Инквизитор. Имя Феникса.

Она не ответила. Даже не посмотрела на меня.

— Ты не обязана говорить, — продолжал я. — Но ты будешь кивать или качать головой. Договорились?

Никакой реакции. Я вздохнул, перевёл взгляд на мать.

— Что она делала в лесу?

— Хворост собирала, как всегда, — женщина всхлипнула. — Она каждый день туда ходит. Там сушняка много. А тут… вернулась — и молчит.

— С кем-нибудь встречалась? Говорила с кем-то перед тем, как уйти?

— Нет. Одна пошла.

Я посмотрел на Марию. Её пальцы продолжали слегка подрагивать, но больше — ничего.

— Мария, — я наклонился чуть ближе. — Ты не виновата в том, что случилось с той девочкой. Ты её не убивала. Ты просто нашла. И это страшно. Я знаю. Я видел мёртвых. Много. И каждый раз — страшно. Но страх проходит. А молчание — нет. Оно остаётся. И ты останешься с ним навсегда, если не попробуешь его сломать.

Ни звука. Только её дыхание — чуть более частое, чем раньше.

Мануэль стоял у двери, скрестив руки на груди, и наблюдал. Потом вдруг спросил:

— У тебя есть жених?

Мать Марии удивлённо моргнула.

— Был, — сказала она. — Уехал в город на заработки. Полгода вестей нет.

— Ты боишься, что он тебя бросил? — Мануэль обращался к Марии, и его голос, обычно сухой и ровный, вдруг стал мягче. — Боишься, что он нашёл другую? Или что он умер?

Пальцы Марии сжались в кулак. Впервые с начала разговора.

— Это он, — сказал Мануэль мне, не отводя глаз от девушки. — Дело не только в мёртвой девочке. Дело в страхе потери. Она боится, что того, кого она ждала, больше нет. Или что он её не дождётся. И когда она увидела тело в лесу, этот страх слился с другим.

Я кивнул. Психология — штука сложная, особенно когда не можешь задать прямой вопрос. Но Мануэль, сам не зная того, использовал метод, который в моём времени называли «проективной идентификацией». Не спрашивал — утверждал. И смотрел на реакцию.

— Мария, — я снова попытался. — Тот парень… как его зовут? Она молчала. Но губы её дрогнули. — Не надо говорить, — я понизил голос. — Просто кивни, если я угадаю. Его зовут… Педро?

Нет.

— Хуан?

Я перебирал имена, которые были у нас на слуху. Педро — старый солдат, вряд ли девушка ждала бы его. Хуан — молодой, его ровесник. И я вспомнил, как наш Хуан обмолвился в дороге, что в этой деревне у него была знакомая, которую он обещал навестить, если останется жив. Тогда я не придал значения. Теперь…

Миг — и едва заметное движение. Кивок.

— Хуан, — повторил я. — Он обещал вернуться?

Снова кивок.

— И ты ждёшь.

Кивок. И на глаза её навернулись слёзы.

— Ты боишься, что он не вернётся. Или вернётся не к тебе. А в лесу… ты увидела девочку и подумала: «А вдруг и со мной так? Вдруг меня убьют? Или я умру, и он никогда не узнает?»

Она заплакала. Беззвучно, только плечи тряслись, и слёзы текли по щекам, падая на сложенные руки. Мать бросилась к ней, обняла. А я встал, отошёл к окну, чтобы не мешать.

— Она заговорит, — тихо сказал Мануэль. — Не сегодня, но заговорит.

— Откуда знаешь?

— Потому что ты назвал имя. И она заплакала. Страх вышел вместе со слезами. А значит, у неё есть шанс.

Я вздохнул. В моём времени ей бы прописали седативные и направили к психотерапевту. Здесь — только время и поддержка близких. И, может быть, чудо.

Выходя от Марии, мы столкнулись на пороге с отцом Эстебаном. Священник был бледен, под глазами залегли тени — видно, тоже не спал.

— Ну что? — спросил он. — Порча?

— Болезнь, — ответил я коротко. — Страх. Она заговорит, когда пройдёт.

— А тело? Девочка? Что с ней?

Я посмотрел на Мануэля. Тот кивнул.

— Покажи, — сказал я.

Тело нашли за деревней, в овраге, куда свозили мусор и дохлых животных. Пахло здесь мерзко — гнилью, сыростью, смертью. Сладковатый, тошнотворный запах разложения смешивался с прелой листвой и чем-то кислым, как прокисшее молоко. Мануэль опустился на колени, откинул край рваной тряпицы, которой тело было прикрыто. Я подошёл ближе, заставляя себя смотреть.

Девочка. Лет десяти-одиннадцати. Худющая, грязная, в лохмотьях, которые когда-то были платьем. Кожа — серо-жёлтая, с синими разводами там, где кровь застыла под кожей. Но не это привлекло моё внимание — раны. Множество глубоких рваных ран на руках, на шее, на лице. И ни одной — смертельной. Мануэль перевернул её руку холодными, уверенными пальцами.

— Её не убивали, — сказал он, осматривая тело. — Её мучили. Долго. Потом бросили.

Я почувствовал, как к горлу подступает желчь. Сдержался. Только спросил:

— Сколько?

— Дней пять, — ответил Мануэль. — Может, неделя. Но она умерла не от ран. От страха.

— Кто? Зачем? — спросил священник, крестясь.

— Не знаю, — я покачал головой. — Но это не зверь. И не разбойники. Слишком аккуратно.

Мануэль поднял её руку, показал мне. Запястья в странных полосах, как будто их терли верёвкой. Но не той, что связывают — той, что привязывают к чему-то. И следы уколов. Много. Тонкие, как от иглы.

— Знакомая работа? — тихо спросил я.

— Нет, — Мануэль покачал головой. — Лекарь делал иначе. Этот — подражает. Грубо. Не понимает, что делает.

— Но учится? — спросил я.

— Учится. И это страшно.

Мы вернулись на постоялый двор уже в сумерках. Педро встретил нас у порога, хмурый, с мечом в руке.

— Вы долго, — сказал он.

— Проблемы? — спросил я.

— Не знаю. Но пока вас не было, кто-то снова приходил. Оставил это.

Он кивнул на порог. Там лежал свёрток — грязная тряпица, перетянутая бечёвкой. Я опустился на корточки, развязал. Внутри оказался старый кинжал. Лезвие в зазубринах, рукоять обмотана вытертой кожей. И на лезвии — тёмные пятна. Кровь. Старая, въевшаяся в металл, но её было много. Слишком много.

— И это, — Педро протянул сложенный лист грубой бумаги.

Я развернул. Буквы кривые, неумелые, выведенные чем-то острым — может быть, тем же кинжалом, обмакнутым в чернила. Но разобрать можно.

«Не лезьте туда, где не ждали».

Я перечитал несколько раз. Потом передал Мануэлю.

— Тот, кто стоял ночью у двери, — сказал я. — Он вернулся. Но теперь не слушал. Оставил подарок.

— Предупреждение, — поправил Мануэль, разглядывая кинжал. — Или приглашение.

— К чему?

— К тому, что мы должны убраться, пока не поздно.

В комнате повисла тишина. Хуан сжимал деревянный нож так, что пальцы побелели. Педро поглаживал рукоять меча, глядя в одну точку. Мануэль спрятал кинжал в сумку — для улик. А я смотрел на дверь, за которой сгущались сумерки, и думал: кто этот «незваный гость»? Тот, кто боится, что мы найдём тело девочки и спросим, откуда оно взялось? Или тот, кто сам его туда положил? Сердце в груди заныло — не больно, а тревожно, как напоминание: ты не в безопасности. И никогда не будешь.

— Завтра, — сказал я. — Завтра иду в лес. На то место, где нашли тело.

— Один? — спросил Педро.

— Вдвоём с Мануэлем. Ты останешься с Хуаном. И будете слушать. Если кто-то снова придёт — не выходите. Только запомните лицо.

— А если вломятся? — спросил Хуан, и голос его дрогнул.

— Тогда кричите, — я усмехнулся, хотя на душе скребли кошки. — Мы услышим.

Ночь наступила быстро. За окном — прости, за продушиной — выли собаки, и ветер гулял по улицам, завывая в щелях. Я лежал на нарах, сжимая в руке нож, и ждал шагов. Но шагов не было. И перед самым рассветом я понял: записка была не предупреждением. Это был вызов. «Не лезьте туда, где не ждали». А мы, чёрт возьми, только туда и лезем.

Я закрыл глаза, но не уснул. Только слушал темноту.

За стеной кто-то всхрапнул — Педро, или лошадь, или сама тьма. И вдруг — скрип. Не половицы, а двери. Тот самый, который я запомнил прошлой ночью. Всего один скрип, и снова тишина.

— Тихо, — прошептал Мануэль. Я даже не слышал, как он проснулся. — Кто-то у порога.

Мы замерли. Потом — стук. Три удара. Размеренных, как удары сердца. И голос — чуть слышный, через щель:

— Откройте. Я знаю, кто убил.

Глава 3. Ночной гость

Три удара. Размеренных, как удары сердца в предчувствии беды. Я замер, сжимая нож под плащом. Педро уже был на ногах — бесшумно, по-звериному, с мечом в руке. Хуан привстал на нарах, левая рука с деревянным клинком дрожала.

— Откройте, — повторил голос. Хриплый, чужой. Но не угрожающий — усталый. — Я знаю, кто убил. И кто следующий.

Мануэль подошёл к двери, посмотрел на меня. Я кивнул. Он отодвинул засов, и дверь со скрипом отворилась, впустив клуб холодного воздуха с запахом прелой листвы и дыма.

На пороге стоял мужчина лет сорока — от него пахло дымом, старой кожей и конским потом, будто он проскакал не одну лигу. Куртка когда-то дорогая, теперь грязная, прожжённая у плеча — там, где искра от горна попала. Лицо изрезано морщинами, под глазами синие провалы — не спал несколько ночей. В руках ничего. Но за поясом — нож в потёртых ножнах, и рука на нём, не на рукояти, а просто придерживает, как делают те, кто привык к оружию, но не хочет выглядеть угрозой. От его пальцев тянуло железом и угольной пылью.

— Заходи, — сказал я, отступая к очагу. — И закрой дверь.

Он шагнул через порог, притворил за собой, но засов двигать не стал. Оглядел комнату — нары, сумки, очаг, нас четверых. Взгляд задержался на Хуане, на его перевязанной руке, потом снова на мне.

— Ты — главный? — спросил он.

— Я тот, кто слушает. Говори.

Он не сел. Прислонился спиной к косяку, вытер лицо рукавом — пот, или дождь, или то и другое.

— Меня зовут Альваро. Я кузнец. Живу в той деревне, за холмом. Там, откуда та девочка.

Я поднял бровь.

— Откуда ты знаешь, что мы нашли тело?

— Потому что это я его положил, — сказал он.

Тишина стала плотной, как дым. Педро чуть изменил стойку — теперь меч был направлен не в пол, а в грудь гостя. Хуан побледнел, но не отвёл взгляда. Мануэль остался неподвижен, только руки его опустились в карманы — туда, где в складках плаща лежали ножи.

— Не бойтесь, — кузнец поднял пустые ладони. — Я не убивал. Я… я нашёл её. Но не побоялся пойти туда, куда другие боятся. Принёс сюда, в овраг, чтобы её увидели. Потому что если бы её никто не нашёл, они бы… забыли. А так — хоть кто-то спросит, чья девочка. Кто её убил.

— Кто? — спросил я.

Он посмотрел мне в глаза. В его взгляде было что-то тяжёлое, как наковальня, — знание, которое он нёс один.

— Местный сеньор. Дон Мигель де Авила. Он у нас старший на трёх деревнях. Ему принадлежат мельницы, лес, дорога. Ему все платят. Даже церковь.

— И зачем ему убивать девочку?

— Не её. — Альваро сглотнул, голос сел. — Их много. Девочки из бедных семей, сироты, те, кого никто не хватится. Он забирает их в свой дом. Говорит — берёт в услужение. А потом… потом они исчезают.

— Ты видел?

— Я… — он запнулся, провёл ладонью по лицу. — Я ковал для него решётки. На подвал. В прошлом году. Толстые прутья, крепкие. Спросил, зачем такие. Он сказал — сбегают работницы. Я тогда не поверил. А потом одна девочка — дочка моего соседа — ушла к нему в услужение. И не вернулась. Сосед спрашивал — дон Мигель сказал, что она сбежала с солдатами. Никто не поверил, но что сделаешь?

— Ты ходил к нему? Разговаривал?

— Я? — Альваро усмехнулся горько. — Я кузнец. А он — сеньор. У него охрана, земли, право суда. Если бы я пришёл к алькальду, меня бы выгнали. Или посадили за клевету. А девочка та всё равно не вернулась бы.

— А потом?

— Потом ещё одна пропала. И ещё. А я каждую ночь не сплю, потому что слышу — кто-то плачет в подвале, когда я мимо езжу. Не всегда. Иногда тихо. Иногда…

Он замолчал, сжал кулаки.

— Сегодня — тихо? — спросил Мануэль.

— Сегодня — тихо, — ответил Альваро. — Последняя девочка пробыла у него две недели. И потом я нашёл её тело в лесу. Недалеко от дороги. Бросил в овраге, чтобы не сразу нашли.

— Ты подставил деревню? — спросил Педро. — Чтобы они боялись?

— Чтобы вы приехали, — поправил кузнец, глядя на меня. — Слух о том, что в Долине Мёртвых есть лекари из города, которые не боятся бесов, быстро дошёл до нас. Я подумал — если они не побоятся колдовства, может, не побоятся и дона Мигеля.

Я молчал, переваривая. В моём времени это называлось «вигиланте» — человек, который берёт правосудие в свои руки, потому что закон не работает. Здесь — просто отчаяние.

— Значит, ты рассчитываешь, что мы пойдём к сеньору и потребуем обыскать его дом?

— Я рассчитываю, что вы — инквизиция, — тихо сказал Альваро. — Я слышал, как вас называли. Вы из Толедо. У вас есть власть, которой даже дон Мигель должен подчиняться.

Я усмехнулся, без радости.

— Мы не инквизиция. Мы даже не её тень. Мы те, от кого инквизиция прячется. Но продолжай.

Альваро растерянно моргнул. Я усмехнулся — невесело, скорее с той горечью, которая остаётся после того, как тебя вычеркнули из списков живых.

— Думаешь, если человек служил инквизиции, он навсегда остаётся её псом? Нет, кузнец. Мы — те, кого она вышвырнула, когда мы стали слишком опасными. Слишком много правды нашли. Слишком высоко копнули. Мы задели герцогов, епископов, тех, кто управляет не деревнями, а целыми провинциями. И знаешь, что делает инквизиция, когда её лучшие следователи начинают рыть под своих? Она объявляет их еретиками. Или колдунами. Или просто даёт приказ — «исчезнуть». Мы выбрали третий путь — сбежали сами. Пока нас не сожгли.

Я помолчал, глядя на отблески огня в его глазах.

— Так что мы не в Толедо, и нас никто не пришлёт. Мы здесь потому, что нам некуда больше идти. Но это не значит, что мы забыли, как искать правду. Или что мы боимся тех, кто этой правде мешает.

— А тот парень, у которого ночные припадки? Вы его вылечили. Не молитвой — знанием. — Альваро шагнул ко мне, и Педро предостерегающе поднял меч, но я жестом остановил его. — Значит, и с этим можете справиться. Вы не похожи на тех, кто закрывает глаза.

— Мы похожи на тех, кто хочет жить, — сказал я. — Ты понимаешь, что если мы влезем в дела дона Мигеля, он сожрёт нас и не подавится?

— Понимаю. Но иначе следующая девочка будет из моей деревни. Или из этой. — Он вздохнул. — У него нет пределов. Он уже начал брать детей не только из своих земель — из соседних. Девочка, которую вы нашли, — она из‑за гор, из другого владения. Там её ищут. Но не найдут.

Я посмотрел на Мануэля. Тот стоял неподвижно, но в глазах его что-то изменилось — стала проступать та самая холодная, тяжёлая решимость, которую я видел только перед лицом настоящего зла. Он взял со стола гвоздь, выпавший из щели, покрутил в пальцах.

— Это не просто убийца, — сказал Мануэль. — Это система. А систему убивают не ножом. Её душат, перекрывая дыхание. Одно дело — разобрать стену. Другое — не дать построить новую.

— Ты знаешь, сколько их? — спросил я кузнеца.

— Трёх девочек, которые пропали при мне — точно. А до меня — не знаю. Может, пять. Может, десять.

— И никто не искал?

— Искали. Одна мать даже к алькальду ходила. Её выпороли за клевету. После этого все молчат.

Хуан, молчавший до этого, вдруг спросил:

— А эта девушка, Мария? Та, что онемела… Она к этому дону Мигелю как-то относится?

Альваро нахмурился.

— Мария — дочка нашего мельника. Тихая, работящая. К сеньору не ходила — он её не трогал, потому что у неё жених из тех мест, где её не спрячешь. А почему ты спросил?

— Она ждёт жениха по имени Хуан, — ответил я, глядя на своего Хуана.

Тот сначала не понял. Потом до него дошло — медленно, как кислота разъедает ткань. Плечи его напряглись, здоровая рука сжала колено, а та, что на перевязи, мелко задрожала. Он посмотрел на меня, потом на Педро, потом на пол.

— Я… я её знаю, — сказал он глухо, будто слова приходилось выдавливать. — Мы были знакомы до того, как меня ранили. Я обещал вернуться. А потом… рука, рана, всё это… я не смог. Она подумала, что я умер. Или бросил.

Он сказал это так тихо, что я услышал, как прогорает уголёк в очаге.

— Она нашла тело, — сказал Мануэль. — И подумала, что так могло быть с ней. Или с тобой. Поэтому и замолчала.

Хуан сжал деревянный нож так, что костяшки побелели.

— Я пойду к ней.

— Ночью? — спросил Педро.

— Сейчас. Пока она не уснула.

Он встал, надел плащ через левое плечо (правое не слушалось). Я хотел сказать, что это опасно, что мы не знаем, кто следит за нами, что ночью в чужой деревне лучше не шататься. Но посмотрел на его лицо и промолчал.

— Иди, — сказал я. — Но не один. Педро, иди с ним.

— Я не нянька, — буркнул старый солдат, но уже поднимался.

— Ты нянька, — сказал я. — Нянька с мечом. Лучшая в этой деревне.

— Тьфу, — Педро сплюнул в угол, но губы его дрогнули в усмешке. Он взял меч, проверил клинок. — Пошли, парень. Только без глупостей. Если кто-то её караулит — не лезь, зови.

Хуан кивнул, и они вышли. Сначала шаги в сенях, потом скрип двери, потом тишина.

Альваро остался. Он смотрел на меня, и в его взгляде была надежда — та самая, которая убивает медленнее любого яда.

— Я не обещаю, — сказал я. — Но я посмотрю. И если то, что ты говоришь, правда… если есть доказательства…

— Какие доказательства нужны? — спросил он. — Трупы? Они в подвале. Я сам слышал, как они плакали. А теперь — тишина. Новый подвал, новые прутья. И стены, в которых не слышно криков.

Я подошёл к очагу, подбросил хворост. Огонь лизнул сухие ветки, вспыхнул, выхватил из темноты наши лица.

— Ты говорил, что дон Мигель берёт девочек в услужение. Что происходит после?

— Не знаю, — Альваро поежился. — Никто не знает. Те, кто выходят… они не говорят. Или их не выпускают.

— А мальчики?

— Мальчиков он не трогает. Только девочек. Лет от десяти до пятнадцати. Потом они исчезают.

Мануэль, всё это время стоявший у стены, шагнул в круг света.

— Это системное зло. Тот, кто имеет власть, защиту и долгий опыт. Таких трудно взять.

— Но можно, — сказал я. — Если знать, где искать.

Альваро рассказал всё, что знал. Про дом дона Мигеля — каменный, с высокой стеной и пристройкой на северной стороне, куда никто не ходит, кроме самого сеньора и его старшего слуги. Про охрану — шестеро наёмников, бывшие солдаты, которые видели и не видят. Про то, что у сеньора есть пристрастие к редким винам и к девушкам, которых он называет «своими птичками».

— Птички, — повторил Мануэль. — Значит, он их коллекционирует.

— И убивает, — добавил я.

— Или продаёт. Или дарит. Неважно. Они — вещи. А вещи не плачут и не жалуются.

Альваро ушёл под утро, оставив нам своё имя и адрес. Он не просил защиты — только справедливости. Или мести. Я не понял.

Хуан и Педро вернулись, когда небо на востоке уже начинало сереть. Хуан был бледен, но спокоен. Педро хмур, как грозовая туча.

— Она заговорила? — спросил я.

— Нет, — ответил Хуан. — Но она написала. На дощечке углём. Я ей сказал, кто я, и она расплакалась. Но потом взяла уголёк и вывела: «Я ждала. Ты вернулся».

— И что дальше?

— Я сказал, что останусь здесь, пока она не заговорит. Что не брошу её. Она улыбнулась — впервые за три дня. Мать говорит, что это чудо.

— Это не чудо, — сказал Мануэль. — Это надежда. Иногда она сильнее любого лекарства.

Педро сел на нары, положил меч на колени.

— Пока мы ходили, у её дома кто-то был. Следы на земле свежие. Двое. Топтались под окном. Я не стал поднимать шум — Хуана бы уложили, если б полез. Но они не заходили. Просто стояли и слушали.

— Как и у нас ночью, — сказал я. — Значит, нас уже пасут.

— Или её, — поправил Мануэль.

Мы замолчали.

Перед рассветом я всё же уснул — на час, не больше. Снилась мне девочка из оврага. Она стояла на дороге и смотрела на меня пустыми глазами. Потом повернулась и пошла в лес. Я хотел пойти за ней, но не мог сдвинуться с места — будто корни выросли из ног.

Проснулся от того, что Педро тряс меня за плечо.

— Вставай. Священник пришёл. Говорит, срочно.

Отец Эстебан стоял в дверях, белый как мел. Ряса на нём была расстёгнута, волосы растрёпаны — видно, одевался наспех.

— Дон Мигель, — выдохнул он. — Он прислал людей. Они ищут вас.

— Кого — нас?

— Лекарей. Говорят, что вы колдуны, что это вы принесли смерть в наши края. Что если мы не выдадим вас, он сожжёт деревню.

— И кто же это говорит? — спросил Мануэль.

— Его старший слуга. Тот, кто всегда при нём. Он привёл пятерых вооружённых людей. Они уже на площади. Староста с ними разговаривает, но…

— Что — но?

— Он сказал, что если вы не выйдете сами, они войдут. И тогда трупов будет больше, чем от чумы.

Я вздохнул, надел плащ, проверил нож.

— Педро, ты с Хуаном остаётесь здесь. Если что — уходите к Марии, в её дом. Там вас не будут искать.

— А ты? — спросил Хуан, и голос его дрогнул.

— А мы с Мануэлем пойдём поздороваемся.

Мы вышли на улицу.

Утро было серым, холодным, с мелким ледяным дождём, который бил в лицо, как тысячи игл. Площадь перед церковью была полна народу — крестьяне, женщины с детьми, старики. И в центре — шестеро всадников в кожаных куртках, с мечами на поясах и арбалетами в руках. Впереди — высокий, сухой мужчина с длинным шрамом на щеке и холодными глазами.

— Вы те самые лекари? — спросил он, глядя на меня сверху вниз.

— Мы лекари, — ответил я. — А вы кто?

— Я — голос дона Мигеля. Он хочет поговорить с вами. Вы поедете с нами. Добровольно или связанными — решать вам.

— А если мы откажемся?

Он усмехнулся, обнажив жёлтые зубы.

— Тогда я скажу своим людям, что вы колдуны. И толпа сделает всё сама. Выбирайте.

Я посмотрел на Мануэля. Тот стоял, скрестив руки, и смотрел на всадников с таким видом, будто прикидывал, куда воткнуть нож, чтобы убить наверняка.

— Мы поедем, — сказал я. — Но не связанные. И вернёмся, когда закончим разговор.

— Это не вам решать, — сказал человек со шрамом.

— Это всегда решать нам, — ответил я.

Мы сели на лошадей — нам дали двух захудалых кляч, явно для унижения. Мануэль молчал всю дорогу, только один раз, когда за поворотом скрылась деревня, спросил:

— Зачем ты согласился?

— Чтобы увидеть его дом, — ответил я.

Впереди, на холме, показалась каменная ограда с коваными воротами. Из-за них донёсся запах — сладковато-гнилостный, как от старого мяса, присыпанного специями. Я знал этот запах. Он всегда идёт там, где смерть пытаются спрятать под цветами. Мануэль покосился на меня, ничего не сказал. Только перехватил нож в рукаве.

И я понял, что мы только что вошли в логово — и выйдем из него не раньше, чем найдём тела тех девочек. Или не выйдем вовсе.

Глава 4. В логове

Каменные ворота с коваными створками лязгнули, пропуская нас внутрь. Я насчитал шесть человек в кожаных куртках поверх кольчуг — бывшие наёмники, судя по выправке и тому, как они держали арбалеты: направлены в пол, но палец на спуске. Профессионалы. Это усложняло дело.

Двор усадьбы был вымощен крупным булыжником, кое-где поросшим мхом — после ночного дождя камни блестели, как спина червя. Слева — конюшня на десяток лошадей, справа — псарня, откуда доносилось рычание и звон цепей. Прямо — двухэтажный каменный дом с узкими окнами-бойницами, затянутыми бычьим пузырём вместо стёкол — внутри, должно быть, царил полумрак даже днём. Вверх вела широкая лестница с каменными львами по бокам — дешёвая роскошь, которая должна была внушать страх. Мне она внушала только брезгливость. Из трубы валил густой дым — топили чем попало, чтобы сэкономить дрова. Запах смолы и сырости смешивался с чем-то сладковатым — тем самым, который мы чуяли ещё у ворот.