Белая ночь правды над Мойкой

Бываев побледнел, но взял себя в руки.

— Извините, господа, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вчера вышел конфуз. Я не нарочно. Выпил лишнего, наделал глупостей. Каюсь. Примите мои извинения и, если позволите, угощение.

Он полез в карман и достал то, что взял из дома тайком от Матрёны, — полбутылки казёнки, которую хранил под половицей для особых случаев. Рыжий глазами сверкнул, фигура в женском платье облизнулась.

— Это дело, — сказал рыжий. — Садись. Митрофан Семёныч сейчас выйдет. Он у нас почивает после обеда. А мы пока познакомимся. Меня — Прокофий зовут. Это, — он кивнул на фигуру, — Ипатий. По документам — мещане, а по жизни — кто бог пошлёт.

Бываев сел на шаткую табуретку, поставил бутылку на стол. Ипатий тут же схватил её, откупорил зубами — аккурат там, где не хватало передних, — и разлил по стаканам. Жидкость была мутной, вонючей, но Прокофий пил с удовольствием, крякая после каждого глотка.

— А вы чем промышляете, господа? — спросил Бываев, стараясь, чтобы вопрос звучал небрежно.

— Разным, — уклончиво ответил Прокофий. — Деньги одалживаем кому надо. Проценты берём небольшие — совестливые. Сами, поди, в нужде бывали? Перехватить до получки?

— Бывало, — сказал Бываев. — И не раз.

— Ну, вот и мы помогаем. Дело богоугодное. — Прокофий хохотнул, обнажив жёлтые лошадиные зубы. — А ты кто сам будешь, сосед?

— Бываев Иван Алексеевич. Коллежский секретарь, в отставке. — Он решил сказать правду — отчасти. — Служил в полиции, да прогнали. За правду, как водится. Теперь мыкаюсь, перебиваюсь с хлеба на квас. Жена пилит, квартирная хозяйка грозит выселить. Обычная история.

Прокофий переглянулся с Ипатием. Взгляды у них стали другими — более внимательными, что ли.

— Полиция, значит, — протянул рыжий. — А сейчас тоже скучаешь по службе? Или приспособился к гражданской жизни?

— Скучаю, — честно сказал Бываев. — Но назад не зовут. Я человек подмоченной репутации.

Ипатий хмыкнул в бороду. Прокофий налил себе ещё и выпил не спеша, как пьют люди, которые привыкли взвешивать каждое слово перед тем, как его сказать.

— А мы могли бы тебе работёнку предложить, — сказал он вдруг. — Не пыльную. Денежную. Ты же город знаешь, людей знаешь. Связи, поди, остались?

Бываев насторожился. Западня? Или действительно предлагают? И то и другое.

— Какие связи? — спросил он. — Меня бывшие сослуживцы стесняются, как прокажённого. Да и сам я с ними не общаюсь — гордость не позволяет.

— А ты гордость в зубы, — посоветовал Прокофий. — Гордость — она для богатых. А мы люди бедные, нам связи нужны. Скажем, узнать что про человека: где живёт, где работает, сколько зарабатывает, на что тратит. Такие услуги, знаешь, востребованы.

Бываев медленно кивнул.

— Понимаю. Кредитные дела. Оценка благонадёжности заёмщика.

— Ты башковитый, — одобрил Прокофий. — Митрофану Семёнычу такой человек как раз нужен. Поговори с ним, когда выйдет. А пока пей, сосед. За знакомство.

Он пододвинул стакан с мутной жидкостью. Бываев взял, понюхал. Пахло сивухой, но, кажется, без примесей — не отрава. Он сделал маленький глоток, обжёг горло, закусил корочкой хлеба — специально взял из дома, чтобы выглядеть по-свойски.

Прокофий посмотрел на него, усмехнулся и вдруг спросил:

— А не боишься, Иван Алексеевич? Питое-еденое у незнакомых людей? У нас тут, знаешь, всякие ходят. Исчезают потом. В каналах находят.

Бываев выдержал взгляд.

— Боюсь, — сказал он. — Но что поделать? Жрать хочется. А смерть... смерть она и так за каждым углом стоит. У нас, в Петербурге, каждый третий умирает не своей смертью. А кто считал?

— Любопытный ты, — заметил Прокофий. — Опасное качество.

— Жизнь заставляет, — ответил Бываев и сделал ещё глоток.

Из-за ситцевой занавески донеслось кряхтение, затем шарканье туфель, и на пороге появился сам Митрофан Семёныч. Он был в халате — засаленном, малиновом, с кистями — и в ночном колпаке, что придавало ему сходство с гоголевским персонажем, дожившим до своих лучших времён. Лицо его было помято, глазки заплыли ещё больше, чем вчера, и он щурился, как филин на свету.

— Кто тут? — спросил он сиплым голосом. — Прокофий, кого привёл?

— Сосед сверху, Митрофан Семёныч, — доложил рыжий. — За керосином пришёл. Из двенадцатой квартиры. Бываев Иван Алексеевич, коллежский секретарь в отставке.

Митрофан Семёныч уставился на Бываева, и в его заплывших глазах мелькнуло узнавание — а за ним страх, быстро спрятанный под маску радушия.

— А-а-а, — протянул он. — Вчерашний... знакомец. Садись, садись, гостем будешь. Ты извини, что мы вчера так некрасиво вышли. Перепили, погорячились. Взаимные обиды — дело житейское. Мир?

Он протянул пухлую, потную ладонь. Бываев пожал её — рука была холодной и липкой, как сырая рыба.

— Мир, — сказал Бываев. — Я пришёл извиниться. И поговорить.

— О чём? — Митрофан Семёныч сел на лавку напротив, хлопнул себя по коленям. — О делах? Прокофий мне уже нашептал. Работу ищешь?

— Работу, — кивнул Бываев. — Любую, где платят.

— А полицию не боишься? — Митрофан Семёныч уставился на него в упор. — Вдруг узнают, что ты на ростовщиков работаешь? Это дело неблаговидное.

— Мне терять нечего, — сказал Бываев. — Репутация — в дерьме. Жена — на грани развода. Долги — по горло. За три рубля готов отца родного заложить, не то что соседа.

Митрофан Семёныч рассмеялся — мелко, противно, как смеются люди, которые привыкли смеяться над чужим горем.

— Нравишься ты мне, Иван Алексеевич, — сказал он. — Отчаянный. А отчаянные люди — они или быстрее всех доходят до дна, или богатеют. Попробуем с тобой побогатеть.

Он хлопнул в ладоши. Ипатий, стоявший у стены, метнулся куда-то в угол и вытащил из-под кровати деревянный ящик. Открыл. Там лежали бумаги — аккуратные стопки, перевязанные бечёвкой. Митрофан Семёныч вытащил одну, развернул.

— Видишь? — Он ткнул пальцем в столбец цифр. — Должники. Двадцать человек. Адреса, имена, суммы. Нам нужно, чтобы ты, Иван Алексеевич, прогулялся по этим адресам и посмотрел: кто где живёт, чем дышит, с кем водится. Много ли у них имущества, нет ли планов скрыться. Понял?

Бываев взял бумагу, пробежал глазами. Знакомых фамилий не было. Но были адреса — по всему Петербургу, от Лиговки до Васильевского острова. И суммы — от пяти рублей до пятидесяти.

— А если я увижу, что кто-то готовится бежать? — спросил он.

— Тогда сразу ко мне, — сказал Митрофан Семёныч, и голос его стал вдруг стальным, как лезвие. — И мы вместе решим, как поступить. Только никому ни слова, Иван Алексеевич. Ни жене, ни друзьям, ни случайным прохожим. Это наш с тобой маленький секрет. А за секреты, знаешь, — он наклонился к самому уху Бываева, — у нас строго.

— Понял, — сказал Бываев, пряча бумагу за пазуху рядом с папкой Шереметева. Сердце колотилось так, что, казалось, Митрофан Семёныч слышит этот стук.

— Сколько платишь? — спросил он спокойно.

— За одного — полтинник. За десять — пять рублей. За двадцать — десять. Срок — неделя. Как?

— Идёт, — сказал Бываев и встал. — Я пошёл.

Митрофан Семёныч тоже встал, положил руку ему на плечо — тяжёлую, давящую.

— И ещё, Иван Алексеевич, — сказал он вкрадчиво. — Ты, главное, не ври мне. Я враньё чую за версту. Если обманешь — сам знаешь, что будет. Мы люди простые, но умелые. И друзья у нас есть — и в полиции, и в других местах.

Бываев кивнул, не глядя в глаза.

— Не обману, — сказал он. — Дороже себе выйдет.

Он вышел вон, поднялся по скользкой лестнице, прошёл мимо собственной квартиры — не заходя, чтобы Матрёна не начала расспросов, — и выскочил на улицу. Там, прислонившись к холодной стене дома, перевёл дыхание.

В руках у него был список должников Митрофана Семёныча. Возможно, будущих жертв.

Он вытер пот со лба и зашагал к Екатерининскому каналу — к участку Шереметева.

Пристав был в кабинете один, пил чай из стакана с подстаканником и читал «Петербургский листок». Увидев Бываева, отложил газету.

— Живой? — спросил он. — А я уж думал, тебя на первом же шагу пришили.

— Пока нет, — сказал Бываев, доставая список. — Посмотрите, ваше высокоблагородие.

Шереметев взял бумагу, прочитал, и лицо его сделалось сосредоточенным.

— Двадцать фамилий, — сказал он. — Откуда?

— От ростовщика, который живёт у меня в подвале. Митрофан Семёныч. Он меня нанял — проверять должников.

Шереметев присвистнул.

— Это удача, Бываев. Не просто удача — подарок судьбы. Если мы проверим этих людей, возможно, найдём тех, кто уже... — Он не договорил, но Бываев понял. — Но будь осторожен. Очень осторожен. Если он заподозрит...

— Знаю, — сказал Бываев. — Что мне делать с утопленниками? Их личности установили?

Шереметев покачал головой.

— Первый — неизвестен. Второй — тоже. Ни документов, ни вещей. Записка «Должник» — единственная зацепка. И теперь у нас есть список потенциальных должников. Может быть, среди них — следующий.

Он помолчал, потом добавил:

— Но есть ещё одна новость, Бываев. Сегодня утром нашли третьего. В Обводном канале. Та же записка. «Должник».

Бываев побледнел.

— Трое за три дня? Это уже не ростовщик, это серийный убийца.

— Или не убийца вовсе, — возразил Шереметев. — Может, они сами топились от отчаяния. Долги, проценты, угрозы — в Петербурге каждый год человек десять так делают. Но записки... Записки — это уже не совпадение.

Он встал, подошёл к карте, висящей на стене.

— Смотри, Бываев. Первый — Мойка, «Золотой якорь». Второй — Фонтанка, Прачечный мост. Третий — Обводный. Все разные места, но все — в пределах центра. И все — недалеко от жилья этого твоего Митрофана. Совпадение?

— Не думаю, — сказал Бываев. — Но нужны доказательства.

— Добудь, — приказал Шереметев. — Времени у тебя — до послезавтра. Потом начальство прикажет закрыть дело — как невыгодное. А я не хочу закрывать. Слишком воняет.

Бываев поклонился, вышел из кабинета и направился в архив — смотреть списки пропавших без вести.

Работа только начиналась.

Глава 6.

Архив Казанской части помещался в подвале — ещё более сыром и мрачном, чем жилище Митрофана Семёныча. Сюда не доходил ни белый ночной свет, ни дневной, ни даже газовый — вместо них горела единственная керосиновая лампа под потолком, чадила и коптила, превращая воздух в липкую жёлтую взвесь. Пахло здесь крысами, плесенью и той особенной кислятиной, которая бывает только в местах, где бумаги гниют быстрее, чем люди.