Зола и золото

Инна Проскуряк

Зола и золото

Пролог

Огонь не торопился.

Печь в заброшенной пекарне на окраине Омска не топили лет пятнадцать. Кирпичная кладка пошла трещинами, заслонка проржавела насквозь. Место было глухое — промзона, вымершая ещё в нулевые, когда закрылся последний цех. Сюда не заезжали ни патрули, ни случайные собачники. Только ветер с Иртыша гнал по бетонным плитам сухую полынь.

Он выбрал ночь со вторника на среду. Самую тихую. Самую безлунную.

Фургон с выключенными фарами встал у задней стены пекарни в 2:14. Камера на столбе через дорогу не работала — заклеена чёрной изолентой ещё за двое суток до этого. Движения точные, выверенные. Ни одного лишнего жеста.

Тело перетащил в цех за четыре минуты. Мешок из плотного полиэтилена, строительный, армированный. Внутри — сто двадцать килограммов мёртвого веса, но он не надорвался. Дышал ровно. Пульс не частил.

Дрова он привёз с собой. Сухие берёзовые поленья, колотые, уложенные аккуратными рядами. Поверх — три канистры солярки. Не бензина — бензин выгорает слишком быстро, даёт копоть, но не тот жар. А ему нужен был жар. Долгий, ровный, промышленный.

Печь приняла тело как старый голодный зверь.

Он закрыл заслонку не до конца — оставил щель для тяги. Огонь загудел низко, басовито, словно где-то под землёй проснулся механизм. В цехе запахло палёной известью и сладковатым дымом. Через сорок минут температура внутри печи достигла девятисот градусов.

Он ждал.

Сидел на перевёрнутом ящике в десяти метрах от печи, сложив руки на коленях. Высокий, сухощавый, в тёмной спецовке, с хирургической маской на лице. На руках — плотные перчатки, хотя надобности в них уже не было. Привычка. Двадцать лет в операционной не вытравишь за один вечер.

В 5:47 он поднялся. Заглянул в щель заслонки. То, что осталось, его удовлетворило.

Золу и фрагменты костей он ссыпал в два металлических контейнера. Остудил. Вывез на пустырь за пекарней, рассыпал тонким слоем, перемешал с песком и строительным мусором. К утру ветер сделает остальное.

Одного он не учёл.

Зубы не горят.

Спустя семь недель двое мальчишек с соседнего района залезли в заброшенную пекарню в поисках цветного металла. Нашли пепел. Нашли костяные фрагменты. Нашли спаянный в единый комок кусок золота — зубной мост на четыре единицы, с характерной насечкой по краю. Такую работу делают только в двух клиниках города.

А ещё нашли брошь.

Старинную, дореволюционной работы — золото, эмаль, крошечный рубин в центре цветка. Она лежала под слоем пепла, у самой стенки печи, почти нетронутая огнём. Словно кто-то положил её туда намеренно. Или обронил случайно. Или хотел, чтобы нашли.

Брошь была оплавлена только с одного края. Игла застёжки погнута. Но цветок уцелел.

Следователь, прибывший на место, долго вертел её в руках, пытаясь понять, как ювелирное украшение конца XIX века оказалось в пепле заброшенной омской пекарни.

Ответа у него не было.

Дело передали в отдел нераскрытых преступлений через двое суток.

Папка легла на стол майора Ивана Метростроева в пятницу, ровно в 9:15 утра.

Иван открыл её, пробежал глазами опись вещдоков, задержался на фотографии броши.

И выругался сквозь зубы.

Он знал эту вещь. Знал человека, которому она принадлежала. И знал, что этот человек умер несколько лет назад.

Глава 1

Заключение экспертизы принесли в понедельник.

Я сидел за столом и вертел в пальцах зубочистку. Папка лежала передо мной нераскрытая уже минут десять. Спешить было некуда. За окном гудело утро — дворники счищали снег с трансформаторной будки, где-то на Маркса сигналила пробка. В кабинете пахло пылью и остывшим чаем.

Я открыл папку.

Зубной мост опознали. Четырёхканальная конструкция, золото 750-й пробы. Изготовлена три года назад в частной клинике «Дент-Арт» на Магистральной. Пациент — Шепель Олег Романович, 1968 года рождения, бывший инженер-геодезист. Последние семь лет нигде не работал. Пропал без вести в августе 2023-го. Заявление подавала сестра из Новосибирска. Дело приостановили через полгода за отсутствием состава. Тела не было. Следов не было. Мотива не было.

Теперь тело появилось. Точнее, то, что от него осталось после девятисот градусов и трёх часов в кирпичной печи.

Я перелистнул страницу. Акт осмотра костных фрагментов. Множественные термические повреждения. ДНК не выделить. Идентификация — по зубному мосту и фрагменту нижней челюсти с характерным сколом коронки. Совпадение подтверждено стоматологической картой.

Шепель. Олег Романович.

Я отодвинул папку и потянулся к клавиатуре. «Аура» молчала — значок в углу экрана горел ровным синим. Ждала запроса.

— Данные на Шепеля Олега Романовича, — набрал я. — Криминальные связи, финансовые транзакции, биллинг за последние полгода перед исчезновением.

Ответ пришёл через четыре секунды. Сухие строки легли одна под другой.

Шепель О. Р. Не судим. К административной ответственности не привлекался. Последнее место работы — геодезическая партия № 4, уволен по сокращению в 2016-м. С 2017 по 2023 год — неофициальные заработки: частные замеры участков, межевание, консультации. Доход нерегулярный. Кредитов нет. Счета в трёх банках, суммарный остаток на момент исчезновения — 47 000 рублей.

Биллинг за последний месяц перед исчезновением: входящие — четыре номера. Два новосибирских, один местный, один московский. Исходящие — преимущественно сестре и в справочную службу.

— Московский номер, — напечатал я. — Кому принадлежит?

— На момент запроса номер не обслуживается. Зарегистрирован на ООО «Медицинские системы», ликвидированное в 2022 году.

Я потёр переносицу. Ликвидированное ООО, московский номер, инженер-геодезист без работы. Пока ничего не складывалось.

— Дальше, — напечатал я. — Брошь.

Я достал из папки фотографию. Крупный план, масштабная линейка. Золотой цветок с рубином в центре. Эмаль лепестков частично оплавлена. Игла застёжки погнута, но узор читается чётко. Дореволюционная работа. Такие вещи не валяются в пепле заброшенных пекарен случайно.

— Похожие изображения, антикварные аукционы, зарегистрированные коллекции, — напечатал я.

«Аура» молчала дольше обычного. Секунд десять. Потом выплюнула строку, от которой у меня похолодели пальцы.

— Совпадение с лотом № 47 аукциона «Сибирская старина», 2014 год. Продан в частную коллекцию Гольдберга Марка Ефимовича. Коллекция внесена в реестр Минкультуры. После смерти владельца в 2019 году захоронена вместе с ним на Западном кладбище согласно завещанию.

Я перечитал трижды.

Захоронена. Вместе с телом. В гробу. На глубине двух метров. Семь лет назад.

Я закрыл папку. Встал. Подошёл к окну. За трансформаторной будкой дворники закончили чистить снег и теперь курили, опершись на лопаты. Обычное утро. Обычный понедельник.

В дверь постучали.

— Открыто.

Вошёл Серёжа Гордеев. В гражданском — тёмная куртка, свитер под горло. С ноутбуком под мышкой. Вид собранный, взгляд цепкий. Уже не стажёр. Начальник отдела по борьбе с киберпреступностью. Но ко мне заходит без звонка.

— Привет. Ты просил пробить камеры по пекарне.

— Просил.

Он сел на стул, открыл ноутбук.

— Так вот. Ничего. Вообще. За две недели до находки и неделю после — ни одной машины в радиусе трёх кварталов. Кроме мусоровоза и двух фур хлебозавода. Те — с навигацией, маршруты чистые.

— Пешком?

— Пешком туда не ходят, Вань. Промзона мёртвая. Чтобы дойти до пекарни от ближайшей остановки, надо сорок минут по пустырю пилить. Зимой. С телом в мешке.

Я кивнул.

— Вывод?

Серёжа развернул ноутбук ко мне.

— Вывод — камеры там не работали. Вообще. На столбе у поворота — муляж. На проходной закрытого цеха — разбита за месяц до этого. На выезде с промзоны — висит, но архив за те числа затёрт. Случайно.

— Три камеры из трёх. Случайно.

— Именно.

Я вернулся за стол.

— Брошь видел?

— Нет.

Я протянул ему фотографию. Серёжа взял. Посмотрел. Присвистнул.

— Красивая. Старая?

— Дореволюционная. Похоронена вместе с владельцем на Западном кладбище семь лет назад.

Серёжа поднял глаза от снимка. Долго смотрел на меня. Потом на папку.

— То есть она лежала в гробу. А теперь лежит в пепле.

— Именно.

— И ты хочешь проверить могилу.

— Именно.

Он закрыл ноутбук.

— Дай угадаю. Сейчас поедем на кладбище?

Я поднялся. Снял с вешалки старую кожаную куртку.

— Сейчас поедем к Корнееву. Выбивать разрешение на эксгумацию. А потом — на кладбище.

Серёжа вздохнул и потянулся за курткой.

— Кофе хоть купим по дороге?

— Купим.

«Аура» мигнула синим. Новая строка легла на экран.

— Капитан. По времени захоронения Гольдберга М. Е. (07.11.2019) в регистрационной книге Западного кладбища зафиксирована отметка о присутствии постороннего лица. Имя не указано. Причина присутствия: «волеизъявление покойного».

Я замер у двери.

— Какое ещё постороннее лицо на собственных похоронах?

— Не установлено. Запись внесена со слов смотрителя кладбища. Смотритель уволен в 2020 году. Местонахождение неизвестно.

Серёжа присвистнул второй раз за утро.

— Это становится интересным.

Я ничего не ответил. Вышел в коридор.

За дверью гулко хлопнула входная дверь отдела. Где-то на первом этаже зазвонил телефон. Обычное утро.

Слишком обычное.

Глава 2

Корнеев разрешение подписал без лишних вопросов.

Я зашёл к нему в кабинет, положил папку на стол и изложил факты: зубной мост, брошь, могила, запись в кладбищенской книге. Подполковник выслушал молча. Пожевал губами. Потом взял ручку и поставил подпись на ходатайстве. Только спросил:

— Ты уверен, что хочешь это вскрывать?

— Нет. Но по-другому не проверишь.

— Ну смотри. Если там пусто — шуму будет много.

Я кивнул и вышел.

В машине Серёжа уже пил кофе. Мне взял чёрный, без сахара. Передал стаканчик молча. Я сделал глоток — горячий, обжигает. Хорошо.

Ехали на Западное кладбище через Левый берег. Мартовское солнце било в лобовое стекло, снег вдоль дороги осел и почернел. В салоне пахло кофе и сырой кожей куртки. Серёжа листал что-то в телефоне.

— Пробил я этого Гольдберга, — сказал он. — Марк Ефимович. Антиквар, коллекционер, оценщик. Работал с музеями, аукционами, частниками. Умер в восемьдесят четыре года. Диагноз — остановка сердца.

— Криминал?

— Никакого. Чист, как слеза младенца. Налоги платил, судимостей нет, жалоб нет.

— Наследники?

— Сын в Израиле, дочь в Питере. В Омск не приезжали после похорон.

Я допил кофе и смял стаканчик.

— А что за постороннее лицо на похоронах?

— Вот тут глухо. Смотритель уволен, новый не в курсе. Книгу я запросил, но там только строчка: по волеизъявлению покойного. Без фамилии.

— И без объяснений.

— Именно.

Кладбище встретило тишиной. Ворота открыты, аллеи расчищены, но посетителей никого. Март — не сезон для могил. Администратор, пожилой мужчина в вязаном жилете, долго читал разрешение, шевеля губами. Потом кивнул и повёл нас к дальнему сектору.

Могила Гольдберга оказалась ухоженной. Гранитный памятник, оградка, лавочка. На плите — имя, даты, эпитафия: «Истина в красоте». Я хмыкнул про себя. Красиво жил, красиво умер.

Рабочих вызвали через час. Двое крепких мужиков в спецовках. Молча сняли памятник, отодвинули плиту. Лопаты вошли в мёрзлую землю с хрустом.

Я стоял в стороне и смотрел. Серёжа курил у оградки. Холодный ветер гнал по аллее прошлогоднюю листву.

Вскрыли через сорок минут.

Гроб сохранился хорошо — дерево потемнело, но не прогнило. Крышку подняли осторожно, с четырёх сторон.

Внутри лежал покойник.

Марк Ефимович Гольдберг выглядел так, как и положено выглядеть телу, пролежавшему в земле семь лет. Чёрный костюм, белая рубашка, кипа на голове. Руки сложены на груди.

На левом лацкане пиджака не было броши.

Вместо неё — на том месте, где она должна была крепиться, — лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Пожелтевший, но целый.

Я надел перчатку. Достал лист. Развернул.

Текст от руки. Чёрная тушь. Почерк ровный, с наклоном влево. Всего одна строка:

«Она вернётся, когда пепел заговорит».

Серёжа заглянул через плечо. Присвистнул.

— Это что, блин, за пророчество?

Я промолчал. Сфотографировал лист на телефон. Положил в пакет для вещдоков. Потом наклонился к гробу и осмотрел лацкан пиджака. Следов броши не было. Ни прокола, ни потёртости. Либо её сняли до похорон, либо не клали вообще.

Либо Гольдберга похоронили без неё, а семь лет кто-то хранил тайну.

— Вань, — Серёжа тронул меня за плечо. — Гроб заколачивают?

— Да. Всё, что нужно, я взял.

Рабочие опустили крышку. Я отошёл к оградке и набрал «Ауру».

— Запрос. Список присутствовавших на похоронах Гольдберга М. Е. 7 ноября 2019 года.

Ответ пришёл почти мгновенно.

— Родственники: Гольдберг И. М. (сын), Гольдберг-Сорина Е. М. (дочь). Представители аукциона «Сибирская старина»: Кравченко А. П. Нотариус: Зуева Т. С. Дополнительно зафиксированы: Ассистент нотариуса — фамилия не указана. Представитель благотворительного фонда «Тихая пристань» — Теплов А. В.

Я замер.

— Теплов Аркадий Вениаминович, — уточнил я.

— Подтверждаю.

Я убрал телефон. Посмотрел на Серёжу.

— Теплов.

— Это который хоспис держит? Благотворительность, паллиативная помощь?

— Он самый.

— А он-то там каким боком?

Я не ответил. Потому что ответа у меня пока не было. Но что-то подсказывало: не случайным.

— Поехали.

— Куда?

— Сначала в отдел. Потом — в Тихую пристань.

Серёжа докурил и выбросил бычок в урну.

— Слушай, Вань. А что за строчка? «Когда пепел заговорит». Это что вообще значит?

Я сел в машину и захлопнул дверь.

— Это значит, что кто-то ждал, пока тело Шепеля сожгут в пекарне. И брошь появится на свет.

— Зачем?

— Вот это я и хочу спросить у Теплова.

Двигатель завёлся. Кладбище поплыло назад. В зеркале заднего вида рабочие ровняли землю над могилой.

Глава 3

Хоспис Тихая пристань располагался в бывшем купеческом особняке на улице Волочаевской. Двухэтажное здание из красного кирпича, высокие окна с белыми наличниками, кованый козырек над входом. Вокруг — старый сад, сейчас голый, но ухоженный: ровные дорожки, подстриженные кусты, скамейки под чехлами. Ничего общего с казёнными коробками, в которых обычно доживают свой век безнадёжные больные.

Я припарковался у ворот. Серёжа остался в машине — сказал, что пробьёт по своим каналам финансовые потоки фонда. Я не возражал. С такими, как Теплов, лучше разговаривать один на один. Меньше давления — больше откровенности.

Внутри пахло не больницей. Деревянный пол, натёртый мастикой. Светлые стены. На подоконниках — живые цветы в горшках. Где-то в глубине здания играла тихая музыка — кажется, Шопен. Я прошёл через холл к стойке администратора. Девушка в белом халате подняла глаза от монитора.

— Мне нужен Аркадий Вениаминович Теплов.

— Вы записаны?

— Майор Метростроев. Уголовный розыск.

Она моргнула. Рука потянулась к телефону. Через минуту я уже поднимался по лестнице на второй этаж.

Кабинет Теплова оказался угловым, с окнами в сад. Обстановка спартанская: стол, два стула, стеллаж с папками. На стене — дипломы в рамках, фотографии коллектива, благодарственные письма от родственников пациентов. Никакой роскоши. Никакой показухи.

Хозяин кабинета поднялся мне навстречу.

Аркадий Вениаминович Теплов. Шестьдесят два года. Бывший хирург областной больницы. Последние семь лет — директор и главный попечитель «Тихой пристани». Высокий, сухощавый. Седые волосы зачёсаны назад. Очки в тонкой металлической оправе. Рукопожатие крепкое, сухое, уверенное.

— Добрый день. Чем обязан?

Голос ровный, глубокий. Таким голосом хорошо успокаивать пациентов. Или читать лекции. Или говорить то, что ты хочешь, чтобы услышал собеседник.

Я сел без приглашения. Достал из папки фотографию броши, положил на стол.

— Вам знаком этот предмет?

Теплов взял снимок. Посмотрел. Вернул на стол.

— Да. Это брошь Марка Ефимовича Гольдберга.

— Откуда вы её знаете?

— Он завещал её фонду.

Пауза. За окном ветер качнул ветку яблони. Я ждал.

— Марк Ефимович был нашим попечителем, — продолжил Теплов, сняв очки и протерев стёкла платком. — Последние два года жизни он тяжело болел. Мы помогали с уходом. Он не хотел ложиться в больницу — говорил, что там умирают, а он хотел жить. Мы организовали паллиативную помощь на дому. Он был благодарен.

— Настолько благодарен, что завещал брошь?

— Настолько.

— Но броши в гробу не было.

Теплов надел очки. Посмотрел на меня внимательно. Без страха. Без раздражения. С интересом.

— Вы вскрывали могилу?

— Час назад. Вместо броши — записка. «Она вернётся, когда пепел заговорит». Вам это о чём-нибудь говорит?

Он помолчал. Потом покачал головой.

— Нет. Никогда не слышал.

— Почему вы присутствовали на похоронах?

— Марк Ефимович попросил. Сказал, что хочет видеть рядом людей, которым доверяет. Родственники? — он сделал паузу. — Родственники приехали на похороны и уехали сразу после. Я был тем, кто действительно знал его последние годы.

— И вы не знали, что брошь положили в гроб?

— Знал. Её должны были прикрепить к лацкану. Я сам видел, как это делали.

— Кто делал?

— Кто-то из сотрудников похоронного бюро. Кажется, женщина-гримёр.

— Значит, брошь была. А теперь её нет.

Теплов развёл руками.

— Этого я объяснить не могу.

Я достал вторую фотографию. Пепел в печи. Золотой зубной мост.

— Вам знаком этот человек? Шепель Олег Романович.

Теплов взял снимок. Всмотрелся. Вернул.

— Нет. Никогда о нём не слышал.

— Вы уволились из областной больницы в конце июля 2023 года. Шепель пропал без вести в начале августа того же года.

Теплов снял очки снова. На этот раз медленнее.

— Майор, я уволился из больницы за месяц до исчезновения этого человека. По собственному желанию. После двадцати лет хирургической практики. Устал. Решил заняться хосписом. Если вы ищете связь, её нет.

Я закрыл папку.

— Аркадий Вениаминович, я не ищу связь. Я её проверяю. Пока.

Я поднялся. Теплов остался сидеть. Смотрел на меня снизу вверх. Спокойный. Доброжелательный. Тёплый.

— Если будут ещё вопросы, я всегда здесь, — сказал он. — Мы помогаем людям. Это открытая организация.

— Я заметил.

Я вышел в коридор. Дверь закрылась мягко, без стука. В холле на первом этаже девушка-администратор поливала цветы. Шопен всё ещё играл.

В машине Серёжа оторвался от ноутбука.

— Ну что?

— Врёт.

— В чём?

— Не знаю пока. Но врёт. Слишком спокоен.

Я завёл двигатель. Серёжа захлопнул крышку ноутбука.

— У меня кое-что есть. По фонду. «Тихая пристань» зарегистрирована в марте 2017 года. Учредитель — Теплов А. В. Основной вид деятельности — паллиативная помощь. Но есть дополнительный: ритуальные услуги.

— Ритуальные услуги?

— Ага. Не напрямую. Через договор с похоронным бюро «Последний путь». То самое, которое хоронило Гольдберга.

Я вырулил на Волочаевскую. В зеркале заднего вида двухэтажный особняк из красного кирпича смотрел на меня пустыми окнами.

— И ещё, Вань. Я пробил сотрудников того бюро за 2019 год. Гримёра, который готовил тело Гольдберга, звали Лидия Романовна Шепель.

Я ударил по тормозам.

— Родственница?

— Сестра. Та самая, что подавала заявление об исчезновении Олега Шепеля в 2023-м.

Я развернул машину через сплошную.

— Едем в «Последний путь».

Глава 4

Похоронное бюро «Последний путь» располагалось на первом этаже пятиэтажки в районе Старого Кировска. Вывеска скромная — белые буквы на чёрном фоне. Жалюзи на окнах приспущены. У входа — стойка с пластиковыми венками. Я припарковался прямо на тротуаре и толкнул дверь.

Внутри пахло лавандой и дешёвым освежителем. Тесный холл. Диван, обитый дерматином. Стеклянная витрина с образцами гробов в миниатюре. На стене — лицензия, рамка с благодарственным письмом от районной администрации, икона.

Навстречу поднялся мужчина лет пятидесяти. Лысоватый, сутулый, в сером костюме с чёрным галстуком. На бейджике — «Сорокин В. П., директор».

— Добрый день. Вы по предварительной договорённости?

Я показал удостоверение.

— Майор Метростроев. Уголовный розыск. Вопросы по старому делу.

Сорокин моргнул. Потом кивнул на стул. Я сел. Серёжа встал у двери — не демонстративно, просто так вышло. Директор оценил расстановку и заметно напрягся.

— Какое дело?

— 2019 год. Похороны Гольдберга Марка Ефимовича.

— Помню. Дорогой был заказ. Гроб красного дерева, фурнитура латунная.

— Гримёра помните?

— Женщина. Фамилию сейчас не скажу.

— Шепель. Лидия Романовна.

Сорокин замер на секунду. Потом кивнул.

— Да. Лида. Работала у нас года четыре. Хороший мастер. Руки золотые.

— Когда она уволилась?

— В июне 2023-го.

— Почему?

Сорокин отвёл взгляд. Прошёлся по тесному холлу, поправил венок на стойке. Жест нервный, но сдержанный.

— Сказала, переезжает. Семейные обстоятельства.

— Она была сестрой Олега Шепеля?

— Да. Брат у неё был. Я его не знал. Она редко о нём говорила.

— Она что-нибудь рассказывала о похоронах Гольдберга?

Сорокин нахмурился.

— А что рассказывать? Обычные похороны. Еврейский обряд. Тело готовили здесь, потом везли на Западное кладбище. Лида делала грим. Я ей тогда ещё сказал: работай аккуратнее, покойник известный, родственники требовательные.

— Она справилась?

— Нареканий не было.

— Брошь на лацкане — вы видели?

— Брошь? — Он наморщил лоб. — Не помню. Какие-то украшения были, но чтобы запоминать... Майор, у нас по двадцать заказов в месяц.

Я достал фотографию.

— Эта.

Он взял снимок. Всмотрелся. Покачал головой.

— Не помню. Может, и была. Но я не ювелир.

— Лидия Шепель. Где она сейчас?

— Не знаю. Уволилась — и всё. Телефон отключён.

— Адрес у вас остался?

Сорокин замялся. Потом подошёл к картотеке в углу холла — старой, деревянной, с латунными ручками. Выдвинул ящик. Долго перебирал папки. Наконец достал личное дело.

— Вот. Последний адрес — частный сектор, улица 3-я Амурская, дом 14.

Я записал. Поднялся.

— Если вспомните что-то ещё — звоните.

Сорокин кивнул. На лбу у него выступила испарина. Серёжа открыл дверь и вышел первым.

В машине я закурил. Редко это делаю, но сейчас захотелось. Серёжа молча ждал, пока я выброшу окурок в окно.

— Что думаешь? — спросил он.

— Думаю, что Лидия Шепель положила брошь в гроб. А потом кто-то её оттуда забрал. И этот кто-то либо сама Лидия, либо Теплов.

— Либо оба.

— Либо оба, — согласился я.

Мой телефон мигнул. Синий значок. «Аура» выбросила новое сообщение — на этот раз голосовой файл. Я нажал воспроизведение.

Голос Теплова. Тихий, ровный, узнаваемый с первого слова.

— Да, они были здесь. Только что. Метростроев и оперативник из киберотдела. Задавали вопросы. Нет. Брошь предъявлял. Нет, я сказал — не знаю. Всё чисто. Да. Предупреди наших. Пока всё.