Зола и золото

Конец записи.

Я опустил телефон. Серёжа выругался сквозь зубы.

— Наших? Каких ещё наших?

— Тех, кого он предупредил. Тех, кто сейчас, возможно, уже чистит адрес на 3-й Амурской.

Я завёл мотор. Машина рванула с места.

— Звони участковому по тому району. Пусть встретит. Быстро.

Серёжа уже набирал номер. Я выжал педаль в пол. Мимо понеслись панельки Старого Кировска, грязный снег, облезлые тополя. В ушах ещё звучал голос Теплова — спокойный, тёплый, уверенный.

«Пока всё».

Что «пока»? Что он имел в виду? Что прячет?

Я гнал машину через Левый берег, и в голове крутилась только одна мысль.

Лидия Шепель знала про брошь. Знала про брата. Знала про Теплова. Исчезла за месяц до того, как исчез Олег. Слишком много совпадений. Слишком много людей, которые либо молчат, либо мертвы, либо рассыпаны пеплом по промзоне.

3-я Амурская встретила тишиной. Частный сектор — покосившиеся заборы, старые яблони, собачий лай где-то вдалеке. Дом номер 14 стоял в глубине участка. Окна заколочены. На двери — амбарный замок. Свежий. Я сорвал его ломиком из багажника.

Внутри было пусто. Ни мебели, ни вещей, ни следов. Только гулкое эхо от шагов по голым половицам.

И записка. Прибита гвоздём к дверному косяку изнутри. На клочке обёрточной бумаги, корявым почерком:

«Не ищите меня. Я уже мертва».

Я скомкал бумагу в кулаке. Серёжа стоял в дверях.

— Опоздали.

— Нет, — сказал я. — Она знала, что мы придём. И знала, что мы найдём записку.

— Тогда где она?

Я обвёл взглядом пустую комнату.

— Там, где Теплов не достанет. Или там, где он её уже достал.

Я развернулся и пошёл к машине. Участковый только подъезжал — молодой, запыхавшийся. Я кивнул ему и бросил на ходу:

— Дом опечатать. Никого не впускать. Это место преступления.

В машине я снова открыл «Ауру».

— Запрос. Все записи с камер в радиусе километра от хосписа «Тихая пристань» за последние сутки. Все лица. Все номера машин.

«Аура» ответила коротко:

— Принято. Ориентировочное время обработки — пятнадцать минут.

Серёжа сел рядом и захлопнул дверь.

— Думаешь, он её прячет?

— Я думаю, он знает, где она. И знает, где брошь. И знает, кто сжёг её брата.

— А мы?

— А мы — пока нет.

Я завёл двигатель. Солнце клонилось к закату. Над частным сектором висело серое небо. Где-то там, в особняке на Волочаевской, играл Шопен, и Аркадий Вениаминович Теплов поправлял очки и улыбался пациентам.

Тёплый. Обходительный. Спокойный.

Я вырулил на трассу и поехал в отдел. Нужно было думать. И готовить ордер на обыск.

Глава 5

«Аура» закончила обработку камер раньше, чем мы доехали до отдела.

На экране ноутбука выстроилась цепочка кадров. Чёрный седан «Тойота Камри», тонированный в круг. Выезд с Волочаевской в 01:47. Движение через Левый берег. Поворот на промзону в 02:12. Те же фары, тот же номер. Возвращение через сорок три минуты. Водитель за рулём — мужчина, высокий, в тёмном. Лицо скрыто, но осанка и разворот плеч узнаваемы. Я видел эту фигуру сегодня утром. Аркадий Вениаминович Теплов.

— За двое суток до находки, — сказал Серёжа, разворачивая карту. — Маршрут совпадает с дорогой к пекарне до метра.

Я молча смотрел на стоп-кадр. Теплов за рулём. Ночь. Промзона. Сорок три минуты — достаточно, чтобы выгрузить тело или проверить печь. Или достать брошь. Или сделать что-то ещё, чего я пока не понимал.

— Распечатай, — сказал я. — Все кадры. Хронологию. Привязку к карте.

Серёжа кивнул и уткнулся в ноутбук.

Я вышел в коридор. У окна курил Корнеев — подполковник редко выходил из кабинета, но сегодня, видимо, тоже не спалось. Он стряхнул пепел в жестяную банку и посмотрел на меня с прищуром.

— Ну?

— Нужен обыск. «Тихая пристань». Теплов.

— Основания?

— Ночной выезд в промзону за двое суток до находки останков. Маршрут совпадает. Связь с гримёром, которая хоронила брошь. Запись разговора — предупреждал кого-то о нашем визите. И ещё — я думаю, Лидия Шепель либо в хосписе, либо её там держали.

Корнеев докурил. Затушил бычок. Посмотрел в окно.

— Теплов — человек не последний. Попечительский совет, благотворительность, публикации в прессе. Если облажаемся — нам головы поотрывают.

— Я не облажаюсь.

Он помолчал. Потом кивнул.

— Пиши рапорт. Я завизирую. Судью я знаю — вопрос на час.

Через час у меня на руках было постановление. Ещё через сорок минут мы стояли у ворот «Тихой пристани» — я, Серёжа и двое оперативников из городского управления.

Дверь открыла та же девушка-администратор. Увидела меня, увидела людей за спиной — и отступила на шаг. Я молча положил перед ней постановление. Она пробежала глазами. Побледнела.

— Аркадий Вениаминович у себя?

— Да. Второй этаж.

Я поднимался по лестнице медленно. Пахло всё тем же — деревом, цветами, слабым раствором хлорамина. Из палаты слева доносился тихий кашель. В коридоре второго этажа стояла медсестра с лотком лекарств. Увидела нас и прижалась к стене.

Теплов вышел из кабинета сам. Видимо, услышал шаги.

— Майор? Что-то ещё?

Я протянул ему постановление. Он взял. Прочитал. Вернул.

— Обыск. Понимаю. Проходите.

Ни тени страха. Ни тени раздражения. Только лёгкая усталость — так устаёт человек, который много работает и привык к несправедливости. Я почти поверил.

— Серёжа, начинайте с первого этажа. Подвал, подсобки, гараж. Я — кабинет и второй этаж.

Оперативники рассредоточились. Теплов остался стоять в дверях кабинета. Я прошёл внутрь и начал с письменного стола.

Ящики. Папки. Бухгалтерия. Отчёты. Всё ровно, аккуратно, по датам. Ничего лишнего. Ничего подозрительного. Сейф в углу — открыт. Внутри уставные документы, гербовая печать, ключи от подвальных помещений.

— Где у вас комната персонала?

— Первый этаж, левое крыло.

— Комната отдыха пациентов?

— Там же.

Я спустился вниз. Оперативники уже осматривали подсобки. Серёжа стоял у двери в подвал.

— Вань. Тут закрыто.

— Ключи?

— У Теплова. Он сказал — склад медикаментов, доступа нет, сейфовая зона.

Я развернулся к лестнице.

— Теплов! Ключи от подвала.

Он спустился. Спокойно достал связку. Протянул мне.

— Пожалуйста. Только прошу аккуратнее — там дорогостоящие препараты.

Я открыл дверь. Лестница вниз. Бетонные ступени. Запах сырости и ещё чего-то — сладковатого, химического. Формалин? Я включил фонарь на телефоне.

Подвал был небольшим. Стеллажи с коробками. Холодильная камера для лекарств. Старая больничная кушетка, накрытая простынёй.

И ещё одна дверь. В дальнем углу. Металлическая, с кодовым замком.

— Что здесь?

— Электрощитовая, — ответил Теплов из-за спины. — И старая морозильная камера. Мы ей не пользуемся.

— Код?

Он назвал четыре цифры. Я ввёл. Замок пискнул. Дверь открылась.

Комната была метра три на четыре. Бетонные стены. Лампа дневного света под потолком. У стены — металлический стеллаж. На нём — картонные коробки. Я подошёл ближе.

В первой коробке — женская одежда. Блузка, юбка, туфли на низком каблуке. Размер небольшой. Во второй — косметичка, расчёска, упаковка женских витаминов. В третьей — документы. Паспорт. Трудовая книжка. Я раскрыл паспорт.

Лидия Романовна Шепель.

Я обернулся. Теплов стоял в дверях. Смотрел на меня всё с тем же выражением лёгкой усталости.

— Где она?

— Я не знаю.

— Её вещи здесь. Паспорт. Одежда. Она не могла уйти далеко без документов.

— Эти вещи она оставила, когда увольнялась из бюро. Сказала — заедет позже. Я сохранил. Она так и не заехала.

Я шагнул к нему.

— Аркадий Вениаминович. Её брата сожгли в печи. Её саму не могут найти три года. Брошь, которую она положила в гроб Гольдберга, оказалась в пепле. Вы были на кладбище. Вы были в промзоне. Вы мне сейчас расскажете всё. Или я закрою ваш хоспис и увезу вас в наручниках.

Теплов снял очки. Протёр. Надел.

— Майор, я понимаю ваши подозрения. Но я не убивал Олега Шепеля. Я не убивал Лидию. Я не знаю, как брошь оказалась в пепле. Я был на кладбище — потому что Марк Ефимович просил меня проследить, чтобы всё прошло достойно. Я был в промзоне — потому что там находится наш благотворительный склад. Мы храним там стройматериалы для ремонта хосписа. Я предупредил «наших» — потому что любой визит полиции нервирует пациентов и персонал.

Всё гладко. Слишком гладко.

— Склад? В заброшенной промзоне?

— Там аренда стоит копейки.

— А маршрут к пекарне — случайность?

— Пекарни я не знаю. Я ездил на склад.

Я повернулся к Серёже.

— Проверь склад. Прямо сейчас.

Серёжа кивнул и вышел. Я остался в маленькой бетонной комнате с коробками Лидии Шепель и Тепловым в дверях.

— Ещё что-нибудь? — спросил он.

— Да. Последний вопрос. Зачем Гольдберг завещал брошь хоспису и одновременно распорядился похоронить её с собой?

Теплов замер.

Впервые за весь разговор он не нашёлся с ответом сразу. Прошла секунда. Две. Три.

— Я не знал о втором распоряжении, — сказал он наконец. — Брошь должна была уйти фонду.

— Но не ушла.

— Как видите.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Между нами лежали вещи исчезнувшей женщины и ответ, которого я пока не знал.

— Я ещё вернусь, — сказал я. — Очень скоро.

— Я буду ждать.

Я вышел из подвала. В холле меня догнал Серёжа.

— Склад реален. Аренда оформлена на фонд. Документы чистые. Там действительно стройматериалы — доски, цемент, краска. Но, Вань... от склада до пекарни — двести метров.

Я кивнул. Этого было достаточно. Пока — только подозрение. Но скоро я превращу его в доказательство.

В машине я открыл ноутбук. «Аура» выбросила новую строку:

— Капитан. Сопоставление данных завершено. За последние семь лет через хоспис «Тихая пристань» прошли четверо пациентов, чьи останки позже находили в разных точках Омской области. Все — с термическими повреждениями. Все — неопознанные на момент обнаружения. При каждом найдено золотое украшение: кольцо, цепочка, запонка, брошь.

Я закрыл глаза. Четверо. Четыре тела. Четыре украшения. Одна печь. Один человек.

Глава 6

До утра я не спал.

В кабинете горела настольная лампа. На столе — четыре папки. Четыре неопознанных тела, найденных в разных точках области за последние семь лет. Серёжа уехал домой около трёх ночи. Я остался.

Первое тело. Октябрь 2019 года. Котлован на окраине Кормиловки. Фрагменты костей, термические повреждения. Золотое кольцо — мужское, 585-я проба, гравировка внутри: «В. С. от мамы». Личность не установлена на тот момент.

Второе. Май 2021-го. Лесополоса в районе Сыропятского. Останки в полиэтиленовом мешке. Золотая цепочка с крестиком. Женская. Не опознана.

Третье. Сентябрь 2022-го. Дачный массив в Черёмушках. Костные фрагменты в бочке из-под солярки. Запонка. Мужская, с монограммой «А. К.».

Четвёртое — Шепель. Пекарня. Брошь.

Я разложил фотографии вещдоков в ряд. Кольцо. Цепочка. Запонка. Брошь. Четыре золотых предмета. Четыре покойника. И одно связующее звено — хоспис «Тихая пристань».

— «Аура». Перекрёстный анализ. Пациенты хосписа, умершие или выписанные в неустановленном направлении за периоды, предшествующие обнаружению каждого тела.

Ответ пришёл через минуту.

— Совпадения по всем четырём случаям. Пациенты: Крайнов В. С., 1953–2019. Сомова Е. Л., 1961–2021. Кривицкий А. Н., 1957–2022. Шепель О. Р., 1968–2023. Все — пациенты хосписа «Тихая пристань» в последние месяцы жизни. Все — одинокие. Все — без близких родственников. Все оформили завещания в пользу фонда за две-три недели до исчезновения. Нотариус — Зуева Тамара Сергеевна.

Та самая Зуева, что оформляла завещание Гольдберга.

Я откинулся на спинку стула. Четыре человека. Четыре завещания. Один нотариус. И один директор хосписа, который получал имущество после смерти подопечных.

— Суммарная стоимость унаследованного фондом имущества, — напечатал я.

— Ориентировочно: 18 миллионов рублей. Квартиры, земельные участки, ювелирные изделия, банковские вклады.

Восемнадцать миллионов. За семь лет. И четыре трупа.

Я закрыл глаза. Перед внутренним взором встал Теплов — седой, сухощавый, с мягкой улыбкой. «Мы помогаем людям. Это открытая организация». Он говорил это, глядя мне в глаза, пока в подвале лежали вещи женщины, которую три года считали пропавшей без вести.

За окном начало сереть. Я налил себе чай — холодный, с утра забыл выпить. Сделал глоток. Поморщился. Потом набрал Серёжу.

— Поднимайся. Едем к Зуевой.

— К нотариусу?

— Да. Она оформляла все завещания. Все четыре. И завещание Гольдберга тоже. Если кто и знает, как связаны брошь и хоспис, — это она.

— Через час буду.

Я положил трубку и потёр переносицу. Чай остыл окончательно. Мысль о том, что Теплов убивал одиноких людей ради квартир, не укладывалась в голове. Слишком мелко. Слишком примитивно. Бывший хирург, уважаемый человек, директор хосписа — и вдруг серийный убийца из-за недвижимости? Нет. Что-то не сходилось.

Я снова открыл «Ауру».

— Теплов А. В. Финансовый профиль. Доходы. Расходы. Счета.

Строки побежали по экрану.

— Заработная плата в хосписе: 45 000 рублей в месяц. Счёт в Сбербанке: остаток — 312 000 рублей. Кредитных обязательств нет. Имущество: квартира в Омске, 62 кв. м. Автомобиль «Тойота Камри», 2018 года выпуска. Зарубежных счетов не обнаружено.

Я перечитал. Сорок пять тысяч в месяц. Остаток на счету — триста двенадцать. Никаких миллионов. Никакой роскоши. Восемнадцать миллионов, унаследованных фондом, не осели у Теплова лично.

Тогда куда они ушли?

Серёжа приехал без пятнадцати семь. С двумя стаканами кофе. Один протянул мне.

— Ты вообще спал?

— Нет. Поехали.

Дом нотариуса Зуевой находился на улице Масленникова — сталинка с высокими потолками и лепниной. Подъезд чистый, консьержка на месте. Я показал удостоверение.

— Тамара Сергеевна дома?

— Не выходила со вчерашнего вечера. А что случилось?

Я не ответил. Поднялся на третий этаж. Дверь квартиры номер двенадцать была приоткрыта. Изнутри тянуло холодом.

Я отвёл дверь носком ботинка.

Тамара Сергеевна Зуева сидела в кресле у окна. Голова запрокинута. Руки свешены. На журнальном столике перед ней — пустая упаковка снотворного, стакан воды и конверт. На конверте — моя фамилия.

Я надел перчатки. Подошёл ближе. Тело уже окоченело. Смерть наступила, по всей видимости, вчера вечером. Часов через пять после того, как Теплов позвонил своим и сказал: «Предупреди наших».

Я взял конверт. Вскрыл.

Внутри — ключ от банковской ячейки. С биркой: «Омск-Центральный, ячейка 147». И записка. Три слова, написанные тем же почерком, что и в завещаниях:

«Он не тот».

Я перевернул листок. С обратной стороны — ничего. Только три слова.

— Серёжа. Вызывай бригаду.

Он уже набирал номер. Я стоял над телом и смотрел на ключ в своей ладони.

«Он не тот».

Кто — «он»? Теплов? Но Зуева работала с ним семь лет. Она знала его лучше многих. Если она хотела предупредить меня — значит, боялась не просто разоблачения. Она боялась чего-то, что было больше самого Теплова.