Ментовские будни. Пыль на погонах

— Логично, — сказал Воронцов. — Кто ж в такой дыре настоящую камеру повесит. Председатель что?

— Председатель — Розанов Игорь Семёнович, лет шестьдесят. Бокс сто сорок семь по документам числится за неким Прохоровым Алексеем Денисовичем, тысяча девятьсот тридцать восьмого года рождения. То есть деду восемьдесят шесть лет. Розанов говорит, Прохоров уже лет шесть как не появляется, взносы за него платит кто-то по доверенности, переводом. Розанов даже не уверен, жив ли сам Прохоров.

— А кто платит-то?

— Вот это интересно. Розанов говорит — какая-то женщина переводит. Раз в год, скопом. Имя в платёжке — Кравцова. Светлана Кравцова.

Воронцов застыл на секунду. Кравцова. Однофамилица убитого? Или нет?

— Кравцова, значит, — сказал он медленно. — А Толик у нас — Кравцов. Совпадение?

— Думаю, нет, — сказал Игнатьев. — Слишком красиво ложится. Получается, бокс хоть и оформлен на старика Прохорова, но реально за него платит кто-то из Кравцовых. И Толик пришёл сюда не случайно — он этот бокс знал. Может, фактически им пользовался.

— Умница, Денис, — сказал Воронцов искренне. — Соображаешь. Значит, так. Прохорова этого пробей — жив ли, где прописан, кто такая Светлана Кравцова и кем она Толику приходится. По адресной, по базам — всё подними.

— Сделаю.

— А я сейчас домой поеду. К нам в подъезд. Толика-то опознать официально надо, и квартиру его осмотреть, и соседей опросить. С этого и начнём раскручивать, кто он был такой, наш Анатолий Викторович.

Дом, в котором жил Воронцов — и в котором жил покойный Толик Кравцов, — стоял в глубине квартала, пятиэтажная хрущёвка из серого силикатного кирпича, с подъездами, выкрашенными в тот неопределённый зелёно-бежевый цвет, который, кажется, специально изобрели в советское время, чтобы на нём не было видно грязи. Возле подъезда стояли две лавочки, и на одной из них, несмотря на сырость и мартовский холод, уже восседали две бабки в пуховых платках — местный наблюдательный пункт, мимо которого не проходил ни один человек и ни одно событие.

Воронцов припарковался, вышел. Бабки повернули головы синхронно, как локаторы.

— Сан Сергеич! — окликнула та, что слева, Зинаида Павловна, женщина лет семидесяти с лицом, на котором было написано тридцатилетнее дежурство у этого подъезда. — С приездом! Из отпуска, что ль? А чего ж так рано, с утра, при параде?

— На работу, Зинаида Павловна, — сказал Воронцов, подходя. Он знал: бабки уже всё чуют. У них нюх не хуже, чем у Михалыча. — На работу.

— А Толика-то нашего, говорят, нету, — сказала вторая бабка, Клавдия, понизив голос до заговорщицкого. — Не ночевал. Машина милицейская утром приезжала, я видела. Случилось чего?

Вот это сарафанное радио. Ещё тело в морг не довезли, а в подъезде уже всё знают. Воронцов присел на край лавочки, достал сигареты. Предложил бабкам — те замахали руками, но с уважением. Закурил сам.

— Случилось, Клавдия Ивановна, — сказал он негромко. — Нет больше Толика. Убили его.

Бабки ахнули в один голос, прижали руки к щекам. Но Воронцов видел: за ужасом в их глазах загорелся ещё и тот особый огонёк — азарт. Большое событие. Будет о чём говорить весь следующий год.

— Господи, — выдохнула Зинаида. — Да как же... Кто ж его?

— Это я и выясняю, — сказал Воронцов. — Поэтому, девчата, помогите. Вы про него больше моего знаете. Что за человек был Толик? Чем жил?

И бабки заговорили. Перебивая друг друга, поправляя, споря по мелочам — но в целом картина складывалась. Анатолий Кравцов, сорок четыре года, жил в сорок третьей квартире лет одиннадцать-двенадцать. Раньше жил с женой, Светланой, но та года три как съехала — то ли развелись, то ли разъехались, бабки сами толком не знали, но склонялись к тому, что «гулял он, вот она и ушла». Детей не было. Работал Толик то тут, то там — последнее время, кажется, в автосервисе, машины чинил, руки у него были золотые. Но и пил. Не запойно, но регулярно. И в последние полгода-год — бабки тут переглянулись — стал какой-то нервный. Дёрганый.

— Денег он искал, — сказала вдруг Клавдия уверенно. — Точно тебе говорю, Сан Сергеич. Я как-то слышала, он по телефону на лестнице кричал. Мол, отдам, отдам, дай срок. И матерился. А потом квартирой попрекали его.

— Как попрекали? — насторожился Воронцов.

— А вот так. Я не подслушивала, не подумай, — Клавдия поджала губы, — само в уши лезло, он громко орал. Кто-то ему говорил: квартира, мол, не твоя одна, а ты её... что-то такое. Про квартиру был разговор. Точно про квартиру.

Воронцов докурил. Квартира. Долг. Бумажка с буквой «Ц». Чёрный джип. Жена Светлана, которая, может статься, та самая Светлана Кравцова, что платит взносы за старый гаражный бокс.

— А Светлана, где сейчас, не знаете?

Бабки развели руками. В Подмосковье где-то, говорили. То ли в Балашихе, то ли в Реутове. Точно не знали.

— А сестра у Толика была? Или брат?

— Сестра была, — кивнула Зинаида. — Приезжала иногда. Старше его, серьёзная такая женщина, на машине. Они с Толиком, по-моему, не очень ладили. Один раз тут, у подъезда, чуть не разругались — она ему что-то выговаривала, он ей грубил. Из-за чего — не слышала.

— Имени её не знаете?

— Нет. Но машина у неё приметная — красная такая, маленькая, иностранная. Раза три-четыре приезжала за год.

Воронцов поднялся с лавки, поблагодарил. Бабки смотрели на него с надеждой — что он останется, расскажет подробности, но он уже шёл к подъезду. У него было то самое чувство, ради которого, наверное, он и держался в этой работе восемнадцать лет, несмотря ни на что. Чувство, когда из разрозненных кусочков — бумажки, гаража, испуганного деда, болтливых бабок — начинает проступать форма. Ещё смутная, ещё без лиц. Но уже форма.

Он поднялся на пятый этаж пешком — лифта в хрущёвке не было отродясь. Постоял на площадке. Две двери напротив: его, обитая старым дерматином, и Толикова — железная, с двумя замками. Воронцов достал из пакета ключи, изъятые из кармана покойного. Опечатывать квартиру официально будут позже, со следователем и понятыми, но заглянуть, оценить — это можно и нужно сейчас.

Он вставил первый ключ в верхний замок, повернул. Потом нижний. Дверь поддалась. И в тот момент, когда она приоткрылась, Воронцов уловил то, чего быть не должно: из квартиры тянуло свежим табачным дымом. Не застоявшимся, не вчерашним. Свежим.

Кто-то курил здесь только что.

Воронцов замер. Рука сама собой легла туда, где под курткой висела кобура. Он толкнул дверь чуть сильнее — и услышал в глубине квартиры, в комнате, торопливые шаги и звук открываемого окна.

— Стоять! Полиция! — рявкнул Воронцов и рванул внутрь.

Глава 3. Долговая яма

Воронцов влетел в квартиру, выдернув пистолет, и в три шага оказался в коридоре. Слева — кухня, прямо — комната, дверь приоткрыта. Из комнаты тянуло табаком и холодом — окно уже было распахнуто настежь. Он рванул туда, выставив ствол, рявкнул ещё раз:

— Стоять, мать твою!

Но в комнате уже никого не было. Только колыхалась тюлевая занавеска на сквозняке, да на подоконнике лежала недокуренная сигарета, дымившаяся прямо на крашеной деревяшке, прожигая в ней очередную чёрную бороздку. Воронцов подскочил к окну, высунулся.

Пятый этаж. Но прямо под окном, метром ниже, тянулся широкий бетонный козырёк над подъездом, а с него — пожарная лестница, ржавая, но крепкая. По ней, уже спрыгнув на землю, улепётывал человек в тёмной куртке с накинутым капюшоном. Бежал быстро, не оглядываясь, вильнул за угол дома — и пропал.

— Чёрт, — выдохнул Воронцов.

Гнаться было бессмысленно. Пока он добежит по лестнице с пятого этажа, гость будет уже за два двора отсюда. Воронцов спрятал пистолет, постоял у окна, переводя дыхание и злясь на себя. Сорок два года, отпуск, мягкое брюхо, прокуренные лёгкие — какие тут погони. Молодой бы рванул следом, может, и достал. А он только сипел, как старый чайник.

Он вернулся к подоконнику, взял двумя пальцами недокуренную сигарету, осмотрел. Дешёвая, без фильтра почти, «Прима» или что-то в этом роде. Прижёг бы — а тут вон, кто-то опередил. Воронцов огляделся.

В квартире кто-то побывал не для того, чтобы покурить у окошка. Шкаф в комнате был открыт, вещи перевёрнуты, на полу — выпотрошенные ящики из комода, бумаги, какие-то квитанции, фотографии. Кто-то искал. И, судя по тому, как нервно швыряли всё подряд, искал торопливо и не нашёл — иначе не сбежал бы через окно при первом же звуке ключа в замке.

Воронцов достал телефон, набрал Игнатьева.

— Денис. Ты ещё в гаражах?

— Уже выезжаю, Сан Сергеич.

— Меняй планы. Дуй ко мне домой, адрес знаешь. В Толиковой квартире был чужой. Сбежал через окно по пожарной лестнице, я не догнал. Вызывай эксперта сюда, надо снять отпечатки, окурок изъять. И следователю позвони, пусть оформляет осмотр по-нормальному, я тут уже наследил.

— Понял, еду.

Воронцов убрал телефон, прошёлся по квартире, заложив руки за спину, чтобы случайно ничего не трогать. Двухкомнатная, точная копия его собственной — те же стены, та же планировка, тот же серый свет из окна. Только обстановка победнее и неряшливее. Холостяцкая берлога мужика, у которого жизнь пошла под откос. Пустые бутылки в углу кухни. Гора немытой посуды в раковине, покрытая засохшим жиром. На стене — выцветшая фотография: Толик, помоложе лет на десять, в обнимку с миловидной женщиной у моря. Светлана, наверное. Бывшая жена. Когда-то у них было море, отпуск, объятия. А теперь — гараж, арматура и чёрный мешок.

Воронцов знал это чувство. У него самого после развода квартира лет пять выглядела примерно так же. Разница была только в том, что он не пил каждый день и мыл посуду хотя бы раз в неделю. Хотя кто его знает, чем бы всё кончилось, не будь работы. Работа держала. Толика, похоже, не держало ничего.

Он заметил на полу, среди разбросанных бумаг, тетрадку — обычную, школьную, в клетку, с потрёпанной обложкой. Воронцов присел на корточки, перевернул несколько страниц авторучкой, не касаясь руками. И присвистнул.

Это была долговая тетрадь. Записи карандашом и ручкой, разными чернилами, в разное время. Даты, суммы, какие-то имена и клички. «Серому — 15, отдал». «Петровичу за резину — 8». А вот, ближе к концу, несколько раз подряд, обведённое и подчёркнутое: «Циркуль — 350». И ниже: «срок до 20-го». А двадцатое — это было вчера. Воскресенье. День, когда Толик пошёл в гараж и не вернулся.

— Циркуль, — сказал Воронцов вслух. — Вот тебе и «Ц».

Бумажка из гаража. Триста пятьдесят. Буква «Ц». Всё сходилось так аккуратно, что Воронцову стало почти неуютно. Когда всё сходится слишком легко, опытный опер начинает чесаться. Но проверить версию надо было в любом случае, и Циркуль был отличной отправной точкой.

Циркуль. Кличка была Воронцову знакома. Он покопался в памяти — и где-то на краю всплыло: район знал такого. Местный делец из тех, что в девяностые начинали с рэкета, в нулевые перешли на «крышевание» рынков и автосервисов, а сейчас, постарев, осели на ростовщичестве и мелком криминальном бизнесе. Давал в долг под бешеный процент тем, кому в банке не дали бы и копейки, — алкашам, игрокам, неудачникам вроде Толика. И выбивал потом так, что мало не казалось.

Воронцов поднялся, постоял. Чувство, что всё складывается слишком гладко, не уходило. Кто-то рылся в квартире. Кто-то забрал телефон из гаража. Если бы Циркуль просто проломил должнику голову — зачем потом лезть в квартиру и переворачивать всё вверх дном? Что искал? Ту самую тетрадку? Или что-то ещё?

Игнатьев приехал минут через двадцать, привёз эксперта — на этот раз не Михалыча, а молодую девушку-криминалиста по имени Оля, деловитую, в очках, с чемоданчиком. Подъехал и следователь — Зимин, флегматичный мужик лет пятидесяти, которого Воронцов уважал за то, что тот не строил из себя начальника и не мешал работать. Квартиру оформили честь по чести, всё запротоколировали. Окурок Оля упаковала отдельно — с него можно было снять слюну на ДНК.

— Слюна — это хорошо, — сказал Воронцов. — Если этот придурок есть в базе, мы его вычислим. А он, судя по тому, как лихо по пожарной лестнице сиганул, в базе наверняка есть.

— Если есть, — поправил Зимин рассудительно. — А может, и не быть. Курил-то — может, и не убийца вовсе. Может, кореш покойного зашёл за своими долгами или за бутылкой и испугался.

— Кореш бы не сиганул в окно при слове «полиция», а сказал бы: меня отделали так, что человек остался инвалидом. Тогда Воронцов землю рыл, чтобы доказать причастность Цыбуленко, — и доказал. Циркуль сел. На суде, помнится, смотрел на Воронцова из клетки долгим, нехорошим взглядом и сказал, когда уводили: «Свидимся ещё, начальник. Жизнь, она длинная».

— Я, — сказал Воронцов наконец. — Я его тогда закрывал. Лет на семь, если память не врёт. Вот и свиделись, Геннадий Игоревич.

Игнатьев присвистнул.

— Это что ж получается. Сначала с потерпевшим вы соседи, теперь с главным подозреваемым старые знакомые. Сан Сергеич, да это не дело, это семейный праздник какой-то.

— Угу, — буркнул Воронцов и закурил, хотя в кабинете курить было нельзя. — Праздник со слезами на глазах. — Он затянулся, выпустил дым в приоткрытую форточку. — Знаешь, Денис, что мне в этом не нравится больше всего?

— Что?

— А то, что, если Циркуль действительно убил Толика из-за долга — это глупо. Зачем убивать должника? С мёртвого денег не возьмёшь. Должника пугают, ломают пальцы, отбирают квартиру, машину — что угодно. Но не убивают. Мёртвый должник — это убыток. А Циркуль за столько лет в этом бизнесе человек битый, считать умеет. Он бы Толика выпотрошил до нитки, но живым оставил, чтобы тот ещё работал и отдавал.

— Так, может, не специально. Перестарался на «разговоре». Бывает же.

— Бывает, — согласился Воронцов. — Но арматурой по виску — это не «перестарался». Это бьют, чтобы убить. — Он раздавил окурок в пустой консервной банке, служившей в кабинете пепельницей. — Нет, Денис. Тут или Циркуль ни при чём, и кто-то очень удобно подкинул нам его кличку на бумажке. Или Циркуль при чём, но дело не в долге. А в чём-то другом.

— В чём?

Воронцов вспомнил слова бабки Клавдии. «Квартирой попрекали его. Кто-то говорил: квартира, мол, не твоя одна».

— Не знаю пока, — сказал он. — Но чует моё сердце, что упрёмся мы не в долг. А в квадратные метры. В этом городе из-за квадратных метров режут чаще, чем из-за денег и баб вместе взятых. — Он встал, накинул куртку. — Поехали, Денис. Навестим старого друга. Любопытно мне на него посмотреть. Двенадцать лет всё-таки не виделись. Соскучился, поди.

Игнатьев усмехнулся, поднимаясь.

— А он по вам, думаете, соскучился?

— О, по мне-то он точно соскучился, — сказал Воронцов, гася улыбку. — Он мне на суде обещал свидеться. Вот, выходит, и сдержал слово. Только надо ещё понять — он меня в гости позвал или это я к нему незваный пришёл.

Они вышли из кабинета. За окном по-прежнему висело серое мартовское небо, и снег во дворе отдела таял, превращаясь в грязные ручьи, утекавшие в решётку ливнёвки. Воронцов посмотрел на эти ручьи и подумал, что вот так же утекает время по этому делу. Первые сутки. Самые важные. А ясности — ноль. Только бумажка, тетрадка, окурок да старый знакомый с долгой памятью.

Долговая яма, в которую угодил Толик Кравцов, оказывалась глубже, чем выглядела с краю. И у Воронцова было нехорошее предчувствие, что на дне этой ямы он найдёт совсем не то, что ожидал.

Глава 4. Свидетель поневоле

К Циркулю в тот день они так и не доехали. Воронцов уже взялся за ручку дверцы своей «десятки», когда зазвонил телефон. Высветился незнакомый номер. Воронцов помедлил секунду — он не любил незнакомые номера, ничего хорошего они обычно не сулили, — но снял.

— Воронцов, — буркнул он.

В трубке кто-то дышал. Тяжело, с присвистом. Потом раздался знакомый хриплый голос:

— Это... Семён Аркадьевич я. Дворник. Вы карточку давали.

— Семён Аркадьевич, — Воронцов сразу сменил тон, потеплел. — Слушаю вас.

— Я тут... — Старик замялся, было слышно, как он сглатывает. — Я вспомнил кое-что. По машине. По той, чёрной. Только не по телефону бы. Вы говорили, подъедете.

— Подъеду, — сказал Воронцов быстро. — Сейчас подъеду. Вы где, дома, в Перово?

— Нет, я тут ещё, в кооперативе. Не ушёл. Дома сидеть не могу, понимаете... Перед глазами стоит он, Толик-то.

— А вы его знали? — Воронцов насторожился. — Толика?

В трубке снова повисла пауза, на этот раз дольше.

— Знал, — сказал наконец дед совсем тихо. — Знал я его. Вы приезжайте, Сан Сергеич. Я тут, в сторожке у ворот. Только... один приезжайте, ладно? Не люблю я, когда толпой.

— Один так один, — сказал Воронцов. — Двадцать минут.

Он отключился, посмотрел на Игнатьева.

— Дед мне звонит. Дворник. Что-то вспомнил, говорит. И, похоже, Толика знал не так шапочно, как утром сказал. Денис, ты дуй один к Циркулю. Не на разговор пока — на разведку. Посмотри, что за дом, машины какие во дворе, есть ли тот самый чёрный джип. По возможности — номера перепиши. Сам в дом не лезь, понял? Просто оцени. К Циркулю мы вместе пойдём, и не сегодня.

— А чего так? — удивился Игнатьев. — Чего тянуть?

— А того, Денис, что Циркуль — не Толик. К нему голым задом не суются. Он за двенадцать лет, что я его не видел, не помолодел, но и не поглупел. Если он замешан — спугнём, и всё, концы в воду. Если не замешан — он мне устроит концерт с адвокатом и жалобой в прокуратуру за то, что я его без оснований кошмарю. Я его знаю. Поэтому сначала — фундамент. Дворник, потом тетрадка, потом ДНК с окурка. А Циркуль — последним. С козырями на руках.

Игнатьев кивнул, хотя по лицу было видно — молодая кровь рвётся в бой. Это пройдёт, подумал Воронцов в который раз. Сядет он со временем, как и все, и научится ждать. Жалко даже. Энтузиазм — штука редкая, в этой работе изнашивается быстро.

Они разъехались. Воронцов гнал обратно к кооперативу «Сигнал», и небо над ним так и не разъяснилось — всё то же мокрое, серое, безнадёжное. По радио передавали, что к вечеру обещают мокрый снег с дождём. Воронцов выключил приёмник. Думал.

Дед знал Толика. Утром этого не сказал — наоборот, разыграл постороннего, который наткнулся на чужого мертвеца. Зачем? Вариантов было два, как обычно. Либо дед чего-то боится и теперь решился. Либо дед сам в чём-то замешан и теперь хочет первым прибежать и наговорить с три короба, увести в сторону. Воронцов за восемнадцать лет навидался и тех, и других. Свидетели, которые сами прибегают, — самые мутные. Но и самые ценные, если уметь их слушать.

Сторожка у ворот кооператива представляла собой будку из бытовочного вагончика, проржавевшего по углам, с маленьким окошком и трубой буржуйки, из которой вился сизый дымок. Воронцов постучал, толкнул дверь. Внутри было тесно, жарко и накурено. У буржуйки на табуретке сидел Семён Аркадьевич, всё в той же шапке с поднятым ухом, и держал в руках стакан — на этот раз не с чаем. По запаху Воронцов сразу определил: водка. Дед уже принял грамм сто пятьдесят, для храбрости.

— Садитесь, Сан Сергеич, — кивнул дед на второй табурет. — Вот, я уж тут... согрелся маленько. Будете?

— На службе, Семён Аркадьевич, — мягко отказался Воронцов, садясь. — А вы пейте, если душа просит. Сегодня день такой, что можно.

Старик благодарно кивнул, отхлебнул. Руки у него снова дрожали — то ли с похмелья, то ли от нервов, то ли от старости. Воронцов не торопил. Достал сигареты, закурил, протянул пачку деду — тот взял, и эта маленькая общность, дым на двоих в тесной прокуренной будке, сделала своё дело. Между ними протянулась ниточка.

— Вы утром сказали, что машину видели, — начал Воронцов негромко. — А по телефону — что вспомнили про неё. Что вспомнили?

— Номер, — сказал дед. — Не весь. Но три цифры запомнил. Семь-семь-семь. Подряд. Я ещё подумал — блатной номер, у наших таких отродясь не было. И буквы... одна вроде «о». А может, и не «о». Но семёрки точно, три штуки.

Воронцов записал в блокнот. Три семёрки — это уже зацепка. Таких номеров по Москве не сказать, что много, и, если джип проходил где-нибудь по камерам на въезде в район или на трассе — его можно вычислить.

— Хорошо, Семён Аркадьевич. Очень хорошо. — Он помолчал, затянулся. И сказал, глядя в маленькое окошко, не на деда — чтобы тому легче было: — А теперь скажите мне про Толика. Вы ж его знали. Утром не сказали. Почему?

Старик вздрогнул, поперхнулся дымом, закашлялся. Долго кашлял, утирая выступившие слёзы тыльной стороной ладони. Потом поставил стакан на пол, у ноги, и ссутулился ещё больше.

— Откуда вы... — начал он и махнул рукой. — А, ну да. Работа у вас такая. Видите людей насквозь.

— Не насквозь, — честно сказал Воронцов. — Просто слышу, когда человек чего-то недоговаривает. Вы недоговариваете, Семён Аркадьевич. С самого утра. Это не упрёк. Это я вам помочь хочу. И Толику. Ему уже не поможешь по-настоящему, но хоть найти того, кто его. Это ведь тоже помощь, правда?

Дед молчал долго. Буржуйка потрескивала. За тонкой стенкой вагончика шумел ветер, и где-то опять, в третий раз за день, прогрохотала электричка — кооператив жил в ритме железной дороги, под перестук колёс.

— Толик мне... — Семён Аркадьевич запнулся. — Толик тут бывал. Часто. Это бокс-то, сто сорок седьмой — он его держал. Не свой, на чужого деда оформлен, но держал он. Машины там чинил по-тихому, без всякого сервиса, по знакомству, дешевле. И мне иногда трёшку подкинет, пятёрку — за то, что присмотрю, что чужих не пущу. Мы с ним, считай, приятельствовали. Выпивали тут, в этой вот сторожке, не раз. Хороший был мужик, Сан Сергеич. Незлой. Невезучий только. Прямо вот невезучий по жизни, как заговорённый.

— А утром почему смолчали?

— Испугался, — сказал дед просто. И поднял на Воронцова глаза — выцветшие, слезящиеся, но в эту минуту неожиданно ясные. — Испугался я, Сан Сергеич. Потому что знаю — из-за чего его. И знаю, что если скажу, то и мне... — Он не договорил, опять потянулся за стаканом.

Воронцов замер, не дав ему допить — мягко придержал руку старика. Не грубо, по-доброму, но твёрдо.

— Семён Аркадьевич. Сейчас — самое важное. Вы выпьете потом, я обещаю, и я вас домой отвезу сам, на машине. Но сейчас скажите. Из-за чего его? Что вы знаете?

Дед опустил руку. Облизнул губы.

— Квартира, — сказал он. — Из-за квартиры всё. Толик мне жаловался, недели две назад вот тут сидели. Говорит, прижали его. Долг повесили, а потом сказали — долг простим, если квартиру перепишешь. А квартира — она не его одного. Там, говорит, доля материна, и сестрина, и ещё какая-то путаница. Он мне всё пытался объяснить, я уж и не упомнил толком. Но суть — квартиру у него выбивают через долг. И сестра в этом замешана, говорил. Сестра родная. Он её... он её боялся, Сан Сергеич. Родную сестру боялся пуще тех бандитов. «Она, — говорит, — Аркадьич, страшнее любого Циркуля. Циркуль хоть понятный, а она — нет».

Воронцов медленно выдохнул дым. Вот оно. То, что он чуял с самого начала. Долг — это была верхушка. Под ней — квартира. А под квартирой — семья.

— Циркуля он называл? — переспросил Воронцов, чтобы убедиться.

— Называл. Это к нему он, дурак, за деньгами полез. А зачем — я так и не понял. Денег ему вдруг понадобилось много, прям горело. На что — не сказал. Я думал, проигрался, где или влип во что. А теперь думаю — может, это и была ловушка. Может, его специально под долг подвели, чтоб квартиру забрать.

— Кто подвёл?

Дед посмотрел на дверь сторожки. Понизил голос почти до шёпота, хотя кругом на километр не было ни души, кроме ржавых гаражей.

— Не знаю кто. Но в воскресенье, когда джип-то этот чёрный приезжал... человек, который из него вышел и по рядам пошёл, — он к сто сорок седьмому пошёл. Я соврал утром, что не разглядел, куда. Разглядел. К Толиковому боксу. Постоял, подёргал замок — закрыто было, Толика-то ещё не было. И ушёл. А вечером, видать, вернулись. Уже когда Толик пришёл.

— А человек этот — мужчина, женщина?

— Мужик. Крупный. В куртке тёмной, с капюшоном. Лица не видал, врать не буду.

Куртка тёмная, капюшон. Точно, как у того, кто сиганул из Толиковой квартиры через окно. Совпадение? Воронцов не верил в совпадения, но и хвататься за первое сходство не спешил. Курток с капюшонами в Москве — миллион.

— Семён Аркадьевич, — сказал он. — Спасибо вам. Вы сейчас сделали больше, чем целый отдел за день. Но я вас попрошу. Это всё, что вы рассказали, повторить под протокол. Официально. Я понимаю, что вы боитесь. Но без бумаги ваши слова — это просто слова, их к делу не пришьёшь.

Дед сжался.

— Боюсь, Сан Сергеич. Честно боюсь. Я старый, мне терять нечего, вроде. А страшно. Толика вон... за что? За квартиру эту проклятую.

— Я вас прикрою, — сказал Воронцов. И сам поморщился внутренне — потому что знал цену таким обещаниям. Прикрыть свидетеля по-настоящему он не мог. Не было у него для этого ни людей, ни ресурсов, ни программы защиты, как в кино. Мог только пообещать. И надеяться, что обойдётся. — Я вас отвезу домой, оформим протокол спокойно, без свидетелей. И никто пока не будет знать, что вы вообще что-то рассказали. Дайте мне время найти убийцу — а там и говорить уже не о чем будет.