Инквизитор. Имя Феникса.

— Слезайте, — приказал человек со шрамом, которого слуги называли «майордом». — Сеньор ждёт.

Мы спешились. Лошадей увели в конюшню, а нас повели в дом. Внутри пахло дорогим воском, которым натирали полы, и тяжёлыми благовониями — слишком сладкими, чтобы просто нравиться. Слишком густыми, чтобы скрыть то, что было под ними. Мануэль, проходя мимо резного шкафа, едва заметно повёл носом. Я спросил взглядом. Он ответил: «Трупный запах. Под сладкой дымкой». Я кивнул — сам учуял.

Гостиная, куда нас привели, была обставлена с претензией на столичный вкус: тяжёлые дубовые кресла, гобелены на стенах с охотничьими сценами, камин из тёмного мрамора, в котором горел огонь. Посреди комнаты стоял длинный стол, накрытый на две персоны — хрусталь, серебро, вино в графине. Бокалы уже наполнены. Дожидались.

— Проходите, — раздался голос из глубины комнаты.

Дон Мигель де Авила поднялся из кресла у камина. Ему было лет сорок пять — пятьдесят, но ухоженное лицо с гладко выбритыми щеками казалось моложе. Одет в чёрный бархатный камзол с серебряной вышивкой, на пальце перстень с рубином — таких размеров я не видел даже у толедских герцогов. Высокий, плотный, с тяжёлым подбородком и холодными серыми глазами, которые смотрели так, будто ты уже труп, просто ещё не знаешь об этом.

— Вы — лекари, — сказал он, подходя к столу. — Садитесь. Вино? Оно из моих виноградников. Лучшее в этих горах.

— Мы не пьём с незнакомцами, — ответил я, оставаясь стоять.

— А мы и не незнакомцы, — дон Мигель усмехнулся, разливая вино себе. — Я знаю, кто вы. Диего де Альмасан, бывший следователь Святой канцелярии. И Мануэль, чьё имя даже в Толедо произносят шёпотом — лекарь, который умеет лечить и пытать с одинаковым мастерством. Вы сбежали из столицы после того, как ваши враги прижали вас к стенке. Вы — беглецы. Ищете убежище. А нашли — мою деревню.

Он отпил вино, не отводя от меня взгляда.

— Я не ошибся?

— Не ошиблись, — сказал я. — Но вы забыли одну деталь.

— Какую?

— Мы не ищем убежища. Мы ищем правду.

Дон Мигель отставил бокал. — Правду? О том, что вы перешли дорогу герцогу Альбе и его людям в Толедо? Что вы копнули слишком глубоко, нашли следы заговора, а вас объявили еретиками? Ваша правда, господа лекари, уже никому не нужна.

— Нужна, — сказал я. — Тем девочкам. Которых вы убиваете. И которые всё ещё могут быть живы.

— Вы смеете обвинять меня, имея за спиной приказ об аресте?

— А вы смеете запирать детей в подвале, имея за спиной шесть наёмников?

Дон Мигель усмехнулся — широко, обнажив жёлтые зубы. Улыбка не касалась глаз.

— Правду? О девочке, которую нашли в овраге? О тех, кто пропал до неё? О том, что прячется в подвале вашего дома?

Тишина стала плотной, как смола. Человек со шрамом, стоявший у двери, положил руку на эфес меча. Мануэль не шелохнулся, но я знал: его нож уже переместился из рукава в ладонь.

— У меня нет подвала, — сказал дон Мигель, допивая вино. — Есть погреба. Для вина. Хотите посмотреть? Там только бочки.

— Покажите.

Он поднял бровь, удивлённый моей наглостью. Потом медленно поставил бокал, вытер губы салфеткой из той же ткани, что и камзол — чёрный бархат с серебряной нитью.

— Хорошо. Покажу. Но вы заплатите за это.

— Чем?

— Правдой. Своей. Зачем вы здесь на самом деле? Неужели вы поверили этой деревенщине, что я убиваю девочек? Я — сеньор. У меня есть земли, крестьяне, доходы. Зачем мне убивать тех, кто приносит прибыль?

— Люди убивают не только ради прибыли, — сказал Мануэль. — Иногда ради власти. Или удовольствия. Или чтобы скрыть то, что уже сделали.

— Ты много говоришь, лекарь, — дон Мигель посмотрел на него с холодным любопытством. — Для человека, чья голова оценена герцогом Альбой в пятьсот золотых.

Я внутренне напрягся, но не подал вида.

— Откуда вы знаете?

— У меня есть связи. Не только в Толедо. Ваши враги — мои друзья. Они будут рады узнать, где вы прячетесь. Так что, может быть, вы присядете и расскажете мне настоящую причину вашего визита? Без лжи.

Я сел. Мануэль остался стоять — у двери, на случай, если придётся быстро уходить. Дон Мигель не возражал. Он налил себе ещё вина, откинулся в кресле, положил ногу на ногу. Сапоги — мягкая кожа, без единой царапины. Такую обувь носят те, кто никогда не ходит пешком.

— Я здесь, потому что кузнец пришёл ко мне и сказал, что в этих местах пропадают девочки, — ответил я. — Я следователь. Это моя работа — искать правду, даже если никто не просит.

— Твоя работа, — усмехнулся дон Мигель, — закончилась, когда инквизиция объявила тебя вне закона. Теперь ты никто. Просто беглец, который прячется от своих. Или ты думаешь, что я поверю в твоё благородство?

— Я не прошу верить. Я прошу показать подвал.

Он смотрел на меня долго — так, что я услышал, как потрескивают дрова в камине. Потом встал, взял со стены факел.

— Идём. Но если вы ничего не найдёте, вы уйдёте из моих земель. И никогда не вернётесь.

— Договорились.

Мы пошли за ним. Коридоры были узкими, с низкими сводами, пол — каменный, скользкий. Пахло сыростью, плесенью и тем самым сладким запахом, который я учуял ещё у ворот. Мануэль шёл за мной, бесшумно, как тень. Я слышал его дыхание — ровное, спокойное.

— Здесь, — сказал дон Мигель, останавливаясь у деревянной двери, окованной железом. Он отодвинул засов, толкнул створку.

За дверью была лестница, уходящая вниз. Сырой воздух ударил в лицо — холодный, тяжёлый, с привкусом металла. И запахом. Тем самым.

— Спускайтесь, — сказал он. — Только осторожно. Ступени скользкие.

Мы спустились.

Подвал оказался большим, с низким сводчатым потолком. Вдоль стен — дубовые бочки, на них таблички с датами: «1486», «1487», «1488». Вино. Много вина. Но не только.

В дальнем углу, за бочками, была ещё одна дверь — каменная, без ручки. Я подошёл, провёл пальцем по щели. Щель была свежая — видно, недавно выдолбили.

— Что там? — спросил я.

— Старый ледник, — ответил дон Мигель, не двигаясь с места. — Завален хламом. Не открывали много лет.

— Откройте.

— Не могу. Ключ потерян.

Я посмотрел на Мануэля. Тот подошёл к двери, прижался ухом.

— Слышу, — сказал он.

— Что?

— Тишину. Но тишина — не значит пустота.

Дон Мигель стоял у лестницы, держа факел высоко. Его лицо было в тени, но я видел, как побелели костяшки его пальцев.

— Вы нашли то, что искали? — спросил он. — Бочки с вином. Всё как я говорил.

— А девочка? — спросил я. — Девочка, которую вы мучили две недели, а потом выбросили в лесу?

— Я не…

— Не лгите, — перебил Мануэль. Он достал из-за пазухи тряпицу, развернул. В ней лежал обрывок ткани — синего шёлка, с вышитой монограммой «М». — Это мы нашли в овраге, рядом с телом. Такая же ткань — у вас на камзоле. Та же монограмма. Вы, случайно, не теряли платок?

Дон Мигель побледнел, но быстро взял себя в руки.

— Это ничего не доказывает. У меня много вещей. Кто-то мог украсть.

— Кто-то, кто знает вас лично? — я шагнул ближе. — Кто-то, кто имел доступ к вашему гардеробу? И кто потом бросил платок в овраг, где лежала мёртвая девочка? Вы в это верите?

— Я верю в то, что вы — беглые преступники, и ваши слова не стоят и ломаного мараведи.

— А наши глаза?

Я показал на пол за бочками. Там, где земля была утрамбована, виднелись тёмные пятна. Кровь. Старая, въевшаяся, но её было много. Мануэль опустился на корточки, провёл пальцем.

— Кровь человеческая. И не одна. Следы волочения — сюда, к стене. Если я прав, за этой дверью — ещё одна комната. Или колодец.

Дон Мигель усмехнулся. Усмешка вышла кривой.

— Вы умные, — сказал он. — Но слишком умные для того, чтобы остаться в живых. Вам следовало уехать, когда я дал вам шанс.

Он свистнул.

Сверху, с лестницы, раздался топот. Человек со шрамом и двое наёмников с арбалетами спустились в подвал. Стрелы смотрели на нас.

— Обыщите их, — приказал дон Мигель. — И свяжите. Мне надоели эти игры.

— Вы делаете ошибку, — сказал я, пока наёмники отбирали у нас ножи.

— Это вы сделали ошибку, когда сунулись не в своё дело.

Связали грубо — заломленные руки, верёвка впивается в запястья. Но мы не сопротивлялись. Потому что я знал: через час, максимум два, Педро поймёт, что мы не вернулись, и начнёт искать. А Педро умеет искать.

— Куда их? — спросил человек со шрамом.

— В дальнюю бочку, — дон Мигель указал на угол. — За ту, что с вином. Есть там пустая. Закройте крышкой. Утром решу, что с ними делать.

— А если придут из деревни?

— Не придут. Они слишком боятся.

Нас засунули в пустую винную бочку. Темнота. Даже щелей нет. Только запах — кислый, удушливый, как в могиле. Я слышал дыхание Мануэля рядом — ровное, спокойное. Он даже не пытался освободиться.

— В следующий раз, когда меня захотят угостить вином, — прошептал я, — я предпочту выпить на месте.

Мануэль усмехнулся — первый раз за весь день.

— Ты как? — спросил я.

— Нормально. Педро придёт.

— А если нет?

— Тогда подождём.

Я прислонился спиной к дереву, закрыл глаза. В голове прокручивал последние минуты. Платок мы нашли? Нет. Мануэль солгал про платок. Но дон Мигель поверил. Или сделал вид, что поверил. Зачем?

— Он нас боится, — сказал я.

— Кто?

— Дон Мигель. Он не уверен. Поэтому и спрятал, а не убил сразу. Хочет подумать.

— Хочет найти способ убрать нас так, чтобы никто не спросил.

— Или чтобы спросили, но не нашли ответа.

Мы замолчали.

Я закрыл глаза, прислушиваясь к себе. Голова чуть кружилась — кислород уходил, и тело начинало паниковать раньше, чем я успевал приказать ему не паниковать. В моём времени я читал отчёты о спасении из завалов: человек в замкнутом пространстве может продержаться часов шесть-восемь, если дышит ровно и не двигается. Если двигается — меньше. Если паникует — ещё меньше. Я лежал неподвижно, стараясь замедлить пульс. Рядом Мануэль дышал редко, почти не слышно — он тоже знал, что делать. Я подумал о том, как в двадцать первом веке достали бы нас из этой бочки: тепловизор, гидравлические ножницы, бригада спасателей. Здесь был только Педро. И я надеялся, что он придёт быстрее, чем воздух кончится.

Где-то над ними, за толщей камня и земли, кто-то ходил. Я слышал шаги — тяжёлые, грузные. Потом голоса. Потом — скрип.

— Они открывают ту дверь, — прошептал Мануэль. — Каменную. Слышишь?

Я прислушался. Да. Тяжёлый камень скрежетнул по камню, потом глухой стук — упал на пол. И запах. Тот самый, сладковато-гнилостный, который мы чуяли у ворот. Только в сто раз сильнее.

— Теперь ты веришь? — спросил я.

— Верил с самого начала, — ответил Мануэль. — Просто хотел убедиться.

Шаги приблизились к нашей бочке. Кто-то остановился, тяжело дыша. Я замер.