Вишневый сад на Грозовом утесе. Там, где цветут вишни

С тяжёлыми ветвями, которые пахли лесом и морозом. На ней висели старые стеклянные игрушки: серебряные шишки, красные шары, маленький космонавт, золотистая рыбка, домик с нарисованными окнами, несколько фигурок, потемневших от времени.

На столике возле кресла стояла большая миска с мандаринами.

Рядом — тарелка с имбирным печеньем и маленький фарфоровый ангел с отколотым крылом.

Оливия подошла ближе.

— Какая красивая...

— Старая, — сказал Алексей Сергеевич. — Почти все игрушки ещё из моего детства.

Денис снял перчатки и усмехнулся:

— Сейчас начнётся.

Оливия повернулась к нему.

— Что начнётся?

— Истории.

Отец спокойно посмотрел на сына.

— Для этого люди и хранят старые вещи.

Денис хотел что-то ответить, но промолчал.

Оливия заметила это.

Здесь Денис был другим.

В Москве, рядом с ней, он мог быть уверенным, насмешливым, нежным, иногда резким, иногда неприступным. Но в этом доме, рядом с отцом, в нём появлялась какая-то странная сдержанность. Будто часть его всё ещё оставалась мальчиком, который заранее знает: любое слово может быть встречено молчанием.

Алексей Сергеевич прошёл к столу.

— Раз уж вы наконец приехали, садитесь. Иначе всё остынет.

— Мы не опоздали, — сказал Денис.

— Ты всю жизнь немного опаздываешь.

Фраза прозвучала почти шутливо.

Почти.

Но Денис почему-то не улыбнулся.

Оливия села за стол и неожиданно почувствовала себя девочкой на экзамене.

Стол был накрыт красиво, но без вычурности.

Белая скатерть.

Старый фарфор с тонкой синей каймой.

Свечи.

Большое блюдо с уткой.

Салат в хрустальной вазе.

Пирог с яблоками.

И всё это было так по-настоящему, так тепло, что у Оливии вдруг защемило сердце.

В её доме Рождество никогда не было таким.

Там всегда было слишком много усталости, хлопот, бытовых тревог, вечных разговоров о деньгах, о работе, о том, что нужно купить, на чём сэкономить, кому позвонить. Там тоже любили. Очень. Но их любовь всегда была немного похожа на борьбу.

А здесь любовь будто пряталась в вещах.

В чистой скатерти.

В старых игрушках.

В том, как отец молча подвинул ей тарелку.

В том, как Денис сам налил ей воду, даже не спрашивая.

В том, как в камине тихо потрескивали дрова.

— Оливия, — сказал отец, когда они немного освоились за столом. — Денис почти ничего о тебе не рассказывал.

— Пап.

— Что?

— Не начинай допрос.

— Я не допрашиваю. Я интересуюсь человеком, которого мой сын впервые за много лет привёл домой.

Оливия покраснела.

Денис посмотрел на отца.

— Пап.

— Что «пап»? — спокойно спросил тот. — Ты думал, я не замечу?

На несколько секунд стало тихо.

Оливия опустила глаза в тарелку, но улыбку скрыть не смогла.

Отец увидел это.

И в уголках его глаз на мгновение появилась почти незаметная мягкость.

— Учишься?

— Да, — ответила Оливия. — На журналистике.

— Журналистика, — повторил он. — Опасная профессия.

— Почему?

— Потому что если заниматься ею честно, рано или поздно придётся выбирать между удобной правдой и настоящей.

Оливия подняла на него глаза.

— А настоящая правда всегда неудобная?

Отец внимательно посмотрел на неё.

— Почти всегда.

— Тогда, наверное, именно её и стоит искать.

Денис посмотрел на неё.

И в этом взгляде было что-то такое, от чего у неё стало тепло.

Гордость.

Тихая.

Почти незаметная.

Отец медленно отложил вилку.

— Хороший ответ.

Оливия выдохнула.

Кажется, первый экзамен она сдала.

Постепенно разговор стал легче.

Отец спрашивал о её семье, о Москве, об университете. Не слишком мягко, но уже без прежней холодности. Иногда вставлял короткие сухие шутки, от которых Денис закатывал глаза, а Оливия неожиданно смеялась.

Потом отец вдруг поднял бокал.

— Ну что ж, — сказал он. — За первое Рождество.

Оливия удивлённо посмотрела на него.

— Первое?

— Ваше, — спокойно ответил он.

Денис замер.

Отец сделал вид, что не заметил.

— Первое Рождество запоминается не подарками. Не столом. Даже не погодой. А тем, с кем человек его встречает.

Он посмотрел на сына.

Потом на Оливию.

— За то, чтобы вам было что помнить.

Они выпили.

И впервые за вечер тишина между ними стала не тяжёлой.

А тёплой.

Позже отец достал из шкафа старую музыкальную шкатулку.

— Это ещё моей матери, — сказал он. — В нашем доме её заводили каждый год на Рождество.

— Она работает? — спросила Оливия.

— Должна.

Он осторожно повернул маленький ключик.

Шкатулка сначала щёлкнула, будто не сразу вспомнила, зачем её разбудили.

Потом зазвучала тихая мелодия.

Неровная.

Старинная.

Почти детская.

И вдруг весь дом стал другим.

Снег за окнами.

Ёлочные огни.

Тихое потрескивание дров.

Денис рядом.

Отец напротив.

Эта музыка будто на несколько минут вернула в дом то, чего в нём давно не было.

Простую семейную радость.

Оливия смотрела на Дениса.

Он слушал молча.

Но лицо его стало мягче.

Моложе.

Будто эта мелодия коснулась в нём чего-то, о чём он сам давно забыл.

— Он в детстве был ужасно серьёзный, — вдруг сказал отец.

— Пап, не надо.

— Что именно не надо?

— Всё.

— Поздно.

Отец поднялся и подошёл к книжному шкафу.

— Нет, — сказал Денис, сразу поняв, что происходит.

— Да.

— Пап.

— Сиди.

Это было сказано так спокойно, что Денис действительно остался сидеть.

Оливия прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться.

Отец достал с верхней полки коробку с фотографиями.

Не альбом.

Простую тёмную коробку, перевязанную старой лентой.

— Вот сейчас всё и выяснится, — с видом человека, вершащего справедливость, произнёс он.

— Что именно?

— Насколько сильна твоя любовь.

Денис посмотрел на Оливию.

— Я предупреждал.

— Теперь мне ещё интереснее.

В коробке лежали фотографии маленького Дениса.

На санках.

У ёлки.

В огромной шапке, съехавшей почти на глаза.

С деревянной лошадкой.

На руках у отца.

Оливия замерла.

На одной фотографии Денису было, наверное, года три. Он сидел на полу, обняв плюшевого медведя, и смотрел в объектив с тем самым серьёзным выражением, которое у него иногда появлялось и сейчас.

— Господи, — прошептала она. — Ты был таким маленьким.

— Все дети сначала маленькие, — сухо сказал Денис.

— Нет, ты был особенно маленьким.

Отец кашлянул, скрывая улыбку.

— И особенно упрямым.

— В кого бы это? — спокойно спросил Денис.

Отец посмотрел на него поверх фотографий.

— В хорошую породу.

Оливия не выдержала и рассмеялась.

Смех получился громким, живым, совсем домашним.

Денис сначала хотел выглядеть недовольным, но потом тоже улыбнулся.

И в этот момент отец вдруг замолчал.

Он смотрел на сына.

На то, как тот смеётся.

Не вежливо.

Не сдержанно.

А по-настоящему.

Так, как не смеялся в этом доме уже очень давно.

Отец опустил взгляд.

И быстро убрал фотографии обратно.

Но Оливия успела заметить, как дрогнули его пальцы.

После ужина они перешли в гостиную.

Оливия достала подарок для отца.

Тот принял свёрток с такой серьёзностью, словно ему вручали не рождественский подарок, а государственный документ.

— Это вам, — сказала она смущённо. — Я долго думала, что можно подарить человеку, которого совсем не знаю.

— И что же решила?

— Что лучше подарить то, что связано с домом.

Он развязал ленту.

Внутри была старая книга.

Не новая.

С потёртым корешком.

С аккуратно восстановленной обложкой.

Сборник русской поэзии начала века.

Отец провёл рукой по обложке.

Очень медленно.

— Где ты её нашла?

— В букинистическом магазине. Денис говорил, что вы любите старые книги.

Денис удивлённо посмотрел на неё.

Он не помнил, чтобы говорил об этом.

Или говорил.

Оливия запоминала такие вещи.

Отец открыл книгу.

На первой странице было аккуратно вложено несколько засушенных вишнёвых лепестков.

— Это из нашего сада, — тихо сказала Оливия. — Там, где мы с Денисом...

Она не договорила.

Покраснела.

Отец посмотрел на лепестки.

Потом на сына.

Потом на Оливию.

И впервые за вечер улыбнулся открыто.

Совсем немного.

Но по-настоящему.

— Спасибо.

Всего одно слово.

Но Оливия поняла: ему понравилось.

Денис подарил отцу запонки.

Сдержанные.

Дорогие.

Строгие.

Отец посмотрел на них и сказал:

— Наконец-то что-то без ненужного блеска.

— Я старался.

— Вижу.

Они обменялись взглядами.

Короткими.

Почти сухими.

Но Оливия вдруг поняла, что за этими двумя фразами скрывается гораздо больше, чем может показаться.

Потом настал их черёд.

Денис поднялся и достал из-под ёлки прямоугольную коробку, перевязанную тёмно-вишнёвой лентой.

— Это тебе.

— Мне?

— Нет, соседу снизу.

Оливия улыбнулась.

— Ты сегодня удивительно остроумен.

— Нервничаю.

— Ты?

— Бывает.

Она осторожно развязала ленту.

Внутри лежал кожаный дневник.

Тёмно-вишнёвого цвета.

С плотными кремовыми страницами.

На обложке были тиснёные инициалы: О. В.

Она открыла первую страницу.

Почерк был Дениса.

Она сразу его узнала.

«Для девушки, которая однажды научила меня верить в чудеса.

Записывай всё, что делает тебя счастливой.

Когда мы станем совсем старыми, мы откроем этот дневник и проживём нашу жизнь ещё раз.

Люблю тебя.

Денис».

Оливия не сразу подняла глаза.

Потому что боялась, что расплачется.

Денис сидел напротив и смотрел на неё спокойно.

Только в глазах было всё.

Её дыхание.

Её жизнь.

Его страх потерять её.

Его надежда.

И такая любовь, от которой у неё вдруг стало больно в груди.

— Денис...

— Не плачь.

— Я не плачу.

— Конечно.

Она тихо рассмеялась и всё-таки вытерла щёку.

Отец отвернулся к камину.

Не потому что ему было неловко.

А потому что эта нежность была слишком чужой для дома, где столько лет никто не умел говорить о любви вслух.

Потом Оливия вдруг спохватилась.

— Подожди. Теперь мой подарок.

Она достала из сумки мягкий свёрток.

На этот раз волновалась ещё сильнее.

Денис развернул бумагу.

Внутри был шарф.

Тёмно-синий.

Мягкий.

Немного неровный.

С петлями, которые местами явно сбивались.

Оливия заговорила быстро:

— Я знаю, он не идеальный. И там вот здесь неровно, и край почему-то получился странный, и вообще я сначала хотела купить нормальный, но потом подумала, что...

Он уже надевал его.

Просто молча.

Сразу.

Обернул вокруг шеи.

И посмотрел на неё.

— Что? — спросила она растерянно.

— Ничего.

— Тебе не нравится?

Он подошёл.

Взял её лицо в ладони.

— Это лучший подарок, который мне когда-либо дарили.

Оливия замерла.

— Ты просто так говоришь.

— Нет.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Его нельзя купить.

В гостиной стало тихо.

Отец смотрел на них.

И, может быть, впервые за много лет ясно увидел то, чего сам когда-то лишил сына.

Дом.

Не стены.

Не фамилию.

Не деньги.

Дом как место, где тебя любят не за силу, не за успех, не за правильные решения.

А просто потому, что ты есть.

Он медленно поднялся.

— Денис.

Тот обернулся.

— У меня для тебя тоже есть подарок.

— Пап...

— Я сказал — есть.

В голосе снова появилась прежняя власть.

Та самая, перед которой Денис привык останавливаться.

Отец вышел из гостиной.

Вернулся с той самой деревянной коробкой.

Поставил её на стол.

Денис смотрел на неё, не понимая.

— Что это?

— Открой.

Денис медленно поднял крышку.

Оливия стояла рядом.

И видела, как изменилось его лицо.

Паровоз.

Самолёт.

Медведь.

Солдатики.

Варежки.

Маленькие вещи.

Слишком маленькие для взрослого мужчины.

Слишком новые для прожитой жизни.

Денис долго молчал.

Потом взял в руки жестяной самолёт.

— Это...

Он не договорил.

Отец стоял напротив.

Прямой.

Собранный.

Но теперь Оливия видела: ему трудно.

Очень трудно.

— Твоё, — сказал он.

Денис медленно поднял на него глаза.

— Почему они новые?

Пауза была такой длинной, что слышно стало, как потрескивают дрова в камине.

Отец посмотрел на коробку.

Потом на сына.

— Потому что мне всё казалось...

Он замолчал.

Денис не двигался.

— Что я успею.

Никто не сказал ни слова.

Оливия почувствовала, как у неё перехватило горло.

Денис опустил взгляд на самолёт.

Провёл большим пальцем по крылу.

Очень осторожно.

Будто боялся сломать.

— Зачем сейчас? — спросил он наконец.

Отец долго смотрел на него.

И впервые за вечер в его лице появилась не власть.

Не строгость.

Не привычное спокойствие.

А что-то совсем другое.

Страшная человеческая усталость.

— Потому что сейчас у меня ещё есть время.

Денис резко поднял глаза.

— Пап...

— Не надо.

Отец остановил его одним движением руки.

— Сегодня не надо.

Он взял со стула своё пальто.

— Одевайся.

— Что?

— Одевайся.

— Зачем?

— Пойдём во двор.

Денис посмотрел на него так, будто решил, что ослышался.

— Пап, сейчас ночь.

— Рождество.

— Мне двадцать два.

— Я знаю.

— И что мы будем делать во дворе?

Отец посмотрел на него совершенно серьёзно.

— Кататься.

Оливия не выдержала и тихо рассмеялась.

Денис повернулся к ней.

— Не смейся.

— Я не смеюсь.

— Смеёшься.

— Немного.

Отец уже шёл к двери.

— Петр Иванович принесите нам санки Дениса!

Денис застыл.

— Какие санки?

Отец обернулся.

— Твои.

Через десять минут они стояли во дворе.

Снег продолжал падать.

Мягкий.

Пушистый.

Почти сказочный.

Дворецкий вынес санки.

Деревянные.

Красные.

Почти новые.

Денис смотрел на них молча.

Оливия стояла чуть в стороне, кутаясь в шарф и не решаясь вмешиваться.

— Садись, — сказал отец.

Денис медленно повернул к нему голову.

— Пап...

— Садись.

— Это смешно.

— Да.

Отец кивнул.

— Очень.

Денис усмехнулся, но в этой усмешке было что-то растерянное.

— Люди увидят.

— Пусть.

Он взял верёвку в руку.

И вдруг сказал уже тише:

— Я на двадцать два года опоздал.

Снег падал между ними.

Крупный.

Медленный.

Беззвучный.

Денис долго смотрел на отца.

Потом неожиданно сел на санки.

Неловко.

Слишком взрослый для них.

Слишком высокий.

Слишком серьёзный.

Оливия закрыла рот рукой, чтобы не засмеяться и не заплакать одновременно.

Отец взялся за верёвку.

Пошёл вперёд.

Сначала медленно.

Потом чуть быстрее.

Санки заскользили по снегу.

Денис сидел на них, слегка согнув колени, и вдруг рассмеялся.

Настоящим, открытым смехом.

Совсем мальчишеским.

Оливия никогда не слышала у него такого смеха.

Никогда.

И отец, не оборачиваясь, тоже улыбнулся.

Но Оливия это увидела.

По плечам.

По тому, как он чуть ниже опустил голову.

По тому, как крепче сжал верёвку.

Он вёз по заснеженному московскому двору не взрослого сына.

Он вёз маленького мальчика, которого так и не успел покатать на санках.

Они сделали круг.

Потом второй.

На третьем Денис уже смеялся и говорил:

— Всё, пап, хватит.

— Нет.

— Люди правда смотрят.

— Им тоже полезно.

— Что именно?

— Видеть, как взрослые мужчины иногда ведут себя разумно.

Оливия засмеялась.

Отец подвёл санки к горке.

— Нет, — сказал Денис сразу.

— Да.

— Я туда не полезу.

— Полезешь.

— Мне двадцать два.

— Ты уже говорил.

— Пап.

— Денис.

Они посмотрели друг на друга.

Денис первым отвёл взгляд.

— Ты невозможный человек.

— Знаю.

Через минуту они уже стояли наверху маленькой горки.

Денис сел на санки.

Отец придержал их за спинку.

На секунду его ладонь легла сыну на плечо.

Крепко.

По-отцовски.

Так, как, может быть, не ложилась много лет.

— Готов? — спросил он.

Денис помолчал.

Потом тихо сказал:

— Да.

Отец отпустил.

Санки поехали вниз.

Неуклюже.

Быстро.

Со скрипом.

Денис съехал, чуть не перевернулся у самого конца, вскочил на ноги весь в снегу и рассмеялся так, что Оливия уже не выдержала и тоже начала смеяться.

— Великолепно, — сказала она. — Я видела всё.

— Ты никому об этом не расскажешь.

— Уже поздно. Я запомнила.

— Это шантаж?

— Это память.

Денис подошёл к ней, стряхивая снег с пальто.

Шарф, который она связала, всё ещё был у него на шее.

Немного сбился.

Немного покрылся снегом.

И выглядел на нём так, будто всегда там был.

Отец смотрел на них с расстояния.

И в груди у него поднималось чувство, с которым он уже почти не умел обращаться.

Счастье.

Запоздалое.

Неполное.

С острым краем боли.

Но всё-таки счастье.

Когда они вернулись в дом, Оливия помогла убрать чашки.

Денис остался в гостиной, рассматривая коробку с игрушками.

Он ничего не говорил.

Только снова и снова брал в руки то самолёт, то медведя, то маленького деревянного паровозика.

Отец стоял на кухне у окна.

Оливия мыла чашку.

Потом осторожно сказала:

— Он очень счастлив.

Отец не сразу ответил.

— Я видел.

Она вытерла чашку полотенцем.

— Вы сделали ему очень дорогой подарок.

Он усмехнулся.

Без радости.

— Дорогие подарки я делал ему всю жизнь.

Оливия подняла глаза.

— А сегодня?

Он посмотрел в окно.

За стеклом снег продолжал падать на тёмный двор.

— А сегодня попытался вернуть то, что нельзя вернуть.

Она молчала.

Он тоже.

Потом отец вдруг сказал:

— Я виноват не только перед Денисом.

Оливия подняла глаза.

Отец долго смотрел в окно.

И только потом произнёс:

— У него есть брат.

Он замолчал.

Словно само слово далось ему с трудом.

— Дима.

Имя прозвучало тихо.

Почти осторожно.

Будто он много лет носил его внутри и боялся выпустить наружу.

— Я разлучил их, — сказал он. — Дениса с матерью. Дениса с братом. Диму — со мной.

Он устало усмехнулся.

— Думал, управляю судьбой. А на самом деле просто ломал её тем, кого любил.

Оливия сжала полотенце в руках.

— Вы можете всё исправить.

— Всё — нет.

Он посмотрел в сторону гостиной, где Денис молча рассматривал старые игрушки.

— Но, может быть, хоть что-то ещё успею.

Оливия молчала.

— Денис думает, что я никогда его не любил.

— А вы?

Отец медленно повернулся к ней.

В его взгляде не было обиды.

Только правда.

Тяжёлая.

Поздняя.

— Я любил его так, как умел.

Он снова посмотрел в окно.

— Плохо умел.

Оливия не знала, что ответить.

Иногда слова действительно были лишними.

— Я думал, если сделаю его сильным, он выживет, — продолжил отец. — Если не дам ему раскиснуть, если научу держать удар, если заберу у него слабость...

Он усмехнулся совсем тихо.

— Только потом оказалось, что вместе со слабостью можно забрать у ребёнка и детство.

Оливия почувствовала, как у неё защипало глаза.

— Он вас любит.

— Знаю.

— И очень боится.

Отец медленно закрыл глаза.

Эта фраза ударила точнее, чем она хотела.

— Знаю.

Оливия сразу пожалела, что сказала.

— Простите.

— Не надо.

Он открыл глаза.

— Правду не нужно извинять.

Из гостиной донёсся голос Дениса:

— Лёка?

— Я здесь!

Отец посмотрел на неё внимательнее.

— Лёка?

Оливия смутилась.

— Он иногда так меня называет.

— Хорошо.

— Что хорошо?

Отец едва заметно улыбнулся.

— Значит, ты уже своя.

Оливия опустила глаза.

И вдруг поняла, что ей хочется плакать.

Не от грусти.

От того, что в этом доме, полном молчании, боли и недосказанной любви, её вдруг действительно приняли.

Позже, когда они уже собирались уходить, отец задержал Дениса в холле.

Оливия стояла чуть дальше, застёгивая пальто, делая вид, что не слышит.

Отец поправил воротник сына.

Движение было коротким.

Немного неловким.

Денис замер.

— Пап...

— Стой ровно.

Денис вдруг усмехнулся.

— Мне снова пять?

Отец посмотрел ему в глаза.

— Сегодня можно.

Они оба замолчали.

Потом отец сказал:

— Береги её.

Денис посмотрел в сторону Оливии.

Та делала вид, что занята пуговицей.

— Берегу.

— Нет.

Отец покачал головой.

— Не так, как вещь, которую боишься потерять.

Денис нахмурился.

— А как?

Отец ответил не сразу.

— Как человека, которому нужно дать свободу, чтобы он захотел остаться.

Эти слова повисли между ними.

Тихие.

Важные.

Слишком взрослые для рождественского вечера.

Денис долго смотрел на отца.

Потом кивнул.

— Хорошо.

Отец положил ладонь ему на плечо.

Всего на секунду.

Но Денис почувствовал это так остро, будто ждал этого прикосновения всю жизнь.

— Ты стал хорошим человеком, — сказал отец.

Денис не сразу понял, что услышал.

— Что?

Отец уже убирал руку.

— Ничего.

— Пап.

Тот посмотрел на него.

И повторил спокойнее:

— Ты стал хорошим человеком.

Денис молчал.

Оливия стояла в стороне и видела, как лицо его осталось почти неподвижным.

Но глаза...

Глаза выдали всё.

Отец отвернулся первым.

— Идите. Поздно.

Они вышли на улицу.

Снег всё ещё шёл.

Москва была тихой и светлой.

Они долго шли молча.

Денис держал в руках деревянную коробку.

На шее у него был её тёмно-синий шарф.

Оливия несла дневник, прижимая его к груди.

— Он тебя любит, — сказала она наконец.

Денис не ответил.

— Денис.

Он остановился.

Смотрел на снег.

На свет фонаря.

На следы от санок, которые ещё оставались во дворе.

Потом тихо сказал:

— Я знаю.

Но голос его дрогнул.

Совсем чуть-чуть.

Оливия взяла его за руку.

Он сжал её пальцы.

— Просто я не знал, что это может выглядеть так.

Она прижалась к его плечу.

— Как?

Он посмотрел на окна дома.

На тёплый свет за шторами.

На силуэт отца, который стоял у окна и смотрел им вслед.

— Как будто меня всё-таки ждали.

Оливия ничего не сказала.

Только крепче обняла его руку.

Потому что иногда счастье бывает таким хрупким, что его страшно назвать вслух.

А в доме наверху отец ещё долго стоял у окна.

Смотрел, как сын и рыжеволосая девушка уходят по заснеженному двору.

Смотрел, пока они не исчезли за поворотом.

Потом медленно положил ладонь на стекло.

И впервые за много лет позволил себе улыбнуться без горечи.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Кому — он и сам не знал.

Богу.

Судьбе.

Этой девочке, которая вернула его сыну смех.

Или самому сыну, который всё-таки пришёл.

В гостиной тихо горела ёлка.

На столе лежала раскрытая книга с вишнёвыми лепестками.

В серванте осталась пустая полка, где столько лет стояла коробка с непрожитым детством.

А на полу, возле кресла, лежала маленькая деревянная игрушка — паровозик, который Денис случайно забыл забрать.

Отец поднял его.

Долго держал в ладони.

Потом аккуратно поставил под ёлку.

Чтобы в следующий раз, когда сын снова придёт, он увидел:

детство всё ещё ждёт его.

Пусть поздно.

Пусть ненадолго.

Но ждёт.

Глава 26

Киевская весна

Время пронеслось незаметно.

Дни до отъезда исчезли так быстро, словно сама зима торопилась уступить место весне. Москва уже начинала меняться. Снег у обочин потемнел, стал рыхлым, тяжёлым, по краям тротуаров блестела талая вода, а в воздухе всё чаще появлялся тот тонкий запах сырости, который бывает только в начале марта.