Ментовские будни. Пыль на погонах

Воронцов посмотрел на Игнатьева. Игнатьев улыбался — тонко, понимающе.

— Мельников Сергей Петрович, — сказал Воронцов медленно.

— Так точно. — Игнатьев перестал улыбаться. — Сан Сергеич, а вы откуда знаете?

— От Гордеева. Только что. — Воронцов медленно выпустил дым. — Денис, ты сейчас сел в очень глубокую яму. Я тебя ещё могу из неё вытащить — ты молодой, у тебя карьера, тебе не надо в это лезть. Я скажу: иди занимайся другим делом. Кражей в продуктовом, например. И ты пойдёшь. Никто на тебя не обидится.

Игнатьев смотрел на него секунд пять. Потом сказал:

— А вы пойдёте, Сан Сергеич?

— Я нет.

— Тогда и я нет.

Воронцов не улыбнулся. Только кивнул. И подумал, что зря он Игнатьева списывал в «студенческий энтузиазм». Парень, оказывается, не дурак. И не трус. Это в их работе редкая комбинация, и портить её рано.

— Тогда работаем. Светлана Кравцова. Сестра Толика. Работает у Мельникова. Платит за бокс, оформленный на покойного старика. Бокс, в котором её брата убили. Денис, ты понимаешь, что это значит?

— Что она в этом по уши.

— Минимум по уши. Максимум — она это и заказала.

— Родного брата?

— Денис, — сказал Воронцов устало. — Из-за квадратных метров в Москве братья сестёр убивают через одного. Не сами, конечно. Чужими руками. Но заказывают.

Они помолчали. На столе Воронцова заверещал телефон. Он посмотрел — номер был незнакомый, но не московский. Видимо, какая-то из тех мобильных «времянок». Снял.

— Воронцов.

В трубке помолчали. Потом женский голос — низкий, прокуренный, уверенный, без тени волнения:

— Александр Сергеевич, здравствуйте. Это Светлана Кравцова. Сестра Анатолия. Я только что узнала про брата. Можем встретиться? Я приеду в Москву. Хотелось бы поговорить.

Воронцов сделал Игнатьеву страшные глаза и включил громкую связь.

— Светлана Викторовна, — сказал он ровно. — Конечно, можем. Очень кстати. Завтра в десять у меня в отделе вас устроит?

— Завтра не получится. Я хотела сегодня вечером. У меня очень мало времени, я улетаю послезавтра по работе в Сочи. Может, в семь вечера, в каком-нибудь кафе? Я не очень хочу в отдел, понимаете, это всё-таки…

— Понимаю. — Воронцов сделал паузу. — Хорошо. В семь. Кафе «Лира» на Авиамоторной, знаете? Угол с проспектом.

— Найду. До встречи.

Отключилась. Воронцов положил телефон. Посмотрел на Игнатьева.

— Слышал?

— Слышал. Очень спокойная женщина для той, кто только что узнала про смерть брата.

— Очень. — Воронцов задумался. — Денис, тут есть два варианта. Либо она настолько хладнокровная, что даже горе не выдавливает из неё ни капли. Либо она знает всё уже сутки, успела отрепетировать и теперь идёт к нам по сценарию. Я ставлю на второе.

— Зачем она идёт?

— А ты подумай. У неё брат убит. Скандал. Дело ведёт мент, который сосед покойного, — то есть человек неудобный, который и так знает больше, чем нужно. Что бы сделал на её месте человек, который замешан?

— Прощупал бы. Посмотрел бы, что у мента в руках.

— Точно. А заодно — попробовал бы повести в нужную сторону. Подкинуть свою версию. Назвать своего «гастарбайтера». — Воронцов раздавил окурок. — Денис, едем подумать. Эту встречу я отыграю сам. Тебя там быть не должно — я хочу, чтобы она думала, что я один. Но ты будешь в зале, за столиком в углу. Слушать, смотреть. И если что — фотографировать. Скрытно, на телефон.

— Понял.

— И ещё. До семи вечера у нас есть пять часов. За эти пять часов мне нужны три вещи. Первое — официальный запрос в Росреестр по квартире Толика. Кто собственник, какие доли, есть ли обременения, не было ли попыток переоформления. Второе — данные по фирмам Мельникова, всем без исключения, со списком сделок за последний год по нашему району. И третье — заключение по ДНК с того окурка из Толиковой квартиры. Эксперты обещали к вечеру. Долбай их каждые полчаса, пока не выдадут.

— Сделаю.

— А я займусь Циркулем. С другой стороны. У меня есть один человечек, который мне должен. Поеду навещу.

Игнатьев кивнул и вышел. Воронцов остался сидеть один в кабинете, глядя на серое мартовское окно. По стеклу ползла капля. За окном ездили машины, шли люди, жил город. Большой, грязный, равнодушный.

Бумажная война началась. И теперь он, Воронцов, должен был успеть собрать на бумаге всё, что можно — пока сверху не пришла та самая бумага, после которой дело закрывается, а опер отправляется в отпуск по состоянию здоровья.

Он знал: успеет или нет — зависит от ближайших сорока восьми часов.

И от того, что скажет ему сегодня в семь вечера женщина с прокуренным голосом, которая платила за бокс мертвеца.

Глава 7. Двойное дно

Человечка, который Воронцову должен, звали Лёня. Полное имя — Леонид Маркович Зильберман, шестьдесят два года, профессия — нотариус. Точнее, бывший нотариус: лицензию у него отозвали лет шесть назад за одну некрасивую историю с поддельной доверенностью на квартиру, и тогда Воронцов, по своим причинам и не из доброты, а потому, что Лёня в обмен сдал ему трёх человек по другому делу, сделал так, чтобы уголовка против самого Лёни тихо ушла в землю. С тех пор Лёня работал в маленьком юридическом бюро на Семёновской — оформлял договоры купли-продажи, наследства, дарения, всякую гражданско-правовую мелочь, — и был обязан Воронцову. Не настолько, чтобы лечь костьми, но достаточно, чтобы при звонке снимать трубку с первого гудка.

Лёня снял со второго. Видно, заработался.

— Сан Сергеич, рад слышать. Чем обязан?

— Лёня, мне надо в течение часа знать всё, что можно, про квартиру в одной хрущёвке. Двушка, пятый этаж. Собственники, доли, история переходов за последние десять лет, обременения, доверенности — всё. Я тебе сейчас адрес и фамилию скину эсэмэской. Сможешь?

— Сан Сергеич, вы же знаете, я в чужие базы не лазаю.

— Лёня. Я тебе про чужие базы и не говорю. Я говорю — поспрашивай по своим. Через коллег. Через бывших ваших. Я знаю, что у вас цех тесный, кто-то кому-то всегда что-то должен. Час. Шестьдесят минут. И мы с тобой квиты по той истории шестилетней давности.

В трубке помолчали. Лёня обдумывал. Воронцов знал, что обдумывает — стоит ли цена. По прикидке Лёни, шесть лет назад его старая благодарность давно стоила меньше, чем риск нового знакомства с органами. Но конкретное предложение «квиты» — это уже разговор.

— Час — это вы загнули, — сказал Лёня наконец. — Реально — два. И ещё одно условие.

— Слушаю.

— Если по этой квартире когда-нибудь будет проверка — меня в ней не было. Я не знаю, что вы её мне присылали. Я с вами не разговаривал. У вас память отшибло.

— Принято.

— Тогда скидывайте.

Воронцов скинул адрес и сел в машину. Двух часов у него не было — встреча со Светланой Кравцовой была назначена на семь, а сейчас уже подбиралось к четырём. Но Лёня обещал двух часов «реально», а это значило — час сорок. Воронцов знал Лёню.

Поехал к себе домой. По дороге заскочил в магазин, купил полбутылки водки для деда, две пачки сигарет, банку шпрот и батон — собственный холодильник у него сейчас был пуст, как кошелёк инвалида. Дома кинул куртку на спинку стула, поставил чайник, сел у окна. Подумал.

Картинка по делу за сутки разрослась так, что уже не помещалась в голову одним куском. Воронцов достал лист бумаги и стал, как делал всегда в таких случаях, рисовать схему. В центре — Толик, обведённый в кружок. От него стрелки. Циркуль — долг, триста пятьдесят. Сестра Светлана — бокс, риелторская фирма Мельникова. Мельников — джип с тремя семёрками, скупка квартир, связи в управе. От Циркуля стрелка к Мельникову — «работает на». От Светланы к Мельникову — «работает в».

И между Циркулем и Светланой Воронцов нарисовал пунктир. С вопросительным знаком. Прямой связи он пока не знал — но чувствовал, что она есть.

И отдельно, в углу листа, нарисовал маленький квадратик и подписал: «квартира». От квадратика — стрелки. Кому достанется. Кто наследник.

Вот в этом квадратике и сидело всё.

Воронцов закурил, прихлёбывая чай. По всей логике мента, который восемнадцать лет смотрит на чужие беды, схема выходила следующая. Толик имел долю в квартире — не один, не один. Сестра имела другую долю. Может, ещё кто-то — мать, например, если жива, или ещё какой-нибудь родственник. Толик жил в этой квартире, владел, ходил. Но юридически — был не единственный хозяин. Чтобы продать квартиру под расселение, нужно было согласие всех. Толик упирался. Может, не давал согласия. Может, торговался. Может, шантажировал сестру: мол, не отдам долю, пока не получу столько-то.

Тогда сестре было выгодно одно: чтобы Толика не стало. Тогда его доля — по закону о наследовании — переходила, скорее всего, к ней же, если других наследников нет или они откажутся. И квартира уходила одной плитой, без споров и торгов.

Логично. По-человечески — мерзко, но логично.

Но почему именно сейчас? Почему именно через долг у Циркуля? Зачем такая сложная схема, если можно было просто отравить братца водкой или столкнуть с пятого этажа по пьяни? Воронцов думал и не находил ответа. И от этого ему делалось не легче, а хуже. Когда не находишь ответа — значит, какая-то деталь скрыта. И именно эта деталь обычно потом оказывается главной.

Телефон зазвонил без четверти шесть. Лёня.

— Сан Сергеич. Слушайте внимательно, я повторять не буду.

— Слушаю.

— Квартира, двухкомнатная, общая площадь сорок четыре и семь. Собственники — три человека по равным долям, по одной трети. Первое — Кравцов Анатолий Викторович, ваш покойник. Второе — Кравцова Светлана Викторовна, сестра. Третье — Кравцова Нина Алексеевна, тысяча девятьсот сорок девятого года рождения. Это мать. Внимание: мать жива. Прописана по этому же адресу, но фактически проживает в Балашихе, у дочери Светланы. Возраст семьдесят пять, по моим данным — в очень плохом состоянии, инсульт два года назад, лежачая. Дееспособность формально сохранена, но это вопрос.

— Так. — Воронцов взялся за ручку. — Дальше.

— Дальше интереснее. Месяц назад на квартиру наложено обременение. Залог. В обеспечение договора займа между Анатолием Кравцовым и физическим лицом — Цыбуленко Геннадием Игоревичем.

— То есть Толик заложил квартиру Циркулю?

— Не квартиру. Свою долю. Одну треть. На сумму триста пятьдесят тысяч рублей. Договор займа оформлен у нотариуса, всё чисто, по форме. Срок — двадцатое марта. Это позавчера. Дальше — по договору, если деньги не возвращены, доля переходит к займодавцу по отступному. То есть к Цыбуленко.

Воронцов медленно положил ручку. Закурил.

— Лёня. То есть на сегодняшний день треть квартиры покойного юридически принадлежит Циркулю?

— Будет принадлежать, как только Цыбуленко оформит. Сейчас идёт льготный срок, но раз срок пропущен, и должник умер — ему ничто не мешает в течение тридцати дней оформить переход. И он оформит, можете не сомневаться. С нотариусом у него, видимо, всё схвачено — тот, кто оформлял заём, оформит и переход.

— А кто оформлял заём?

— Нотариус с Авиамоторной. Я фамилию не назову, нельзя. Но скажу так: контора эта плотно работает с фирмами Мельникова. Все сделки по району идут через неё. Поняли?

— Понял. Дальше.

— А вот теперь, Сан Сергеич, самое интересное. Я полез глубже, по запросу через своего человека, и нашёл ещё одну бумажку. По которой и звоню. — Лёня сделал маленькую паузу, и в этой паузе Воронцов услышал нотариальную торжественность, которой Лёня, видимо, и в обычной жизни не утратил. — Десять дней назад в той же конторе зарегистрировано завещание. Завещатель — Кравцов Анатолий Викторович. Завещает он свою долю в квартире — внимание — не сестре. И не матери. А Цыбуленко Геннадию Игоревичу. С формулировкой: «в благодарность за оказанную помощь».

Воронцов несколько секунд молчал, переваривая.

— То есть Толик завещал свою треть Циркулю?

— По бумаге — да. Десять дней назад. Удостоверено надлежащим образом, нотариусом, в присутствии двух свидетелей. Завещание лежит у нотариуса в сейфе, копия — в реестре.

— Лёня. Это завещание — настоящее?

— Сан Сергеич, я в подлинности подписей участвовать не буду. Я вам сообщаю факт регистрации документа. А подлинная там подпись Кравцова или нет — это уже к экспертам. От себя скажу одно: Толик, по моим скромным наблюдениям за этой системой, такие завещания не пишет добровольно. Их выбивают. Или подделывают.

— Но, если бы Толик умер своей смертью или несчастный случай — Циркуль бы получил долю и по залогу, и по завещанию. Двойная страховка.

— Именно. И ещё одна деталь, Сан Сергеич. Я посмотрел движения по этой квартире глубже, лет на пять назад. Доли по одной трети устоялись с момента смерти отца, Виктора Кравцова — восемь лет назад, наследство разделили поровну между матерью, сыном и дочерью. И с тех пор Светлана Кравцова дважды пыталась через мать переоформить материнскую долю на себя — по договору дарения. Один раз пять лет назад, второй — два года назад, как раз перед инсультом матери. Оба раза сделки до конца не дошли — кто-то их останавливал. Думаю, угадайте кто.

— Толик.

— Скорее всего. Без его согласия квартиру было не продать целиком. И, видимо, между братом и сестрой шла тихая, долгая, безобразная семейная война за эти квадратные метры. И, видимо, кто-то решил эту войну закончить.

Воронцов медленно закрыл глаза. Картинка наконец сложилась — вся, целиком, с двойным дном.

— Лёня, — сказал он. — С тебя долг. С меня — спасибо.

— Квиты, Сан Сергеич?

— Квиты.

— Тогда удачи. И знаете что? Я вам этого не говорил, но скажу. Будьте осторожны. Эта контора на Авиамоторной — не та, в которую заходят с прокурорским запросом и спокойно выходят. Они в случае чего тут же звонят туда, куда надо, и через два часа у вас будут проблемы. Если вы хотите чего-то добиться по этому завещанию — действуйте через стороннего нотариуса. Я могу подсказать, к кому идти. Но не сейчас. Завтра.

— Хорошо. Спасибо, Лёня.

— Берегите себя, Сан Сергеич.

Воронцов положил телефон. Сидел минуту, не двигаясь. Потом встал, прошёлся по кухне. Закурил ещё одну.

Двойное дно. Долг — это была верхушка, легенда, прикрытие. Триста пятьдесят тысяч Циркулю — это не деньги. Это инструмент. Толика подвели под этот заём специально, чтобы получить юридический рычаг на его долю. А когда стало ясно, что одного залога мало — потому что Толик ещё мог расплатиться, мог занять у кого-то ещё, мог скандалить, упираться, — придумали вторую страховку: завещание. И когда обе страховки уже были в кармане, оставалось только одно — устранить самого Толика.

И тогда — внимание — выгодополучателей становилось двое. Циркуль получал по бумагам треть квартиры. Светлана — спокойную возможность дожать мать на дарственную и оставшуюся треть и потом продать всю квартиру скопом через фирму Мельникова. По цене, конечно, ниже рыночной, но с маржой, которую все три участника поделят между собой.

Толик во всём этом был не персонажем. Толик был препятствием. И препятствие устранили.

Кто конкретно махал арматурой — это уже был технический вопрос. Циркуль сам не пошёл бы — он не дурак, у него алиби со скорой, с давлением, с женой. Послал бы кого-то. Может, того, кто потом сиганул из Толиковой квартиры через окно. Того, кто курил «Приму» на подоконнике и искал, видимо, ту самую тетрадку с долгами — чтобы убрать любые следы, которые могли бы связать Толика с Циркулем.

Тетрадку он не нашёл. Воронцов нашёл первым.

Это была единственная пока удача в этом деле.

Воронцов посмотрел на часы. Половина седьмого. Через полчаса — встреча в кафе «Лира». И теперь Воронцов шёл туда не с тем, с чем собирался ехать ещё час назад. Не с пустыми руками. С двойным дном на руках.

Он набрал Игнатьева.

— Денис. Где ты?

— В отделе. Жду ДНК — обещают вот-вот. И из Росреестра пришёл ответ, я смотрю.

— Не смотри, я тебе сам сейчас расскажу. Слушай.

И коротко, по делу, Воронцов пересказал Игнатьеву всё, что узнал от Лёни. Без имён, без источника — просто факты. Игнатьев молчал, дослушал до конца. Потом сказал:

— Сан Сергеич. Это же готовое дело. Это же мотив, средство, выгодополучатели — всё.

— Это материал, Денис. Не дело. Дело надо ещё собирать. И собирать так, чтобы ни один адвокат потом не отвертел. У нас на руках сейчас разговоры. Чужие бумаги, добытые непонятно как. Слова деда, который в любой момент может отказаться. Никакой суд это не съест.

— А что съест?

— Признание. Чьё-то. Или вещественные. Или ещё одно тело — но это нам с тобой не подарок. — Воронцов помолчал. — Так. Слушай план. Я сейчас еду на встречу со Светланой. Один. Ты — за столиком в углу, я тебе уже говорил. Но теперь по-другому: я её буду давить. Не сильно, но точечно. По матери. По завещанию. По доле Циркуля. Я не покажу всех карт, но покажу две-три. И посмотрю на реакцию. Если она хладнокровна — будет легко, не дрогнет. Если у неё нервы — где-то даст трещину. Мне нужна трещина. Маленькая, но настоящая.

— А потом?

— А потом — по обстановке. Если она расколется — повезём ночью в отдел и оформляем. Если нет — отпустим, и завтра начинаем работать по другим каналам. У меня уже есть идея, через кого зайти. Но это завтра.

— Понял. Я выехал.

Воронцов положил телефон. Постоял у окна. На улице давно стемнело, и мокрые крыши хрущёвок отражали жёлтый свет фонарей. Где-то там, в Балашихе, лежала на диване у дочери семидесятипятилетняя Нина Алексеевна Кравцова, у которой за последние два года умер муж, а теперь и сын. И, видимо, никто ей пока не сказал, что сын умер. И, может быть, не скажут вообще — потому что зачем ей лишнее волнение, инсульт второй раз. Так и подпишет дарственную, ничего не зная.

Воронцов вдруг очень устало подумал: вот это, наверное, и есть самое поганое во всём этом деле. Не арматура в висок. Не бумажка в гараже. А то, что родную мать обманывают на смерти родного сына. Что её, лежачую, превращают в инструмент — последний инструмент в этой долгой, тихой, безобразной квартирной войне.

Он надел куртку, проверил, на месте ли пистолет, и вышел из квартиры. На лестничной клетке постоял секунду перед опечатанной дверью Толика. Сорок третья квартира. Одна треть — теперь у Циркуля. Одна треть — у матери, которой ничего не скажут. Одна треть — у сестры, которая в семь вечера придёт пить с ним кофе и врать ему в глаза.

— Ну что, Анатолий Викторович, — сказал Воронцов тихо в железную дверь. — Поедем к твоей сестричке. Покажем ей фотокарточки.

Спустился по лестнице. Сел в машину. Завёл двигатель.

До «Лиры» было пять минут езды. И тридцать минут до того, как Воронцов посмотрит в глаза человеку, который, скорее всего, заказал собственного брата за треть двухкомнатной хрущёвки на пятом этаже без лифта.

В обычный мартовский вечер. В обычной Москве. По обычной, ничем не примечательной, до тошноты знакомой схеме.

Глава 8. Семейные тайны

Кафе «Лира» было из тех заведений, что доживают свой век на первых этажах хрущёвок вместе с самими хрущёвками: дешёвый ремонт десятилетней давности, пластиковые стулья под дерево, меню в ламинированных листах, запах подгоревшего масла из кухни и вечно работающий телевизор под потолком, по которому крутили какой-то сериал без звука. В семь вечера во вторник народу было мало — пара студентов над одной пиццей, мужик с пивом в углу да официантка, скучающая у барной стойки.

Воронцов пришёл за десять минут до срока. Сел так, чтобы видеть дверь, и чтобы за спиной была стена — старая привычка, въевшаяся намертво. Игнатьев пришёл следом, через пару минут, не глядя на Воронцова, сел через два столика, заказал чай и уткнулся в телефон, как обычный посетитель. Воронцов взял кофе. Кофе тут был плохой, растворимый, но Воронцову было всё равно. Он закурил — в «Лире» на запрет смотрели сквозь пальцы, лишь бы платили, — и стал ждать.

Светлана Кравцова появилась ровно в семь. Воронцов узнал её сразу — не по приметам даже, а по тому, как она вошла. Уверенно, спокойно, без суеты. Высокая, лет под пятьдесят, в дорогом тёмном пальто, с короткой стрижкой и лицом, на котором косметика лежала ровно, профессионально, как маска. Лицо это было красивое в молодости и сейчас ещё держалось — но держалось холодно, без тепла. Она оглядела зал одним движением глаз — Воронцов отметил, что на Игнатьева взгляд скользнул и не задержался, — нашла Воронцова, подошла, села напротив.

— Александр Сергеевич?

— Он самый. Светлана Викторовна. Соболезную.

— Спасибо. — Она сказала это так, как говорят «спасибо» официанту. Сняла перчатки, положила на стол. Руки у неё были ухоженные, с маникюром, но Воронцов заметил — на правой, у основания большого пальца, тонкий старый шрам. — Я закажу чай. Вы не против?

— Заказывайте.

Она подозвала официантку, заказала зелёный чай без сахара. Воронцов наблюдал за ней и думал: вот человек, который только что потерял родного брата, единственного, насколько он знал. И в этом человеке — ни дрожи в голосе, ни красных глаз, ни той суетливости, какая бывает у людей в горе. Только спокойствие. Хорошо отрепетированное, выдержанное спокойствие.

— Я вас слушаю, — сказала она, когда официантка отошла. — Вы ведь сосед Толи. Я знаю. Он мне про вас рассказывал. Говорил — мент с пятого этажа, мужик нормальный.

— Рассказывал? — Воронцов чуть приподнял бровь. — А я думал, вы с ним не очень-то общались.

Она не моргнула.

— По-разному было. В последний год — мало. Раньше — больше. Брат всё-таки.

— Когда вы его в последний раз видели?

— Недели три назад. Приезжала к нему. Поговорить.

— О чём?

Светлана посмотрела на него прямо. Глаза у неё были серые, как у брата на фотографии у моря, — фамильные глаза. Но если на той фотографии в них было что-то живое, то здесь — только лёд.

— О квартире, — сказала она спокойно. — Чего уж там. Вы наверняка уже знаете, что у нас квартира на троих. Я, он и мама. Я давно предлагала продать — мама лежачая, я за ней ухаживаю в Балашихе, деньги нужны на сиделок, на лекарства. А Толя упирался. Жил в ней, пил в ней, гостей водил — и ни в какую. Вот и приезжала. В очередной раз.

Честно. Слишком честно. Воронцов отметил и это. Человек, которому есть что скрывать, обычно либо уходит от темы, либо врёт. А Светлана сама, первой, выложила мотив — квартиру. Это был ход умного человека. Спрятать главное на самом видном месте. Показать: да, у нас был конфликт из-за квартиры, мне нечего скрывать, потому что любой дурак это и так выяснит.

— И как он, упирался?

— Упирался. — Она пожала плечами. — Орал, что это его дом, что он никуда не съедет. Что я его, мол, на улицу хочу выкинуть. А я ему: Толя, не на улицу, тебе же доля положена, купишь себе однушку где-нибудь, ещё и останется. Но он же не слышал ничего. Пьющий человек — он логику не воспринимает. Только обиду.

— А долг у него был. Знали?

Тут она сделала маленькую паузу. Совсем маленькую — на полсекунды. Но Воронцов её поймал.

— Знала, — сказала Светлана. — Он мне жаловался. Занял где-то, не отдаёт, его трясут. Я ему говорила: продай долю, отдай долг, и голова не болит. А он — нет, нет. Вот и долежался.

— А у кого занял — знаете?

— Нет. Он не говорил. Какие-то бандиты, я так поняла.

Врёт, подумал Воронцов спокойно. Знает, у кого занял. Заём у Циркуля оформлен через нотариуса месяц назад. Через ту самую контору, что работает с фирмой Мельникова. Через фирму, где она, Светлана, старший менеджер. Не знать она не могла. Но врёт легко, гладко, без напряжения. Профессионально.

Воронцов отхлебнул кофе. Решил начать давить — не сильно, точечно, как и планировал.

— Светлана Викторовна. А вы в фирме «Юг-Недвижимость» работаете, верно?

Опять полсекунды паузы. Но теперь она уже знала, что он знает, — и не стала отрицать.

— Работаю. А это к делу относится?

— Не знаю пока. Может, и относится. У вас фирма расселением занимается. Хрущёвками. Вот я и думаю — вы своему брату не предлагали через свою фирму квартиру продать? По-семейному, со скидкой?

— Предлагала, — сказала она ровно. — А что в этом плохого? Это нормальная схема. Фирма выкупает, людей расселяют. Толе было бы только лучше.