Ложная зона

Я отступаю первая, и он неуверенно идет следом. Судя по тяжелому, прерывистому звуку его шагов и тому, как он задерживается на долю секунды при каждом переносе веса, его колено чертовски сильно болит. Я толкаю дверь в комнату матери и ребенка — единственное место в этой кофейне, где есть щеколда и хоть какая-то приватность. Как только Астер переступает порог, я закрываю за ним дверь.

— Снимай штаны.

— Так сразу, милая? — хмыкает он, прислоняясь к стене и скрещивая руки на груди.

Его бицепсы натягивают ткань толстовки до предела, и комната кажется слишком маленькой для его габаритов.

— Мне нужно твое колено, Хартман. Твой член интересует меня не больше, чем последние сплетни гламурной жизни. — напоминаю я, включая кран и принимаясь тщательно мыть руки.

Я не решаюсь взглянуть на него даже через отражение в зеркале, боясь наткнуться на эту его понимающую ухмылку.

— Оо, так в пакет услуг еще входят и грязные разговорчики? — в его голосе слышится неприкрытое веселье.

— «Член» — это медицинский термин, описывающий половой орган, — чеканю я, не оборачиваясь. — А то, что ты пытаешься использовать его как аргумент в споре, лишь подтверждает твой пубертатный уровень развития.

— А как по-научному оправдываются приставания в туалете? — он начинает развязывать завязки на своих спортивных штанах, не прекращая сверлить взглядом мою спину.

— Ты хотел приватность — я тебе ее организовала, Астер. Мне нужно знать, что происходит с твоим коленом прямо сейчас.

— Так мы теперь близки настолько, что ты зовешь меня по имени? Куда же делась та показушная вежливость?

Я оборачиваюсь, прижимая локти к бокам. Пока я стелила одноразовую бумагу на низкую пеленальную скамейку и в последний раз дезинфицировала пальцы, воздух в комнате стал густым от его присутствия.

— Она испарилась, как только ты решил называть меня «милой». Снимай штаны и садись.

Астер делает шаг ближе, почти прижимая меня к раковине. Тепло, исходящее от него, сбивает настройки моего внутреннего компаса, и я почти физически ощущаю его мощь.

— Обычно я не люблю, когда мною командуют, милая. Но если ты продолжишь так настойчиво просить меня раздеться… я с радостью уступлю.

И он делает это — медленно, не сводя с меня вызывающего взгляда — спускает штаны до лодыжек. Когда он садится на низкую скамью, его лицо на мгновение искажается от вспышки боли: челюсти сжимаются так сильно, что на скулах перекатываются желваки, и он шумно выдыхает через нос. Его колено выглядит ужасно: отекшее, багровое, горячее даже на расстоянии.

Я тут же присаживаюсь на корточки, оказываясь между его разведенных ног. Но, прежде чем коснуться его — напоминаю правила:

— Я могу коснуться тебя, Хартман? — спрашиваю я, удерживая голос ровным, хотя близость его бедер к моему лицу заставляет сердце биться быстрее.

— Боишься, что я все же заявлю о приставаниях? — он криво усмехается, глядя на меня сверху вниз.

— Боюсь, что, если ты все же скажешь «да», я нажму куда-нибудь посильнее чисто «случайно».

— Оо, я буду чертовски рад, если ты коснешься меня, милая.

— Извращенец.

— Я бы назвал себя честным.

— Разве это не ты скрываешь от всей планеты, что еще чуть-чуть и твое колено взорвется?

— Милая, если ты не начнешь свою чертову пытку, стоя передо мной на коленях, боюсь, взорвется не только оно.

Я пропускаю его слова мимо ушей, напоминая себе, что он не первый и точно не последний профессиональный атлет, который пытается переплавить невыносимую физическую боль в раздражение и дешевый флирт. Это их защитный механизм — притворяться альфа-самцом, когда они даже встать не могут без посторонней помощи.

— Ты можешь коснуться меня, Джун, — тяжело выдыхает Астер, и вся его бравада на секунду осыпается, обнажая глухую, изматывающую усталость.

Поэтому я кладу пальцы на сустав, и его кожа под моими руками обжигает. Я начинаю пальпацию — мягко, но уверенно исследую границы отека, проверяя стабильность связок. Когда я слегка надавливаю на область мениска, Астер замирает. Его мышцы на бедре каменеют, становясь твердыми как сталь. Ситуация гораздо хуже, чем я думала. У него действительно теневой перелом и разрыв мениска — результат его жертвенного стиля игры. Три месяца назад против «Чикаго» он заблокировал собой шайбу на скорости 160 км/ч, и этот удар пришелся в колено, которое уже было изношено годами, и… сейчас он явно пытается просто закачать его мышцами, чтобы оно держалось на честном слове и обезболивающих до конца сезона.

При каждом моем нажатии Астер откидывает голову на кафельную стену позади него. Он закрывает глаза, его веки подрагивают, а челюсть сжата так, что кажется, зубы вот-вот треснут. Он не стонет, не просит остановиться, только его тяжелое, горячее дыхание задевает мои волосы, выдавая масштаб боли, которую он испытывает прямо сейчас. Напряжение между нами становится почти невыносимым — смесью профессиональной жалости и моей ярости на его безрассудство.

— Можешь одеваться, — заканчиваю я, поднимаясь с колен.

Я отворачиваюсь к раковине и снова мочу руки, стараясь смыть с кожи ощущение его жара и тяжелой пульсации больного сустава. Астер не двигается. Он застыл на этой узкой пеленальной скамье, его плечи тяжело вздымаются, а дыхание звучит прерывисто — он все еще пытается справиться с отголосками боли, которую я только что растревожила своими пальцами.

— Насколько все плохо? — его голос звучит так, будто он проглотил битое стекло.

— Хуже, чем я думала, — признаюсь я, глядя на свое бледное отражение в зеркале над раковиной. Я вытираю руки бумажным полотенцем, стараясь не смотреть на него. — Но какое тебе дело до мнения нелицензированного врача, Хартман?

— Я серьезно, Джун, — он наконец открывает глаза, и когда я оборачиваюсь, то вижу в них обжигающую ярость вперемешку с неприкрытой болью. — Мне нужно это исправить.

— Здесь нужна операция, Астер. А я не хирург и…

— Ну что-то же ты можешь сделать?! — почти рявкает он. — Макс сказал…

— У Максвелла была совершенно другая ситуация! — я разворачиваюсь к нему, не скрывая своего нарастающего раздражения. — Он закончил карьеру и мог позволить себе полноценное восстановление. А ты дотянул до последнего и все еще не в состоянии признать, что ты — человек, а не гребаная машина.

— Но я здесь, черт возьми! — он резко подается вперед, забыв о всех приличиях. — Я стою перед незнакомкой в туалете чертовой кофейни без гребанных штанов. Что еще мне сделать, чтобы ты начала творить свои чудеса?

— Я не творю чудес, Астер. Я врач, а не фея-крестная.

— В этот раз тебе придется ею стать, милая. Потому что у меня нет другого выхода.

— Это невозможно, — я качаю головой, чувствуя, как внутри все протестует против этой затеи. — Мы не сработаемся. Ты не умеешь подчиняться, а я не умею работать с теми, кто считает себя бессмертным.

— Ради карьеры я сделаю все, слышишь? Все.

Я фыркаю, скрещивая руки на груди и окидывая его скептическим взглядом.

— Все? Серьезно? Значит, ты готов отказаться от сахара, кофе и алкоголя? Готов к ежедневным трехчасовым физио-тренировкам, от которых тебя будет тошнить? К массажу, после которого мои пальцы будут в твоей крови, а ты будешь умолять меня остановиться?

— Если это мне поможет — да, — отрезает он.

В его взгляде появляется та самая фанатичная решимость, которая, вероятно, и сделала его капитаном: она давит, подчиняет и не оставляет места для сомнений.

— Это не спасет тебя от операции, Астер, — настаиваю я, делая шаг ближе, чтобы он почувствовал всю серьезность моих слов. — В лучшем случае ты доиграешь сезон и плей-офф. Но потом тебе все равно придется лечь под нож. Восстановление может занять меньше времени, если наша совместная работа пройдет эффективно, и…

— Хорошо. Если это не растянется на полгода — я готов на все.

Я молчу, лихорадочно взвешивая все «за» и «против», пока тишина в маленькой комнате становится оглушительной. Мое будущее, моя финансовая независимость и мечта о собственной клинике стоят на одной чаше весов, а на другой — его разбитое колено и шесть месяцев гарантированного ада. Шесть месяцев, чтобы приблизиться к своей цели, как никогда прежде.

— Ты читал условия моего контракта? — спрашиваю я, наконец нарушая молчание.

— Да, меня все устраивает. У меня есть гостевые комнаты, современный спортзал, и я закажу любое оборудование, которое ты назовешь, и… все расходы во время выездных игр так же на мне.

Он все еще сидит передо мной без штанов, возвышаясь надо мной даже в таком положении. В его взгляде — гремучая смесь из стальной решимости и едва уловимой, почти невозможной для такого человека мольбы. Он загнан в угол, и я — его последний шанс не сорваться в пропасть.

— Ну же, Джун, — его голос становится тише, приобретая опасную, вкрадчивую глубину, от которой по моей коже пробегает предательская дрожь. — Не заставляй меня вставать на колени и умолять тебя. Мы оба знаем, что сейчас я физически этого не потяну, особенно — когда я без штанов.

Я лишь тяжело выдыхаю, понимая, что точка невозврата пройдена.

— Я пришлю договор к полудню сегодняшнего дня, — я поднимаю на него глаза, вкладывая в свой взгляд всю строгость, на которую способна. — Как только подпишешь его — мы тут же начнем. Добро пожаловать в ад, Хартман.

Он кивает, провожая меня взглядом, когда я резко открываю дверь комнаты матери и ребенка и выхожу в полупустой зал кофейни, оставляя его одного в тишине холодного кафеля. Каждое мое движение кажется механическим. Я иду к выходу, и в голове живет только одна мысль: это чертовски плохая идея.

Обычно я работаю с теми, кто уже завязал со спортом, или с богачами, восстанавливающимися после аварий — с людьми, которым не нужно завтра выходить на лед и подставляться под удары, но… сейчас все иначе. Мой план по обретению свободы только что получил лицо, имя и фамилию — Астер Хартман. И я кожей чувствую, что эта сделка с дьяволом изменит мою жизнь навсегда.

Замах третий. Джун

So far so fake - Pierce the Veil

Я раскладываю вещи в гостевой спальне, стараясь игнорировать давящую пустоту этого места. Окна в пол открывают вид на город, но внутри царит холодный минимализм: слишком много свободного места и мало жизни. Я три дня не спала, вымеряя каждую минуту его графика, превращая его жизнь в схему, где каждый вдох теперь принадлежит мне. Официально я — «ассистент по лайфстайлу», и эта нелепая формулировка жжет горло всякий раз, когда я о ней вспоминаю. Моя докторская степень и лицензия физиотерапевта высшей категории пылятся в столе, пока я притворяюсь кем-то, у кого власти не больше, чем у личного стилиста.

Это все, что мне осталось после того, как моя репутация превратилась в пепел. Официально меня не лишили права практиковать — не смогли доказать вину — но в профессиональных кругах я теперь навсегда «та, что подставила Тайлера Рида». Теперь мои клиенты находят меня по сарафанному радио, шепотом передавая контакты того самого врача, который «воскрешает» мертвые суставы, когда официальная медицина умывает руки. Им плевать на лицензию, им нужен результат, а мне нужны их чеки, чтобы вкладывать каждый цент в свою будущую независимость. Хартман — мой шанс окончательно выкупить свою свободу, но сейчас я чувствую только глухую изоляцию, будучи запертой в этом стеклянном склепе с человеком, который не хочет лечиться.

Я переодеваюсь в спортивный костюм: дорогие брендированные лосины сидят как вторая кожа, топ с длинным рукавом подчеркивает плечи. Собираю светлые волосы в высокий, намеренно небрежный хвост и выхожу на кухню. До тренировки полчаса — самое время для зачистки территории. Кухня в пентхаусе выглядит как декорация к фильму: темные поверхности, безупречный гранит и панорамный вид на предзакатный Сиэтл, окрашенный в оранжево-пурпурные тона. Здесь слишком тихо и просторно для одного мужчины, но я пришла сюда не сочувствовать его одиночеству: поэтому я открываю шкафы и начинаю безжалостную ревизию, отправляя в мусорку все, что не вписывается в мой план его восстановления.

Потому что Астер не соврал — он оплатил буквально все. Я привыкла сама закладывать расходы на чью-то жизнь в свой гонорар, но Хартман выдал мне безлимитную кредитку и аванс, который я тут же перевела на счет своей будущей клиники. Теперь я с каким-то мстительным удовольствием заказываю доставку правильных продуктов, очищая его полки от сахарного мусора.

— Что здесь происходит? — раздается хмурый, приправленный беспокойством голос за моей спиной.

Я даже не оборачиваюсь, продолжая выгребать очередную упаковку переработанного дерьма с нижней полки.

— Уничтожение твоих запасов всякой гадости.

— Хочешь остаться единственной сладостью в моем доме? — его голос вибрирует от ленивого, почти осязаемого сарказма.

Я игнорирую его выпад, с глухим стуком отправляя пачку шоколадного печенья на дно мусорного ведра.

— Неужели кто-то действительно ведется на подобные фразочки?

— Ты повелась?

— Боюсь, что нет.

— Очень жаль.

— Очень глупо, — поправляю я его, наконец закрывая дверцу шкафа. — Перечитай условия нашего контракта, Хартман. Ты не можешь флиртовать со мной.

— Мы можем поменяться местами, — парирует он, и по звуку я понимаю, что он делает шаг ближе, нарушая мои границы. — Ты можешь начать флиртовать со мной, а я — буду строить из себя недотрогу.

— Я пас.

— Я тебя не привлекаю?

— Я на тебя работаю, Астер.

— Это не ответ на мой вопрос, милая.

— Хватит называть меня «милой».

— Тогда ты ответишь?

Я устало выдыхаю и наконец оборачиваюсь. Он стоит, привалившись к кухонному острову, и я на секунду замираю. Утром он был в уличной одежде, но сейчас он выглядит пугающе домашним: белоснежная футболка обтягивает его мощный торс, а серые баскетбольные шорты открывают вид на его сильные ноги. Это выглядит слишком сексуально, даже учитывая, что его колено затянуто в уродливый багрово-черный отек. Его огромная фигура в этом интерьере кажется одновременно инородной и странно правильной, и все же — я подхожу к острову, упираясь ладонями в гранит, так что между нами остается всего лишь жалкий уголок камня.

— Я предпочитаю баскетбол, Астер, и... скорее всего, блондинов.

— Это значит «нет»?

— Именно.

— Я все равно не стал бы с тобой спать, — фыркает он и растягивается в той самой ленивой, самодовольной ухмылке, которая обычно сводит женщин с ума.

— Хорошо, — я просто пожимаю плечами и отворачиваюсь обратно к ящикам, теряя к разговору всякий интерес.

— Хорошо?! — переспрашивает он, и в его голосе прорезается отчетливое недовольство моим безразличием. — И это... вся твоя реакция?

— Оо, прости. Мне следовало поплакать из-за этого? Я в состоянии пережить факт того, что кого-то не привлекаю.

— Неужели?

«Нет» — орет мой внутренний голос. Мое эго, изрядно побитое прошлым опытом, тихо скулит где-то в районе солнечного сплетения, но внешне я остаюсь ледяной скалой. Ему не обязательно знать, что он чертовски хорош собой.

— Ага, — вру я, продолжая свою ревизию. — Я работала с десятками спортсменов и влиятельных людей, Астер. И вторая главная причина, по которой меня советовали и по которой я всегда находила работу — я никогда не спала со своими клиентами.

— У большинства твоих клиентов наверняка просто не вставало.

— Опять собираешься упомянуть свой член, Астер? Еще немного, и я начну думать, что у тебя комплексы.

— Хорошим людям скрывать нечего, милая. Ты только попроси, и я снова ради тебя откажусь от штанов.

— Все еще пас, — я закатываю глаза, дотягиваясь до самой высокой полки шкафа.

Кончики моих пальцев едва касаются края картонной коробки. Я вытягиваюсь в струнку, чувствуя, как спортивная кофта предательски задирается на пояснице, обнажая полоску кожи, и тут же чувствую, как его взгляд задерживается именно там.

— Я понимаю, зачем ты все это делаешь, Хартман. Не ты первый — не ты последний.

— О чем это ты? — его голос звучит уже ближе, вибрируя где-то у моего затылка.

— Ты злишься, — пожимаю я плечами, все еще отчаянно сражаясь с верхней полкой и стараясь не выдать того, как сильно меня напрягает его близость. — Чувствуешь себя загнанным в угол из-за колена, поэтому дерзишь, прощупываешь мои границы, провоцируешь. Я видела это десятки раз, но...

Я так и не могу дотянуться до пачки с хлопьями, когда Астер оказывается прямо у меня за спиной. Его присутствие накрывает меня, как тяжелая грозовая туча, вытесняя весь кислород из легких. Он легко достает коробку, его рука проходит в миллиметре от моего уха, но он не спешит отдавать ее мне, вынуждая меня обернуться.

Теперь я зажата в клетку между его мощными руками и кухонным шкафом, чувствуя, как от него пахнет мятой и какой-то свежестью, что заставляет мои чувства обостриться до предела.

— Так уж и быть, я пропущу мимо ушей всю эту чушь про то, что ты якобы знаешь меня, — он говорит это низким, рокочущим голосом, глядя мне прямо в глаза, и я кожей чувствую его превосходство. — Но только если эти хлопья останутся.

— Там чертовски много сахара и...

— Мне плевать. Это единственное, чем я завтракаю, милая.

— Теперь не будешь, — я хмурюсь, изо всех сил игнорируя то, как предательски быстро начинает биться мой пульс от такой близости. — Я здесь, чтобы помочь тебе, поэтому с сегодняшнего дня ты ешь то, что я приготовлю.

Астер наклоняет голову, его взгляд на мгновение опускается к моим губам, становясь тяжелым и тягучим, прежде чем снова вернуться к глазам.

— А если отравишь?

— Тогда можешь смело подать на меня в суд.

— Будучи трупом, это вряд ли получится.

— Но, когда кухонные ножи в миллиметре от меня, — я указываю глазами на разделочную доску слева, стараясь сохранить голос ровным, — шансов стать им куда больше, если ты сейчас же не отойдешь.

Он хмыкает, но не двигается с места ни на дюйм, явно наслаждаясь моей отчаянной попыткой сохранить профессиональную дистанцию в условиях, когда между нашими телами не просунуть и листка бумаги. Его взгляд сканирует мое лицо, ища хоть малейший признак того, что я сдамся.

— Хлопья останутся, — настаивает он.

— Тогда уйду я, — мой голос звучит спокойно, без тени сомнения.

Я смотрю ему прямо в глаза, показывая, что не блефую, но Астер прищуривается, и в его зрачках вспыхивает опасный, азартный огонек.

— Это шантаж, милая.

— Я пытаюсь спасти твою карьеру, Астер. Извини, если ради этого тебе придется отказаться от сахара.

Я не отвожу взгляда. Мы стоим так несколько бесконечных секунд — он, огромный и привыкший ломать любое сопротивление одним своим весом, и я, не имеющая права на слабость, если хочу вытащить его из той ямы, в которую он сам себя загнал. Напряжение между нами густеет, становясь почти осязаемым, наэлектризованным, но я не позволяю себе даже сглотнуть.

Наконец, Астер делает глубокий, шумный вдох, и его челюсть чуть расслабляется.

— Ладно. Один-ноль в твою пользу, Док. Но не привыкай.

Он резко отстраняется, и я наконец-то могу нормально вздохнуть, хотя воздух в кухне все еще, кажется, заряженным током. Он всматривается в коробку хлопьев, словно она — его последний друг, и сам, нарочито небрежным жестом, выкидывает ее в мусорный бак.

— Буду готов через пять минут, — бросает он, не оборачиваясь, и направляется в свое крыло квартиры.

Его шаги тяжелые, размеренные, и я снова слышу этот едва уловимый сбой в ритме — секундную заминку при переносе веса на больную ногу. Я смотрю ему вслед, понимая, что эта маленькая победа — лишь начало долгой и изнурительной войны. Я достаю телефон, чтобы проверить время начала нашей тренировки в зале, и замечаю, что мои пальцы все же слегка подрагивают. Не от страха перед ним. А от осознания того, как чертовски сложно будет держать эту оборону следующие несколько месяцев.

Поэтому, когда мы спускаемся в спортзал в его жилом комплексе, я стараюсь держаться как можно дальше — что ни черта не просто, когда моя прямая обязанность — буквально касаться его тела. Я мысленно ставлю галочку в своей голове: больше никогда не работать с горячими спортсменами, потому что впервые в жизни мне действительно нравится наблюдать, как кто-то так старательно и красиво потеет.

Хотя все, что я делаю — это заставляю его выполнять нудные, медленные упражнения на стабилизацию. Никаких весов, никакого драйва — только он, балансировочная платформа и я.

— Просто стой ровно, — чеканю я, когда он делает очередной неловкий взмах руками, пытаясь поймать равновесие. — Твоя стопа сейчас ловит микросигналы, а связки учатся работать быстрее, чем ты успеешь подумать.

Астер выглядит почти нелепо в этом упражнении. Огромная машина, способная снести на льду любого противника, сейчас потеет больше, чем при жиме штанги в полтора центнера. Его мышцы дрожат от напряжения: это ювелирная работа над мелкими мышцами, и его эго явно страдает от такой «девчачьей» нагрузки.

— Ты уверена, что эти упражнения для принцесс мне помогут? — выдавливает он сквозь зубы.

Его здоровая нога подрагивает, а на лбу проступает крупная испарина.

— Ой, прости, — ядовито улыбаюсь я, готовясь к следующему броску мяча. — Забыла, что громилы вроде тебя не признают ничего, кроме железа. Прекрати болтать, ты сбиваешь дыхание.

— Да, это определенно не тот способ, которым я хотел бы его сбить, — хрипит он, ловя мяч и едва не заваливаясь в сторону от резкого движения.

— Я думала, мы закрыли эту тему еще на кухне.

— Милая, — он выплевывает это слово вместе с тяжелым, горячим выдохом, — ты заставляешь меня потеть и стонать, даже не касаясь меня. Извини, если у меня это вызывает... диссонанс.

Я игнорирую его выпад и делаю шаг ближе, внимательно следя за углом изгиба его колена.

— На сколько баллов ощущается боль?

— Что? — он переводит на меня затуманенный взгляд, в котором боль смешивается с раздражением.

— От одного до десяти. Насколько сильно сейчас болит твое колено?

— Не знаю, — рычит он, смахивая пот свободным плечом. — Четыре. Мы теперь все собираемся измерять в категориях сабмиссивов?

— Дай мне только повод увеличить твою «четверку» до «девятки», Астер, и клянусь богом, я...

Дверь спортзала с грохотом распахивается, ударяясь о стену. Я мгновенно отступаю на шаг, обрывая фразу на полуслове, и мы оба оборачиваемся на шум. Но в Астере мгновенно что-то меняется: исчезает разболтанный, саркастичный парень, который только что отпускал шуточки про сабмиссивов, и его место занимает ледяной, собранный проф спортсмен. Это пугает — то, как быстро он воздвигает эти стены. Его плечи расправляются, взгляд каменеет, и он сходит с неустойчивой платформы так уверенно, будто его колено не разрывается от боли в этот самый момент.

— Хартман? — в теплой улыбке расплывается мужчина, вошедший в зал.

— Бобби, — Астер делает шаг навстречу и пожимает ему руку, голос звучит ровно и твердо. — Не поздновато для тренировки?

— Могу сказать о тебе то же самое, — Бобби прищуривается, окидывая Астера оценивающим взглядом, от которого у меня холодеет внутри. — Разве у вас не было командного льда сегодня утром?

— Да, просто... — Астер делает едва заметное, почти неуловимое движение, одергивая штанину своих спортивных брюк. — Решили дополнительно потренироваться с...

— Джун, — напоминаю я, делая шаг из его тени.

Я натягиваю на лицо самую убедительную из своих профессиональных улыбок и протягиваю руку мужчине.

— Верно, извините, — Астер бросает на меня короткий, нечитаемый взгляд. — Это Роберт Деклан — генеральный директор «Сиэтл Сторм» и по совместительству наш сосед.

— Очень приятно познакомиться, — произношу я, и это почти не ложь.

Деклан — легендарная личность в мире спорта, но сейчас меня гораздо больше беспокоит то, как сильно Астер сжал челюсти.

— А это... Джун, — Астер делает паузу, и я кожей чувствую, как он принимает какое-то решение. Его рука собственническим жестом ложится мне на талию, пальцы уверенно впиваются в бок, притягивая к своему горячему телу. — Моя девушка.

Я замираю, не в силах поверить в то, что только что услышала. Мозг на мгновение просто отключается. Его ладонь на моей талии кажется клеймом, обжигающим через тонкую ткань, а моя улыбка окончательно превращается в неподвижную каменную маску. Все, что я могу в этот момент — это нервно сглотнуть, чувствуя, как ловушка захлопывается с глухим, фатальным щелчком.

— Девушка? Это же потрясающе, сынок! — Бобби расплывается в искреннем восторге.

Он тут же обнимает Астера, похлопывая его по спине так сильно, что я удивляюсь, как Хартман удерживает равновесие на своей «четверке» по шкале боли.

Затем Бобби переключается на меня и притягивает в теплое, почти отцовское объятие. Я стою как вкопанная, не зная, куда деть руки, и чувствую себя полным ничтожеством из-за этой внезапной лжи.