Ментовские будни. Пыль на погонах

Дед долго смотрел на него. Потом кивнул, тяжело.

— Ладно. Раз обещаете. Везите, Сан Сергеич. Только дайте уж допить. Для смелости.

Воронцов кивнул, отпустил его руку. Дед допил стакан одним глотком, крякнул, утёр рот. Поднялся, шатнувшись, нашарил на гвозде телогрейку.

Они вышли из сторожки. Мокрый снег уже начался — мелкий, противный, лип к лицу, таял. Воронцов помог старику добраться до машины, усадил на переднее сиденье. Сел сам, завёл двигатель, включил печку. Дед привалился к окну, прикрыл глаза. От него крепко тянуло водкой и старостью.

Воронцов тронулся, выруливая со двора кооператива на Кабельную. И уже на повороте, бросив взгляд в зеркало, заметил то, от чего внутри неприятно похолодело — то самое чувство, которое за восемнадцать лет ни разу его не обмануло.

Сзади, метрах в ста, от обочины медленно отделился автомобиль и пошёл за ними. Тёмный. Большой. С тонированными стёклами.

Чёрный джип.

Воронцов не подал виду. Только чуть крепче сжал руль, прибавил газу самую малость, чтобы не спугнуть, и краем рта, не поворачиваясь к задремавшему деду, тихо проговорил:

— Ну здравствуй. А я тебя как раз искал.

Джип держал дистанцию. Не приближался, не отставал. Просто ехал следом — спокойно, уверенно, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. Три семёрки на номере Воронцов разглядеть пока не мог — далеко, грязь, мокрый снег на заднем стекле. Но и без номера всё было ясно.

Их вели. И вели, похоже, давно. С того самого момента, как он вышел из сторожки с дедом.

Воронцов скосил глаза на спящего старика. На обветренное лицо, на дрожащую даже во сне руку, на шапку с поднятым ухом. Свидетель поневоле. Человек, который ничего не хотел, кроме как мести двор за копейки и пить водку по вечерам в своей сторожке. И который теперь, сам того не желая, стал самым опасным человеком в этом деле.

— Держись, Семён Аркадьевич, — сказал Воронцов тихо и свернул в проходной двор, прочь от чёрного джипа. — Мы с тобой ещё повоюем.

В зеркале джип качнулся, тоже поворачивая. И прибавил скорость.

Глава 5. Старый знакомый

Чёрный джип сидел на хвосте плотно. Воронцов вильнул в первый же двор — узкий, заставленный машинами, с двумя выездами, — проскочил между мусорными баками, чиркнув боком о чей-то «Логан», и вылетел на параллельную улицу. Джип сунулся следом, но между баками не пролез — задом сдавал к выезду. Этих секунд Воронцову хватило, чтобы свернуть в арку, потом ещё раз направо, потом налево и нырнуть в тупиковый дворик, где он заглушил мотор и выключил фары.

Сидели тихо. Дед посапывал на пассажирском, ничего не заметив, — и слава богу. Воронцов смотрел в зеркало заднего вида минуты три. Никто не проехал. Оторвались.

— Дёшево отделались, — пробормотал он себе под нос и закурил, опустив стекло на сантиметр.

Везти деда в Перово было нельзя. Раз его пасли — значит, знают, где он живёт. Воронцов прокрутил в голове варианты. К себе в отдел везти — глупо, там старика к утру обработают по полной, выжмут протокол, и завтра в его сторожке станет известно пол району, что Колесников «настучал». В гостиницу — на казённые деньги? Смешно. Тогда оставалось одно — к свояку в Кузьминки. Был у Воронцова такой свояк, Витя, муж сестры, мужик молчаливый и непьющий, работал ночным сторожем на каком-то комбинате, днём спал, жил один в двушке. Воронцов набрал.

— Вить. Привет. Надо человека на пару суток приютить. Старика. Тихий, безвредный, выпивающий. По работе.

Витя помолчал, как всегда, обдумывая каждое слово.

— Привози. Только без водки в дом.

— Бутылку я ему сам выдам по графику, не переживай.

Через час Семён Аркадьевич, ничего толком не понимающий, но уставший сопротивляться, сидел на чужой кухне в Кузьминках и пил чай из чужой кружки. Воронцов взял с него обещание никуда не выходить, не звонить с незнакомых номеров и не открывать дверь никому, кроме Вити и него самого. Дед кивал. По лицу его было видно — он впервые за день начинает понимать, что вляпался по-настоящему.

— Семён Аркадьевич, — сказал Воронцов на прощание, присев перед ним на корточки, как перед ребёнком. — Завтра я приеду со следователем, оформим протокол. Здесь, по-тихому. Ваши слова — это не для бумажки. Это для того, чтобы поймать тех, кто Толика убил. Договорились?

— Договорились, — пробормотал дед. — Сан Сергеич... а вы сами-то — как? У вас же сейчас тоже хвост.

Воронцов усмехнулся. Старик-то соображал получше, чем казался.

— Я как-нибудь. У меня корки и пистолет. А вы тут сидите.

Он вышел на улицу уже в седьмом часу. Темнело — рано, по-мартовски, мокро. Мокрый снег превратился в обычный дождь, и фонари расплывались в нём радужными кляксами. Воронцов сел в машину, посидел минуту, собираясь с мыслями. Потом набрал Игнатьева.

— Денис. Ты Циркуля посмотрел?

— Посмотрел, Сан Сергеич. Дом серьёзный, кирпич, два этажа, забор глухой. Камера над воротами — настоящая, не муляж. Во дворе — две машины. Белый «Лексус» и серый «Туарег». Чёрного джипа нет.

— Точно нет?

— Точно. Я три круга сделал вокруг, проверил соседние дворы. Чёрного джипа поблизости — ноль.

Воронцов нахмурился. Это, конечно, ещё ничего не значило — джип мог стоять у кого-то из людей Циркуля, а не у самого хозяина. Но всё же. Картинка опять не складывалась гладко, и Воронцов от этого даже чуть успокоился. Гладкая картинка в его работе всегда была признаком того, что её кто-то рисует специально.

— Ладно. Завтра с утра — к деду, в Кузьминки. Адрес скину. Со следователем, по-тихому, на нашей машине. А сейчас домой, спать. Завтра пойдём к Циркулю.

— Готовиться как?

— Никак. Просто будь к десяти в отделе.

Дома Воронцов выпил сто пятьдесят водки, поел холодных пельменей прямо из кастрюли, лёг на диван, не раздеваясь и проспал восемь часов без сновидений. Тело отказывалось работать дальше без отключения. В половине шестого утра он встал, побрился, выпил кофе, посмотрел в окно. Дождь кончился, но небо опять висело серое — будто его и не меняли со вчера.

В отделе он первым делом пробил по базе номера с тремя семёрками. Таких по Москве оказалось четырнадцать. Из них чёрных внедорожников — три. Один — «Ленд-Крузер», оформлен на ООО «Стройтехсервис», адрес в Бирюлёве. Второй — БМВ Х5, на частное лицо, женщина шестидесяти двух лет, ветеран труда (явно покупали внуку). Третий — «Гелендваген», на ИП Мельников Сергей Петрович, шестьдесят первого года рождения.

Воронцов задержался взглядом на третьем. ИП Мельников. Фамилия ему ничего не говорила. Но он отметил для себя — пробить, кто такой, какой у него бизнес, нет ли пересечений.

В девять пятьдесят пришёл Игнатьев — выспавшийся, выбритый, в чистой рубашке. Воронцов оглядел его и хмыкнул.

— Денис, ты в гости собрался или к подозреваемому?

— А есть разница?

— Есть. К подозреваемому надо приходить так, чтобы он сразу понял — ты не в гости. Сними галстук.

Игнатьев молча снял.

К дому Циркуля подъехали в одиннадцать. Картинка была ровно такая, как описал Игнатьев: глухой кирпичный забор, ворота с домофоном и камерой, по верху — спираль колючей проволоки, на которой висели мокрые листья и обрывки целлофана. Дом не нувориша, а человека, который знает, кого и чего бояться. Воронцов нажал кнопку домофона.

— Кто? — раздался женский голос, молодой.

— Полиция. К Геннадию Игоревичу. Воронцов.

Молчание. Потом тот же голос, без интонации:

— Ждите.

Ждали минут пять. Воронцов знал — внутри сейчас идёт совещание. Хозяин смотрит в монитор, узнаёт. Прикидывает. Звонит адвокату. Адвокат говорит: впусти, по-нормальному, не дай повода. И только после этого — щелчок замка.

Калитка открылась. Их встретил парень лет тридцати, в спортивном костюме, с лицом, в котором никаких эмоций не было вообще, — ни злости, ни приветливости, ни любопытства. Профессиональное лицо. Молча кивнул на дом, пошёл впереди.

Внутри было тепло, пахло хорошим кофе и сигарами. Прихожая отделана деревом, на стене — головы каких-то рогатых животных, видимо, охотничьи трофеи. По коридору — в большую комнату, нечто среднее между гостиной и кабинетом: камин, кожаные кресла, большой стол, на столе — раскрытый ноутбук и фарфоровая чашка.

И в одном из кресел — он. Циркуль. Геннадий Игоревич Цыбуленко.

Воронцов посмотрел на него и подумал: время не пощадило никого. Двенадцать лет назад из клетки на Воронцова смотрел крепкий, поджарый мужик с быстрыми глазами и тяжёлыми руками. Сейчас в кресле сидел располневший, отёкший, с обвисшими щеками человек, у которого по виску шла косая седая прядь, а под глазами набухли мешки. Только глаза остались те же — внимательные, цепкие, всё видящие.

— Сан Сергеич, — сказал Циркуль негромко, не вставая. — Сколько лет, сколько зим.

— Здорово, Геннадий Игоревич, — кивнул Воронцов и сел в кресло напротив, не дожидаясь приглашения. Игнатьев остался стоять у двери. — Хорошо живёшь.

— Живу. — Циркуль развёл руками. — На пенсии, болячки да процедуры. Какая там жизнь. Кофе будешь?

— Не откажусь.

Это была игра. Циркуль показывал, что не боится. Воронцов показывал, что пришёл по-серьёзному, но без истерики. Парень в спортивном принёс ещё две чашки, поставил молча, ушёл, прикрыв дверь. Они остались втроём — двое за столом и Игнатьев у входа.

— По делу или соскучился? — спросил Циркуль, прихлёбывая.

— По делу.

— Слушаю.

Воронцов отхлебнул кофе. Кофе был хороший, дорогой.

— Кравцов Анатолий Викторович. Знал такого?

Циркуль свёл брови, как будто припоминал. Хорошо играл. Двенадцать лет на зоне и тридцать лет в этом ремесле научили его держать лицо так, что даже Воронцов не мог уловить — врёт или вспоминает на самом деле.

— Кравцов... — повторил Циркуль. — Подсказывай.

— Жил в моём подъезде. Сорок четыре года. Машины чинил. Тебе денег был должен — триста пятьдесят. По его записям, срок отдавать был позавчера.

— А, этот, — Циркуль кивнул и поставил чашку. — Толик. Толик-Жигуль, его так звали. Должен, не отрицаю. Сан Сергеич, ну ты ж сам понимаешь — это не запретное дело. Это гражданско-правовое. Дал в долг, взял расписку, проценты оговорили. Не отдаст — пойду в суд. У меня всё чисто, бумаги в порядке, я тебе любому юристу покажу.

— У него нашли бумажку. В гараже, где его убили. С твоей кличкой и суммой.

Циркуль замолчал. Поправил часы на запястье — массивные, золотые. Подумал.

— Где его убили — это меня не касается, — сказал он медленно. — Куда он мою бумажку дел — это его дело. Может, в карман себе сунул, чтоб не забыть. Я ему расписку выдавал на встрече, копию ему отдал. Что он с ней делал — спрашивай у него. А, не у кого спросить. — Циркуль развёл руками с грустной улыбкой. — Жаль человека, конечно. Невезучий был.

— Так ты в курсе, что его убили?

— А кто ж не в курсе. Район маленький, слухи летят.

— И где ты был ночью с воскресенья на понедельник?

Циркуль медленно улыбнулся. Улыбка была неприятная — старая, заученная улыбка человека, который этот вопрос слышал в своей жизни раз пятьдесят.

— Дома был, Сан Сергеич. Здесь. С женой. Жена подтвердит, охрана подтвердит, камеры подтвердят — у меня запись с воскресенья сохранена, заберёшь, посмотришь. Не выходил никуда, давление подскочило, я даже скорую вызывал в десять вечера. Бригаду найдёшь, врач подтвердит. Всё чисто.

Слишком гладко. Слишком готово. Циркуль знал, что к нему придут, и заранее построил себе алиби. Может, реально болел и реально скорую вызывал. А может, болезнь была срежиссирована именно для алиби. Воронцов прекрасно понимал, что вытряхнуть из такого алиби что-то — задача на недели.

— А долг ты собирался выбивать как? — спросил он. — Толик не отдал в срок.

— А никак, — пожал плечами Циркуль. — Я ему время хотел дать ещё. Парень нормальный, работящий, отдал бы. Я не зверь, Сан Сергеич, ты меня знаешь.

— Я тебя знаю, — согласился Воронцов. — Поэтому и не верю.

Циркуль улыбнулся опять.

— Это твоё право. Твоё дело меня не любить. Моё дело — соблюдать закон. Я двенадцать лет своё отсидел, по твоей, между прочим, милости, и больше не хочу. Зачем мне на старости лет махать арматурой? У меня здоровье. У меня внуки. Я нынче пенсионер с лицензией на травмат, плачу налоги.

— Циркуль, — сказал Воронцов, наклоняясь чуть вперёд. — А скажи мне одну вещь. Ты Толику долг прощал в обмен на квартиру?

Циркуль не вздрогнул. Не моргнул. Но Воронцов, восемнадцать лет, смотревший на таких в упор, увидел: попал. На какую-то долю секунды в глазах напротив проскочило не удивление даже, а раздражение. Раздражение человека, у которого зацепили ту самую тему, которую он надеялся обойти.

— Какую квартиру? — переспросил Циркуль ровно.

— Ту самую. На пятом этаже. Соседи слышали, как с ним по телефону разговаривали про квартиру. И ему, и я думаю, не только ему. Кто заходил к нему, Гена? Кто хотел его метры?

Циркуль молчал секунд десять. Потом сказал — медленно, выбирая слова, как ходят по льду:

— Сан Сергеич. Я тебе вот что скажу. По-стариковски. По-доброму. Ты сейчас лезешь не туда, куда надо. Толика убили не из-за моих трёхсот пятидесяти. Это я тебе говорю как человек, который этот мир знает изнутри. Из-за моих трёхсот пятидесяти не убивают — это копейки, размен. Если хочешь — забери у меня все его расписки, прикрою долг, спишу. Мне без разницы.

— Из-за чего же тогда?

— А вот это уже не моё дело. И тебе советую: не лезь. У тебя погоны, у тебя пенсия впереди. Ты мужик неплохой, я зла на тебя не держу, я тогда сам облажался — поделом мне. Но в это дело — не лезь.

Это была не угроза. Угроза прозвучала бы по-другому. Это было предупреждение — то самое предупреждение, которое старый волк делает молодому, не из жалости, а потому, что молодому не место там, куда он сунулся.

Воронцов выдержал паузу. Допил кофе. Поставил чашку.

— Запись с камер дашь?

— Заберёшь у Артёма на выходе. Я ему скажу.

— И список тех, кто Толику ещё был должен или кому он был должен — если знаешь.

— Не знаю. Толик мне не отчитывался, у меня одно дело с ним было. Что у него с другими — без понятия.

Воронцов встал. Игнатьев у двери шевельнулся. Циркуль не поднялся, только проводил их взглядом.

— Сан Сергеич, — окликнул он уже в спину. — А дворника-то ты куда дел?

Воронцов остановился. Медленно повернулся. Циркуль смотрел на него спокойно, прихлёбывая кофе.

— Какого дворника? — спросил Воронцов так же спокойно.

— Колесникова. Семёна Аркадьевича. Дом-то у него в Перово пустой со вчерашнего вечера. Соседи беспокоятся. Я ж по-доброму спрашиваю. Дед-то старый, мало ли.

Воронцов смотрел на него три секунды. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, которой улыбался всегда, когда понимал, что попал в самую гущу и обратной дороги уже нет.

— Спасибо за кофе, Геннадий Игоревич. До скорого.

Они вышли. На улице Игнатьев молчал до самой машины. Сел, захлопнул дверь, выдохнул.

— Сан Сергеич. Он же про деда знает. Откуда?

— Оттуда, Денис, — сказал Воронцов, заводя двигатель. — Что чёрный джип вчера ехал не за нами. А за дедом. И что Циркуль если и не убийца, то очень в курсе. И что мы с тобой влезли в такую дыру, что вылезать будем долго и грязно.

Он тронулся. В зеркале заднего вида ворота дома Циркуля закрывались медленно, как челюсти.

— И ещё, — добавил Воронцов. — Дворника надо перевозить. Сегодня же. Кузьминки засветились.

Глава 6. Бумажная война

Свояка Воронцов разбудил звонком прямо из машины, не доехав до отдела. Витя выслушал молча, как всегда, и так же молча согласился: деда перевезти. К двенадцати дня Семён Аркадьевич, недоспавший, недопивший и не до конца понимающий, что происходит, уже сидел на новом месте — в однокомнатной квартирке у двоюродной тётки Витиной жены, в Бирюлёве. Дальний угол, чужой район, никаких пересечений с прежней жизнью. Тётка, Антонина Петровна, женщина шестидесяти пяти лет, бывшая бухгалтерша, согласилась за две тысячи в день и обещание Воронцова «помочь, если что». Она пожала плечами: «У меня телевизор, диван, кефир в холодильнике. Пусть живёт. Главное — не курит в комнате».

Дед обещал курить только на балконе. И не звонить никому со своего телефона — телефон Воронцов у него забрал и положил себе в карман, выключив. Заменил кнопочной «нокией» из тех, что валялись в отделе пачками после очередной операции и которые никто не успевал утилизировать. На новой «нокии» был один контакт — «Сергеич». Всё.

— Семён Аркадьевич. Если что — звоните только мне. И не открывайте дверь никому, кроме Антонины Петровны. Я заеду вечером.

— Заедете — водки привезите, — мрачно сказал дед. — Без неё я тут с ума сойду, в этой клетке.

— Привезу, — пообещал Воронцов. — Полбутылки. На двое суток. Чтобы не запили.

Дед кивнул угрюмо. Понимал, что торговаться не приходится.

Воронцов спустился во двор, сел в машину. Закурил. Время — час дня. С момента, как нашли Толика, прошло чуть больше суток. По всем нормативам, по всей логике розыскной работы — это ещё разгар, самое начало. Но Воронцов знал: с этого момента и до конца дела пойдёт другая игра. Не оперативная — бумажная. И в этой игре противники у него будут не Циркуль и не неизвестная сестра, а свои же.

Так и вышло.

В отделе его уже ждали. Подполковник Гордеев вызвал к себе, едва Воронцов переступил порог дежурной части. Секретарша Лидочка, увидев его, сделала большие глаза и одними губами шепнула: «Злой». Воронцов кивнул, поправил куртку, постучал.

— Заходи, — донеслось из-за двери.

Гордеев сидел за своим столом, перед ним лежала папка с делом — тонкая ещё, со вчерашней первичкой. Слева от папки — чашка с остывшим чаем. Справа — мобильный, экраном вниз. Когда Воронцов вошёл, начальник не поднял головы.

— Садись.

Воронцов сел. Молча. Знал: первое слово должен сказать тот, кто вызвал.

— Звонили сверху, — сказал Гордеев наконец, поднимая глаза. Глаза у него были усталые, в красных прожилках. — Два раза за утро. Первый раз — из главка, штатно, по сводке. Второй — не штатно. Чей звонок, не скажу, но скажу одно: интересуются делом Кравцова. И очень хотят, чтобы оно было закрыто красиво и быстро.

Воронцов хмыкнул.

— Красиво — это как? Уголовное дело — не торт, его украшать нечем.

— Не умничай, Саня. — Гордеев постучал ручкой по столу — той самой характерной дробью. — Красиво — это значит: подозреваемый, мотив, эпизод, признанка. Желательно — гастарбайтер какой-нибудь, чтобы суд за месяц прошёл и про дело все забыли. А ты со своим Циркулем и с какой-то квартирой, и со свидетелем, который у тебя где-то прячется, — это никому не красиво. Это всем неудобно.

— Гастарбайтера не было, Олег Петрович.

— Найди.

Воронцов посмотрел на начальника. Молча. Гордеев тоже посмотрел на него. И первым отвёл глаза.

— Я не говорю — лепи, — сказал он тише. — Я говорю — думай. У нас по району висит две сотни дел нераскрытых. Каждое раскрытое — это плюс. Каждое затянутое — это минус. У нас и так показатели за квартал — швах. Если ты сейчас раскрутишь Циркуля, потащишь его в суд, а он отобьётся через адвоката — а он отобьётся, ты сам сказал, у него алиби, бригада скорой, камеры, — то у нас не просто минус. У нас скандал. Уважаемого человека таскали, не доказали, прокуратура пишет представление, главк нас имеет, как сидорову козу. Понимаешь?

— Понимаю.

— А есть ведь и другой путь. Гастарбайтер залез в гараж, наткнулся на хозяина, ударил, убежал. Бывает? Бывает. Каждую неделю по сводке. Толика жалко — но Толика уже не вернёшь. А дело закроем. И тебя похвалят. И мне дадут спокойно дослужить.

Воронцов сидел, смотрел в одну точку. Дослужить — это было ключевое слово. Гордееву до пенсии оставалось полтора года. Полтора года, после которых — дача, рыбалка, внуки, тихая старость. И ради этой тихой старости он сейчас был готов закрыть глаза много на что. Воронцов это понимал. Он сам, дай Бог, доживёт до своих полутора лет до пенсии — будет, может, не лучше.

Но дело Толика — это было личное. Не потому, что Толик был ему близок. А потому, что Толик жил дверь в дверь, и его убийца, может быть, ходил мимо двери Воронцова. И этот убийца сейчас курил ту самую «Приму» где-то в Москве, спокойный и уверенный, что его прикроют сверху. А Воронцову не нравилось, когда были уверены в его прикрытии. У него на этот счёт были свои представления.

— Олег Петрович, — сказал он спокойно. — Я гастарбайтера лепить не буду. Не потому, что я герой. А потому, что это всплывёт. Кто-нибудь обязательно потянет за ниточку — журналист, правозащитник, сестра потерпевшего та же — и потянет так, что мне с тобой обоим придётся объясняться не у главка, а в другом месте. Я знаешь, как сделаю? Я отработаю по-честному. Если упрусь в стену — закроем как «нераскрытое» и положим на полку. Это в наших показателях не хуже, чем плохой обвинительный. А если найду — найду по-настоящему.

Гордеев молчал долго. Покачал головой.

— Упрямый ты, Саня. И ведь не пьёшь даже как следует, чтобы тебя в этом обвинить. Прямо хоть приставляй к тебе кого-нибудь.

— Не приставляй. Я обижусь.

— Я не приставлю. Но и прикрывать не буду. Если на тебя сверху начнут давить — я пас. Скажу: Воронцов работает самостоятельно, не докладывает, в курсе не держит. Понял?

— Понял, — сказал Воронцов. Это была обычная сделка: начальник снимает с себя ответственность, опер берёт её на себя. По всем правилам неписаной службы. — Олег Петрович, а кто звонил, всё-таки?

Гордеев помедлил. Потом, как бы между прочим, сказал:

— Не звонок, а пожелание. Через третьи руки. Знаешь Мельникова Сергея Петровича?

Воронцов медленно выпрямился. Мельников Сергей Петрович. ИП, «Гелендваген», номер с тремя семёрками.

— Слышал, — сказал он осторожно. — А он что?

— А он, Саня, не «что», а «кто». Депутат муниципального собрания. Бывший. И — учредитель пары риелторских фирм по нашему району. Фирмы тихие, занимаются расселением хрущёвок. Под реновацию и просто так — выкупом у одиноких, спившихся, должников. Ты понял?

Воронцов понял. И понял многое сразу.

— То есть «не лезь» от Циркуля — это «не лезь» от Мельникова.

— Циркуль на Мельникова работает, — сказал Гордеев, понизив голос. — Не напрямую, конечно. Но Циркуль выбивает долги, давит на тех, кто упирается. А Мельников через свои фирмы потом оформляет «добровольные» продажи квартир по цене ниже рыночной. Схема в районе работает лет пять. Все знают, никто не лезет. Потому что Мельников через своих в управе, в префектуре, в нашем главке тоже. У него ниточек — паутина. Я тебе это сейчас говорю не для протокола, понял? Это разговор двух старых ментов на кухне.

— Понял.

— И вот теперь подумай. Толик жил в хрущёвке. У него доля в квартире. Долг у Циркуля. Это та самая схема. Толик заартачился — может, не хотел продавать, может, торговался, может, сестра его подбивала. Его обработали. Не получилось — убили. А теперь ты лезешь в эту схему — и хочешь её раскрутить. И сверху тебя гладят по голове и говорят: гастарбайтер, Саня, гастарбайтер.

— А что с тобой будет, если я не послушаю?

— Со мной — ничего. Я отработаю как умею. А с тобой, Саня, может быть всякое. Перевод в другой отдел. Внеплановая проверка. Жалоба какая-нибудь — найдут на что, у каждого опера есть на что найти. Ну или просто — встретят вечером в подъезде. Это уже без главка, это от Циркуля.

Воронцов встал.

— Спасибо за расклад, Олег Петрович. Буду думать.

— Думай, Саня. Думай быстро. И вот ещё. — Гордеев тоже поднялся, подошёл к окну, отвернулся. — Если что — ты у меня не был. Этого разговора не было. Понял?

— Понял.

Воронцов вышел. В коридоре остановился, закурил прямо у окошка — плевать на запрет. Голова работала. Картинка вдруг стала ясной — пугающе ясной. Циркуль — пешка, хоть и крупная. За ним стоит Мельников. За Мельниковым — связи в управе и в главке. Это уже не убийство в гараже, это система. Большая, отлаженная, годами шлифованная. И Толик в ней — щепка. Маленькая, ненужная щепка, которая попала в шестерёнку и которую этой шестерёнкой выплюнуло, расколов череп.

И теперь Воронцов должен был решить: лезть дальше или нет.

Он знал ответ ещё до того, как задал себе вопрос.

В кабинете его ждал Игнатьев — с бумагами, с распечатками, с обычным своим энтузиазмом.

— Сан Сергеич, я по Прохорову пробил. По старику, на которого бокс оформлен.

— И что?

— А того, что Прохоров Алексей Денисович умер. Два года назад. В доме престарелых в Тверской области. Тихо, без шума. Похоронен там же. Родственников официально не было.

Воронцов сел, закурил вторую подряд.

— То есть взносы за бокс уже два года платят за покойника.

— Платит Светлана Кравцова. Я её пробил тоже. Это не жена. Это сестра. Сестра Толика. Кравцова Светлана Викторовна, сорок восемь лет, прописана в Балашихе, по факту живёт там же. Работает старшим менеджером в риелторской фирме «Юг-Недвижимость». Угадай, кто учредитель?