Маятник Судьбы. Осень жизни

На утверждение судьи я попытался возразить:

— Ваша честь, заявление составлял профессиональный адвокат. И то, что в нём указаны и материальный, и моральный ущерб вместе, — не вина моей супруги.

Далее я продолжил:

— Я был на месте работы водителя «Газели»: там то же самое руководство, что и было до аварии. А буковку «М» они добавили умышленно — чтобы не нести ответственности по искам.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями, и добавил:

— Кроме того, предъявить претензии лично к водителю «Газели» мы вполне имеем право. Он признан виновным Родниковским судом, который рассматривал уголовное дело по существу, и осуждён к условной мере наказания. В приговоре чётко указано: иски о компенсации причинённого вреда супруга должна предъявить в гражданском порядке — что мы и сделали. Вы не можете отказать нам в рассмотрении заявления.

Судьи, как известно, страшно не любят, когда их пытаются «учить», — и Фёдоров не являлся исключением. Он на повышенных тонах почти дословно повторил свои прежние утверждения. Я ответил максимально спокойно, стараясь сохранить выдержку:

— Ваша честь, а почему вы кричите на меня? Два года рассматривала моё уголовное дело лучшая судья областного суда — Андреева‑Струнина. И она ни разу не позволила себе подобных интонаций.

Следует отметить, что наше дело было на слуху во всех судах области — как и моя фамилия.

Фёдоров как‑то странно поглядел на меня и спросил:

— Так это вы?

Я с лёгкой улыбкой произнёс:

— Не знаю, что вы имеете в виду, спрашивая «Это вы?», но да — это действительно я.

Интонация «служителя Фемиды» мгновенно изменилась. Из высокомерного судьи он в мгновение ока превратился в нашего союзника: подробно разъяснил, что необходимо исправить в заявлении, — и тут же принял его к рассмотрению. Решением Фрунзенского суда моей супруге была присуждена весьма значительная сумма компенсации. Перед прощанием подобревший страж правосудия дал нам полезный совет:

— Когда виновный выплатит вам полную сумму, обратитесь ко мне ещё раз с заявлением на её перерасчёт с учётом инфляции. Я произведу индексацию — и вы получите дополнительные деньги.

Я коротко ответил:

— Спасибо.

Мы с женой покинули кабинет — поначалу не слишком гостеприимный, но в итоге принёсший нам долгожданную справедливость.

А вот хозяину бильярдной я не смог отказать — решил «вспомнить старое». Благо опыт работы с должниками у меня накопился огромный. Суть дела оказалась следующей. Некто Дмитрий Лебедев занял порядка восьмисот тысяч российских рублей на коммерческие нужды, но возвращать деньги в оговорённые сроки — и даже много позже — не спешил. Дмитрий меня знал, поэтому к убедительной просьбе вернуть долг владельцу бильярдной, где «я проводил дни и ночи», отнёсся со всей ответственностью. Он отдал всё, что должен по расписке, — и даже с процентами. Правда, не рублями и копейками, а каменным двухэтажным зданием, которое оказалось в его собственности. Благодарность кредитора оказалась настолько весомой в рублёвом эквиваленте, что и я, и Фурсаев — который, конечно же, «был в доле» — остались вполне довольны.

Видимо, у нашего временного работодателя всё‑таки имелись свои понятия чести. Не зря американский писатель‑мыслитель Эрнест Хемингуэй (1899–1961) утверждал: «Существует понятие чести среди карманных воров и понятие чести среди шлюх. Всё дело в том, что применяются различные мерки». Наверное, так оно и есть… Мы тогда подумали, что хозяин «Веги» теперь нам обязан «по гроб жизни», и рассчитывали на определённые преференции в его заведении. Но подобные вещи характерны далеко не для всех. Чтобы не быть голословным, приведу пример неблагодарности. Произошло это, незначительное, на первый взгляд, событие в 2010 или 2011 году — перед самым любимым праздником россиян, Новым годом.

Один из ведущих бильярдистов города, Алексей Репин, выиграл приличную сумму у своих соперников. В качестве компенсации некоего морального ущерба он предложил угостить присутствующих шампанским. Кто же откажется от «халявы», особенно накануне праздника? Алексей купил пять бутылок шипучего напитка в магазине поблизости — он принадлежал тому же коммерсанту, владельцу бильярдной. Занёс бутылки туда, где человек десять азартно гоняли шары по зелёному сукну, и произнёс:

— Парни, поскольку я сегодня неожиданно выиграл, хочу угостить вас шампанским в честь грядущего праздника!

Послышались радостные возгласы — правда, всего от пяти человек, остальные промолчали. Алексей обратился к женщине‑маркеру:

— Дай, пожалуйста, нам пять стаканчиков.

Видимо, он решил, что остальные бильярдисты просто не любят подобные напитки.

В зале присутствовал и хозяин заведения — он изволил ужинать за специально поставленным для него столиком. Услышав просьбу постоянного клиента, он резко бросил своей подчинённой:

— Ничего им не давай. Они шампанское должны покупать в баре при бильярдной.

За стойкой рядом с рабочим местом маркера действительно продавалось точно такое же шампанское — но в три раза дороже. Я, человек, помогавший вернуть крупный долг и рассчитывавший на какие‑то встречные жесты, внутренне «взорвался». Но внешне сохранил спокойствие: подошёл к хозяину и медленно, чётко произнёс:

— Скажите, правильно ли присутствующие вас поняли? Мы, купив шампанское в вашем магазине, должны там же приобрести и одноразовые стаканчики? Затем одеться, выйти на улицу, на мороз, там употребить напиток — не забыв бросить пустые бутылки и стаканчики в урну — и вернуться в бильярдную? Я всё верно обозначил?

— Абсолютно верно, — заявил неблагодарный гражданин.

Негодование присутствующих достигло предела — и я выразил его потоком отборных нецензурных слов. Хозяин заведения побоялся ответить: он знал мою горячность и сильный удар с обеих рук. В итоге просто позорно ретировался. Однако жизнь подобных людей ничему не учит. Вскоре произошёл ещё один неприглядный случай — и все любители шаров и зелёного сукна дружно покинули заведение. Навсегда. Но об этом — чуть позже…

А пока передо мной стояла другая, довольно сложная проблема… Задолго до нашего ареста, в 2003 году, на транспортной базе моего близкого знакомого Валентина Попруженко — кстати, тоже бывшего сотрудника милиции — случился пожар. В ночную смену рабочие предприятия решили похитить немного бензина из ангара, где хранилось топливо в больших цистернах. Они принесли с собой три двадцатилитровые канистры и вскрыли не слишком сложный замок. Один из них забрался на ёмкость, открыл крышку и с помощью предусмотрительно взятого шланга попытался слить легковоспламеняющуюся жидкость в принесённую тару. Но в абсолютной темноте справиться с этим оказалось непросто. И горе‑работник не придумал ничего лучше, чем подсветить себе зажигалкой. Стало светло… даже слишком светло.

Бабахнуло так, что грохот был слышен за версту. Незадачливые похитители оказались в местной поликлинике с серьёзными ожогами. Не выходя из больницы, оба ушли из жизни — можно сказать, сгорели на производстве. Точнее, «сгорели на работе». Пострадали не только люди, но и огромные ёмкости, и само помещение. Чтобы помочь знакомому восстановить бизнес, я предложил ему одолжить миллион рублей. В то время это была весьма значительная сумма. Валентин с радостью принял предложение — условия займа оказались для него более чем приемлемыми. Однако, как говорится, легко занимать — сложно отдавать. Ведь берёшь чужое и на время, а отдаёшь своё и навсегда.

Не имея нужной суммы, Валентин сделал мне предложение, от которого я всё‑таки не смог отказаться:

— Давай мы тебе купим в кредит новую машину — Mercedes-Benz C 180 Kompressor. Он стоит дороже суммы долга — целых миллион триста тысяч рублей. Но нас с моей компаньонкой Мартиной вполне бы устроило такое погашение займа. Оплачивать кредит в банке, который мы возьмём на эти цели, небольшими суммами нам вполне по силам.

На тот момент у меня был старенький двухлитровый «Мерседес», 124‑й кузов. Не случайно эту модификацию считают легендой немецкого автопрома — машина мне очень нравилась. Но я подумал: новая всё же лучше старой… И согласился. Как оказалось, зря. Новое приобретение и в подмётки не годится легенде немецкого автопрома.

А посидев в СИЗО, я быстро понял: ни старый, ни новый «Мерседес» там не нужен — и надолго. А у семьи деньги были на исходе. В очередном письме я предложил супруге через Попруженко и Мартину продать транспортное средство, а вырученные средства потратить на адвокатов и личные нужды. Мои предприимчивые заёмщики быстро нашли покупателя. Тот, согласно договору, отдал полную сумму. Но по каким‑то причинам до моей супруги дошли лишь 600 000 рублей. Видимо, моим знакомым не хватило порядочности — или возникли непредвиденные обстоятельства, помешавшие полностью погасить долг. Так по освобождении возникла непростая ситуация: нужно было вернуть свои законные рубли и копейки. В который раз невольно вспомнилась русская пословица: «Не делай добра — не получишь зла».

К этому моменту, кстати сказать, Валентин и Мартина «разбежались» в разные стороны — да ещё и со скандалом, с взаимными огромными претензиями. Ни тот, ни другая не хотели отдавать мне 700 000 рублей за машину: они рассчитывали, что я исчезну из их жизни навсегда. Многие знакомые и впрямь «пророчили» мне пожизненный срок. Бывшие компаньоны кивали друг на друга: мол, деньги должен вернуть не я, а он. При этом приводили прямо противоположные аргументы в свою пользу. В итоге Мартина каким‑то образом вышла на самого уважаемого человека в области — и это далеко не наш губернатор. После тяжёлых переговоров остатки долга взялся вернуть мой бывший коллега по работе в милиции — Валентин. Вскоре он выполнил свои обязательства, и я, наконец, получил на руки свои «кровные». Очевидно, за три с лишним года деньги значительно обесценились — с этим пришлось смириться. Но в тот момент я был рад и такому разрешению проблемы. Помимо появившихся финансов, самолюбие получило определённый стимул. Да и нужда, которая к тому времени изрядно поднадоела, немного поуспокоилась.

В тот самый час мой давний знакомый, Владимир Трофимов, уже не первый год, крепко стоявший на ногах в строительном деле, обратился ко мне с предложением: вложить все свободные средства в его предприятие. Мы знали друг друга с девяностых — долгие годы, проверенные временем, не дали мне ни единого повода усомниться в нём. Потому я, не колеблясь ни мгновения, доверил ему всё, что имел на тот момент. Судьба оказалась благосклонна: спустя несколько лет инвестиции принесли щедрую прибыль. Словно в подтверждение этого Шарль Режимансе (1877–1944), французский писатель, тонко подметил: «Мы приписываем судьбе все наши несчастья — и ни одного нашего успеха». К деньгам я никогда не относился как к идолу, видя в них лишь вынужденную необходимость, инструмент, а не цель. Потому ни суммы вложений, ни размеры прибыли или убытков не оставили в памяти глубоких следов — цифры растворились в потоке времени, как капли в реке.

Одно из любимых изречений, которое я пронёс через всю жизнь, звучит просто и твёрдо: «Я деньги на друзей никогда не променяю». Оно стало своего рода внутренним компасом, опорой в мире, где ценности порой теряют чёткие очертания. Не могу не вспомнить и мудрое слово Демокрита, философа древности, жившего почти за пятьсот лет до нашей эры: «Мы не столько нуждаемся в помощи друзей, сколько в уверенности, что мы её получим». Когда‑то эта мысль казалась мне абсолютной истиной. Но с годами та самая «уверенность» заметно пошатнулась: слишком много раз жизнь подбрасывала обратные примеры, слишком часто доверие встречало равнодушие. И всё же, несмотря на это, я продолжаю верить, что настоящая дружба — редкость, но она существует.

Глава 8. «Идет охота на волков, идет охота»…

За шестьсот лет до нашей эры древнегреческий реформатор Солон изрёк мудрое: «Законы подобны паутине: если в них попадётся бессильный и лёгкий, они выдержат, если большой — он разорвёт их и вырвется». Мы с друзьями, видимо, оказались для правоохранительных органов слишком «большими» — их сети нас не удержали. Год со дня освобождения — событие, без сомнения, радостное. Мы решили отметить его «с размахом» в баре «Вега». В маленьком городе утаить подобное практически невозможно, тем более от полиции: да и хозяин заведения, как оказалось, служил им информатором. «Значит, будет алкоголь, а как явное последствие — нетрезвые водители», — рассуждали стражи порядка. И, надо признать, в их логике был здравый смысл.

Польский поэт и философ Станислав Ежи Лец (1909–1966) однажды заметил: «Для лошадей и влюблённых сено пахнет по‑разному». Для нас, бывших сидельцев, намечался праздник, а для милиции — реализация оперативной информации. И подошли они к этому со всей серьёзностью: наметили целую операцию с привлечением сотрудников наружного наблюдения из областного УВД, чтобы поймать «харитоновских» — то есть меня и моих друзей. Наружное наблюдение — особая служба милиции. По указанию руководства она ведёт визуальное слежение за лицами, подозреваемыми в совершении или подготовке тяжких преступлений, предусмотренных Уголовным кодексом РФ. Следят целыми днями и даже сутками — пешком или на автомобиле, с видео фиксацией и применением современной техники. Выявляют связи, маршруты передвижения, возможных сообщников. Занятие не из дешёвых. Видимо, рассуждали правоохранители примерно так: «С паршивой овцы хоть шерсти клок» — и ради лишения прав кого‑то из нас нарушали собственные инструкции. Хотя это далеко не те задачи, ради которых создавалась эта служба. Но про эти намечавшиеся мероприятия я узнал гораздо позже.

18 сентября 2010 года мы пребывали в полном неведении о «вражьих замыслах». В тот день я ездил на «десятке» родного брата Андрея, который жил в Иванове. «Пятёркой» и «десяткой» я ласково называю «Ладу» пятой и десятой модели. Андрей купил подержанную машину для жены, но опасался, что той осенью и зимой она, не имея опыта вождения, может попасть в ДТП. Прекрасно понимая, что я буду рад лишней единице автотранспорта, брат по‑доброму предложил:

— Тебе, наверное, старенькой «пятёрки» не хватает. Возьми на осень и зиму мою «десятку», весной вернёшь, желательно в том же виде.

Мой ответ был предсказуем:

— Спасибо, брат, буду тебе крайне признателен. Только давай оформим доверенность на управление, а то за мной пристально «менты» наблюдают.

На братской «десятке» вишнёвого цвета я и приехал на тот импровизированный праздник. Выпил, не ожидая беды: от бара «Веги» до дома всего пара километров — по широкой асфальтированной дороге. Но, как на грех, Игорь Шамалов (псевдоним — прим. автора) обратился с просьбой:

— Володя, ты не довезёшь меня до дома? Я на такси денег не взял.

Как отказать человеку, с которым три с лишним года провёл в одном «санатории»? Я согласился…

Мы катили вдвоём, в сторону Томны, где собственно и проживал мой друг. Уже стемнело, но уличные фонари заливали улицы светом — видно всё как днём, заблудиться в родном городе было попросту невозможно. Хоть я и оказался слегка навеселе — и глаза, и весь организм, — но всё же заметил: сзади, словно привязанная, движется чёрная «Волга» гражданского образца. У меня чуйка на такие вещи — засады, погони, провокации — просто непревзойдённая. Я осторожно предупредил Гошу:

— По ходу, «менты» хвост за нами пустили. Прям чую — неприятности на горизонте…

Он в моих способностях не сомневался и тут же ответил:

— Высади меня, не доезжая до дома. А сам попробуй оторваться — «огородами».

Под «огородами» он имел в виду тёмные переулки и глухие улочки.

Как только друг вышел из машины, я дал по газам. Но оторваться не вышло. Петлял дворами, где, кажется, и лешего встретить — в порядке вещей, но «Волга» не отставала, упорно держа меня в поле зрения. Вскоре, как и следовало ожидать, раздался резкий звук полицейской сирены — он явно адресовался мне и как бы гласил: «Остановись и сдавайся, ты окружён, сопротивление бесполезно».

Передо мной в ста-ста пятидесяти метрах замерла раскрашенная машина ГАИ, а «гражданская Волга» тут же ловко «нырнула» в сторону — словно передала меня «тёпленького» из рук в руки.

Я остановился, но действовал быстро: выскочил из салона и даже успел захлопнуть дверь, поставив машину на сигнализацию. Этого гаишники кинешемского отдела УВД не успели заметить. Зато их взгляд упал на гражданина, который шёл мимо с абсолютно безразличным видом. Один из них окликнул меня по имени, отчеству и даже фамилии, но я шёл, как шёл, не реагируя на окрик. В голове пронеслось: «Они думают, что я сидел за рулём остановившейся перед ними „десятки“, а я делаю вид, будто они ошибаются». Тогда второй сотрудник, видимо, менее вежливый и компетентный, догнал меня сзади и попытался схватить за воротник осенней кожаной куртки. Между нами состоялся короткий диалог — сперва, на невербальном уровне:

— Ага, попался!

— Да хрен тебе!

Невольно, сам того не ожидая, я перехватил его руку на излом — хотя подобными приёмами никогда не владел — и уже чётко, вслух произнёс:

— Чего к пешеходам пристаёшь? Твоё место… — на языке вертелось грубое слово, но я сдержался и добавил: — …на дороге. Ты меня с кем‑то перепутал, а ещё и грубо хватаешь за воротник.

Видимо, мои аргументы показались сотруднику внутренних дел слишком убедительными. К тому же, испытывая нестерпимую боль, он мгновенно поумнел и отпустил меня. Я с достоинством, неспешно повернул за угол ближайшего дома — а затем рванул бегом что есть мочи к машинам такси, стоявшим неподалёку. Сам не ожидал от своего стокилограммового тела такой прыти. Владельцы машин «в клеточку» меня поняли и приняли. В конце концов, «враг» у нас был общий…

Быстро увезли меня от коварной милиции обратно — туда, где мои друзья продолжали вечеринку в баре «Вега». Но на сердце было неспокойно: оно билось в груди, словно накликивая беду. В висках стучало: «Оставил машину одну‑одиношеньку в каком‑то тёмном переулке… В салоне — ружьё и полный пакет документов, среди которых и разрешение на ношение огнестрельного оружия». Я подошёл к изрядно захмелевшему Фурсаеву. Он стоял у барной стойки и, казалось, размышлял о превратностях бытия. Не уловив тонкости его настроения, я выложил ему всё — про события, случившиеся двадцать минут назад. Фурсаев внимательно выслушал мой сбивчивый, темпераментный рассказ и в конце неожиданно обрадовал:

— Едем на такси к твоей машине. С «гайцами» я разберусь.

В тот момент я не задумался, как пьяный «харитоновский» Фурсаев собирается уладить дело с трезвыми сотрудниками милиции. Но выбора особого не было, а детали и тонкости этого, казалось бы, безнадёжного начинания я оставил за бортом своих размышлений. Пришлось заказать другое такси — то, что привезло меня в бар, уже уехало. Вскоре мы подкатили к «десятке» — она одиноко стояла во дворе дома в районе двадцать пятого магазина. Стоит, родимая, под сигнализацией, не взломанная «ментами‑беспредельщиками», и вокруг — ни души.

— Садись за руль, раз ты с гаишниками «на короткой ноге», — провокационно предложил я Сергею.

Он не отказался. Мы двинулись в сторону моего дома, явно превышая скорость. А что нам? Оба пьяные — «море по колено». Легкомысленно полагали: «Может, оно и не такое глубокое?» Ведь тот же мастер афоризмов Станислав Ежи Лец (1909–1966) утверждал, что «болото производит иногда впечатление глубины»…

Тем не менее, в районе посёлка «Чкаловский» я вдруг заметил тот самый автомобиль дорожной милиции — тот, что почти поймал меня по наводке дорогостоящей «наружки».

— Вон гаишники стоят, что меня ловили. Сейчас погонятся за нами, — упавшим голосом озвучил я свои вполне обоснованные опасения.

Но, видимо, плохо я знал своего друга… Далее произошли события, поистине необъяснимые. Фурсаев резко остановился и спокойно направился к машине ГАИ. Я приоткрыл окно, чтобы слышать, насколько безнадёжна наша ситуация. На всякий случай поднял глаза к тёмному небу: на нём сияли яркие звёзды, а красавец полумесяц при этом еще и хитро улыбался. В голове пронеслось: «А вдруг опять ночное небо через решётку придётся наблюдать? Напишут рапорток: мол, напал пьяный громила на сотрудника, руку повредил… И — „владимирский централ, ветер северный“… Принципов у нынешних полицейских практически ноль».

Между тем Фурсаев обратился к сотрудникам правоохранительных органов через открытое окно их служебного автомобиля:

— Вы видите, что я пьян?

— Видим, — ответили они почти хором. «Гайцов» было двое.

— Вы видите, что я машину друга перегоняю к нему в гараж? — нагло, как мне показалось, продолжил Фурсаев.

— Видим, — словно зачарованные, отозвались гаишники.

Завершая этот странный диалог, Сергей мягко и интеллигентно спросил:

— Ну, так я еду дальше?

В ответ — могильная тишина. Фурсаев спокойно сел за руль, и мы покатили. Я невольно обернулся — никто не гнался за нами. Вот это да! Мы загнали «десятку» в гараж. Я вызвал Сергею такси, и он уехал, оставив меня в полном замешательстве. Впоследствии я так и не решился спросить у своего приятеля о его непонятном всемогуществе. А, наверное, зря…

Хотелось бы всё разложить по полочкам — да так, чтобы каждый читатель ясно увидел картину происходящего. Я искренне поддерживаю борьбу с нетрезвыми водителями — двумя руками за! В том конкретном случае действительно поступил неосмотрительно и готов это признать. Но вот что настораживает… Кто обычно ловит таких нарушителей? Простые гаишники — на своих машинах, разрисованных, словно рождественские игрушки, с мигалками да сиренами. Они патрулируют улицы, стоят на постах, проводят рейды — работа привычная, понятная, нужная. А что имеем мы в нашем случае? Не рядовую проверку, а целую операцию: наружное наблюдение областного УВД, немалые бюджетные средства, затраченные, словно на поимку опасной банды. И ради чего? Ради пары нетрезвых водителей, решивших прокатиться после вечеринки?

В этом чудится нечто большее — неприкрытая месть, злоупотребление служебным положением. Словно кто‑то наверху решил: «А покажем‑ка мы этим „харитоновским“, кто тут главный!». И самое странное — вряд ли те самые «руководители» вообще знали меня лично. Но сам факт привлечения областного подразделения говорит сам за себя: нас уже считали преступниками. Почему? Да просто потому, что мы недавно ускользнули от уголовной ответственности в областном суде. А наша возможная невиновность? Её, похоже, даже не рассматривали. Но и это ещё не всё. Хорошо, допустим, оперативники правы. И что же? Они героически пытаются разоблачить некую хитрую, изворотливую группировку? Тогда каким путём они хотят этого добиться? Лишить нас водительских прав? Да, по решению суда так и сделают — на время или навсегда. Но разве это изобличит меня в чём‑то уголовно наказуемом? Разве покажет связи, раскроет планы, выведет на сообщников? Нет. Это просто лишит возможности сесть за руль. И всё. Ну, найму я водителя и какая им радость?

От таких мыслей во мне умирает последнее уважение к бывшим коллегам. А если добавить тот случай с Романом — сотрудником милиции, подосланным в бильярдную следить за мной, — картина становится совсем уж неприглядной. Что это, как не вопиющий непрофессионализм? И какая‑то странная, почти личная мстительность…

Порой невольно задумываюсь: ради чего я отдал двенадцать с лишним лет добросовестной службы в милиции? Большую часть из них — на руководящих должностях. На кого надеялся тогда, оставляя неприкрытой спину? Кому сам её прикрывал? Неужели вся эта система построена на самых низких человеческих качествах — на мстительности, на стремлении любой ценой показать свою власть, пусть даже самым подлым способом? Ну да Бог с ними… При всём при том, где бы то ни было, хороших и честных людей всегда больше, чем мерзавцев. Даже в полиции. И в этом — моя тихая, но твёрдая уверенность.

Однако и среди любителей бильярда произошли, можно сказать, заметные перемены. Вскоре хозяин бильярдной «Вега» совершил в отношении своих клиентов ещё несколько поступков, которые те сочли откровенно мерзкими. Видимо, не мог он иначе — словно выплёскивал наружу то, что копилось в нём годами. В итоге все игроки — а их было порядка пятнадцати человек — покинули заведение. Перебрались в «Шаровню», что в районе Главпочтамта, почти в самом центре города. Думали: ну вот, теперь‑то сможем спокойно проводить досуг. Но и тут не обошлось без приключений…