танцевала.

Господи

Как же она танцевала.

Будто музыка рождалась не вокруг неё, а внутри.

Будто тело знало что-то раньше мыслей.

В клубах было душно, шумно, ярко. Цветной свет скользил по лицам, музыка билась в груди, у барной стойки толпились студенты, кто-то спорил, кто-то уже влюблялся, кто-то обещал себе с понедельника начать новую жизнь.

Оливия выходила на танцпол — и будто переставала принадлежать всем этим стенам, дыму, голосам, взглядам.

Рыжие волосы вспыхивали в цветном свете.

Тонкая талия.

Смеющиеся зелёные глаза.

Свободные движения человека, который не умеет жить вполсилы.

Парни буквально собирались вокруг неё, как мотыльки вокруг огня.