Попаданка на аукционе рабынь: выжить любой ценой

Кровь.

— Гвоздь, — тихо сказала женщина с прибором. — Ты оставляешь след.

— Знаю, — буркнул гигант. Голос был низкий, сдавленный. — Не впервые истекаю.

— Сегодня особенный день, — отрезала она. — Сегодня за нами идут не Ловцы из районного отдела.

Высокий с металлической рукой коротко поднял ладонь.

Все замолчали.

Снаружи, за стенами, гул усиливался. Где-то над нами проносились дроны. Я не видела их, но чувствовала вибрацию в костях: низкий звук, от которого хотелось лечь на пол и закрыть голову руками.

— Сканеры, — прошептал худой.

Женщина мгновенно вытащила из рюкзака серебристое полотнище размером с плащ и расправила его над нами. Материал зашуршал, будто сухие листья. В зеленом свечении он казался жидким, меняющим форму.

— Под него, — приказала она мне.

Я не двинулась.

Мозг, загнанный в угол, цеплялся за единственное оставшееся право — не подчиняться. Эти люди убили охранников. Спасли меня — или украли у тех, кто украл первым. Я не знала, что хуже. В этом мире любая протянутая рука могла оказаться поводком.

Высокий повернулся ко мне.

— У нас нет времени на твой кризис доверия.

— Вы кто? — повторила я. Голос дрогнул, но я заставила себя смотреть ему в маску. — Вы тоже ловите людей?

Он молчал одну долгую секунду.

Потом наклонился ближе.

— Если бы мы ловили людей, ты уже лежала бы в мешке.

Это почему-то убедило сильнее, чем любые заверения.

Я нырнула под серебристое полотнище вместе с ними. Внутри сразу стало душно. Материал касался волос, щек, плеч. От него пахло мокрой шерстью и нагретой электроникой. Мы стояли, согнувшись, почти прижавшись друг к другу, как контрабанда в тайнике.

Гул дрона приблизился.

Сквозь щели где-то в стене просочился красный свет. Он прошел по вентиляционной шахте медленно, методично, как язык по зубам. Воздух зазвенел. Волосы на моих руках поднялись дыбом.

Женщина с прибором почти не дышала. Худой парень зажмурился. Гвоздь стиснул зубы; на его лбу выступил пот.

Я услышала голос из прошлого — свой собственный, легкий, ленивый: «Я не люблю подземные переходы, там плохо пахнет». Боже. Какая маленькая, глупая женщина жила во мне еще этим утром. Какая уверенная в том, что мир устроен специально для ее удобства.

Красный свет прополз дальше.

Гул стал тише.

Высокий выждал еще три секунды, потом резким движением сорвал полотнище.

— Идем.

Мы пошли.

Точнее, они пошли, а я спотыкалась, хватаясь за стены. Проход был узким, настолько низким, что приходилось двигаться согнувшись. Металлические стенки были покрыты липким конденсатом. Из щелей торчали пучки проводов, похожие на корни мертвого дерева. Иногда под ладонью попадались старые таблички с предупреждениями, написанными почти нормальным языком: «Техническая зона. Проход запрещен». Буквы были знакомые. Город был мой. И не мой. Как лицо близкого человека, на котором кто-то вырезал чужую улыбку.

— Ступай только там, где я, — бросил высокий, не оборачиваясь. — Шаг в сторону — датчики давления.

— Здесь? — не удержалась я. — В вентиляции?

— Здесь везде.

Он сказал это так, будто объяснял ребенку, что огонь жжется.

Мы ползли по чреву города, и я постепенно начинала понимать: этот мир не просто построил рабство. Он встроил его в архитектуру, в трубы, в двери, в алгоритмы светофоров. Свобода здесь была не состоянием человека — она была доступом, разрешением, сигналом браслета. Без него стены становились капканами, улицы — загонами, воздух — чужой собственностью.

Впереди показался вертикальный люк.

Высокий откинул крышку, и снизу дохнуло холодом.

— Лестница, — сказал он. — Не смотри вниз.

Разумеется, я посмотрела.

Шахта уходила в черноту так глубоко, что зеленый огонек растворялся в ней без следа. Вдоль стены спускалась ржавая скоба за скобой. Где-то внизу гремела вода.

— Я не смогу, — прошептала я.

Высокий уже перекинул ногу через край.

— Сможешь.

— Я босая. У меня руки…

Он поднял голову. В зеленоватом полумраке его маска была пустой.

— Наверху тебя разберут на части и соберут заново, но без тебя внутри. Вниз — больно. Выбирай.

Мне захотелось ударить его. Закричать, что я не просила попадать сюда, не просила спасения, не просила этой проклятой лестницы в бездну.

Но наверху снова завыла сирена.

И я выбрала боль.

Первые ступени дались почти легко. Потом ладони начали скользить. Ржавчина забивалась под ногти. Ступни, изрезанные стеклом и металлом, снова проснулись, и каждое касание скобы было маленькой казнью. Я спускалась, сжимая зубы так сильно, что в висках стучала кровь.

Надо мной двигалась женщина с прибором. Подо мной — высокий. Ниже слышалось тяжелое дыхание Гвоздя.

— Быстрее, — донеслось сверху.

— Она не обученная, — возразил худой парень.

— Она теплая, шумная и без метки. Для системы это то же самое, что горящий факел в архиве с порохом.

— Я слышу, — выдохнула я.

— Отлично, — сказал высокий снизу. — Тогда двигайся.

Я возненавидела его в этот момент почти так же сильно, как Ловцов.

Почти.

Потому что он держался чуть ниже меня, и каждый раз, когда моя нога соскальзывала, его металлическая рука мгновенно оказывалась рядом — не трогая без необходимости, но готовая поймать. Это была странная жестокая забота. Без нежности. Без жалости. Только расчет: не дать мне умереть раньше времени.

Мы спускались, кажется, целую вечность. В какой-то момент мир сузился до трех вещей: скоба под рукой, скоба под ногой, не смотреть вниз. Я потеряла счет минутам. Потеряла ощущение собственного тела. Осталась только воля — упрямая, злая нитка, натянутая между страхом и яростью.

Потом лестница кончилась.

Я ступила на влажный бетон и едва не рухнула. Высокий поймал меня за локоть.

— Не падать.

— Спасибо за поддержку, — прохрипела я.

Он отпустил.

— Это была инструкция.

Мы оказались в широком коллекторе. Здесь было темнее, но просторнее. По центру текла черная вода, отражая редкие пятна аварийного света. Потолок терялся во мраке. По стенам, как вены, тянулись трубы разного диаметра. Некоторые дышали паром. Некоторые были оплетены странными светящимися жилами — не проводами, нет. Они пульсировали мягким синим светом, будто под камнем билось сердце.

Я остановилась, не в силах отвести взгляд.

— Что это?

Женщина с прибором даже не посмотрела.

— Эфирные магистрали. Питание верхних уровней. Декоративные фонтаны, климат-купола, частные небеса для тех, у кого браслеты из платины.

— Магия? — вырвалось у меня.

Худой парень тихо фыркнул.

— В Верхнем Городе это называют «тонкой энергетикой». В Нижнем — тем, что жрет людей.

Я хотела спросить, что это значит, но Гвоздь вдруг застонал и оперся плечом о стену. Его огромная ладонь скользнула по трубе, оставляя кровавый след.

Женщина выругалась коротко и страшно.

— Сюда.

Они втянули его в нишу между двумя трубами. Высокий присел рядом, сорвал с него часть бронежилета. Под ним ткань была разодрана, бок — залит кровью. Не алой киношной, а темной, почти черной в зеленом свете.

— Сквозное? — спросил худой.

— Нет, — ответила женщина. — Осколок внутри. Плохо.

— Не трогайте, — прохрипел Гвоздь. — Дойду.

— Ты уже не идешь, ты протекаешь.

Высокий повернулся к ней:

— Времени нет.

— Без перевязки он оставит дорожку до самого Сердца.

Сердце. Еще одно слово, которое ничего мне не объясняло и от этого звучало хуже.

Я стояла рядом, дрожа от холода, боли и бессилия. Кровь Гвоздя капала на бетон: раз, два, три. Маленькие красные точки на карте нашего бегства.

Женщина полезла в рюкзак, но рука ее дернулась.

— Черт.

— Что?

— Пакет герметика пробит.

Высокий ничего не сказал, но его молчание стало тяжелым.

Гвоздь усмехнулся, и эта усмешка сразу превратилась в кашель.

— Оставьте. Догоню в следующей жизни.

— Заткнись, — сказала женщина.

Я посмотрела на свой тренч.

Бежевый, дорогой, мягкий. Тот самый, который утром казался удачной покупкой. Тот самый, к которому я подбирала сумку. Остаток моего нормального мира, испачканный грязью, кровью, чужим дождем. Абсурдный символ прежней Алисы — женщины, которая знала, как выглядеть на встрече, но не знала, как остановить кровь в подземелье.

И вдруг я поняла: если эта вещь еще может что-то значить, пусть значит это.

Я сняла тренч.

— Дайте нож, — сказала я.

Все посмотрели на меня.

— Что? — спросила женщина.

— Нож. Быстро.

Высокий медленно вынул из-за пояса короткое лезвие и протянул мне рукоятью вперед. Я взяла его. Пальцы дрожали, но не так сильно, как раньше.

Ткань жалобно треснула под лезвием. Я резала свой красивый плащ на длинные полосы, и с каждым движением будто отрезала кусок прежней жизни. Вот — рукав, в котором я держала стакан с кофе. Вот — пояс, который я завязывала перед зеркалом. Вот — подкладка, гладкая, шелковистая, совершенно непригодная для ада, но пригодная для того, чтобы зажать рану.

— Нужно давить выше, — сказала я, сама удивившись своему голосу. — И туже. Очень туго.

Женщина быстро кивнула, перехватила ткань, но я уже присела рядом с Гвоздем и прижала первый слой к ране. Он дернулся, зашипел сквозь зубы.

— Прости, — выдохнула я.

— За что? — он попытался усмехнуться. — Не ты же в меня стреляла, красотка.

Высокий резко поднял голову.

— Не называй ее так.

Гвоздь умолк.

Я затянула узел. Ткань мгновенно пропиталась кровью, стала тяжелой, темной. Женщина добавила сверху еще одну полосу, потом еще. Худой парень подал какую-то металлическую скобу, и они закрепили повязку так, что Гвоздь едва не взвыл.

— Держит, — сказала женщина. В ее голосе впервые прозвучало нечто похожее на уважение.

Я вытерла руки о остатки подкладки, но кровь только размазалась по пальцам. Чужая кровь. Моя кровь. В этом мире, казалось, у всех была одна кровь — и разные права на нее.

Высокий забрал у меня нож.

— Умеешь перевязывать?

— Нет, — сказала я. — Сериалы смотрела.

Худой парень неожиданно тихо рассмеялся. Нервно, коротко, но всё же рассмеялся. Этот звук был таким человеческим, что у меня защипало глаза.

Высокий не смеялся.

— Идем.

Гвоздь поднялся, опираясь на стену. Я хотела помочь, но он мотнул головой.

— Себя донеси.

Мы двинулись дальше.

Коллектор уходил вниз под едва заметным уклоном. Чем глубже мы шли, тем меньше становилось признаков города, который я знала. Сначала исчезли таблички. Потом — ровный бетон. Стены стали грубыми, каменными, будто мы спускались не в канализацию мегаполиса, а в катакомбы под древним храмом. Синие эфирные жилы встречались чаще. Иногда они уходили прямо в камень, и оттуда доносился слабый шепот.

Нет, не шепот.

Я останавливалась и прислушивалась, но звук исчезал. Возможно, это была вода. Возможно, ветер в трубах. Возможно, мой разум начинал трескаться.

Наверху мир ревел. Здесь мир молчал.

Пару раз мы замирали в нишах, пока по соседним тоннелям проходили патрульные дроны: маленькие, паукообразные, с тонкими ножками, цокающими по потолку. Женщина гасила наш зеленый огонек, и мы растворялись в темноте. Я слышала, как рядом дышат люди, которые спасли меня, но всё еще могли стать моими тюремщиками. Слышала, как Гвоздь сдерживает стон. Слышала свое сердце, громкое, неприлично живое.

Один дрон остановился совсем близко.

Его линза повернулась к нам.

Я не видела ее, но почувствовала взгляд машины — пустой, вычисляющий. Еще секунда, и она нас найдет. Еще вдох, и всё закончится.

Высокий медленно поднял металлическую руку. Из его пальцев выдвинулась тонкая игла.

Женщина едва заметно покачала головой: нельзя.

Игла замерла.

Дрон щелкнул, будто принюхался.

Вдруг где-то далеко в боковом тоннеле раздался грохот — обвал или специально запущенная приманка. Дрон мгновенно развернулся и умчался на звук.

Я поняла, что все это время не дышала.

— Сколько еще? — прошептала я, когда мы снова пошли.

— До места, где тебя смогут допросить? — спросил худой.

— До места, где меня не продадут.

Он не ответил.

И это молчание было честнее любого утешения.

Наконец впереди показался свет.

Не неоновый. Не красный полицейский. Не белый хирургический. Теплый, дрожащий, живой.

Огонь.

Мы вышли из коллектора в огромный подземный зал, и я остановилась на пороге.

Когда-то это, наверное, была станция метро. Я узнала изгиб платформы, темный провал тоннеля, остатки мозаики на стенах. Но теперь станция стала чем-то другим — убежищем, раной, поселением призраков.

По рельсам тянулись кабели. Между колоннами висели ткани, превращенные в стены. В старых вагонах горели лампы, подключенные к самодельным батареям. У костров сидели люди — худые, бледные, с обритыми головами, с ожогами на шеях. Некоторые подняли глаза на нас. Некоторые сразу опустили. У многих на местах ошейников зияли шрамы, грубые и страшные, как следы от укуса железного зверя.

Здесь не было неона.

Не было голограмм, обещающих покорность в подарок.

Не было браслетов, сверкающих правом называться человеком.

Здесь был только низ города, его забытое дно. Место, куда не падал свет витрин. Место, где люди, которых система уже списала, упрямо продолжали дышать.

Я сделала шаг вперед, и ноги наконец отказали.

Пол ударил по коленям. Я не почувствовала боли сразу — только усталость, огромную, черную, накрывшую меня с головой.

Кто-то рядом сказал:

— Привели.

Другой голос, незнакомый, настороженный:

— Это она?

Высокий с металлической рукой снял маску.

Я не успела разглядеть его лицо. Перед глазами всё поплыло.

Последнее, что я увидела, прежде чем темнота сомкнулась уже внутри меня, — это десятки людей на заброшенной станции, смотрящих на мои голые запястья так, будто я была не человеком, а вопросом, на который никто из них не хотел знать ответ.

Сознание возвращалось рывками, сквозь плотную, удушливую пелену пульсирующей боли в затылке. Сначала вернулись запахи. Резкий аромат дешевого табака, жженой изоляции, медикаментов и застарелого, кислого пота. Затем — звуки. Треск горящих дров, приглушенный гул голосов, металлическое лязганье где-то во тьме.

Я попыталась поднять руку, чтобы потереть лоб, но запястья дернуло. Жесткий нейлоновый шнур впился в кожу.

Мои глаза распахнулись.

Я сидела на шатком металлическом стуле, привязанная к нему за руки и за талию. Ноги, превратившиеся в сплошной кровавый комок, упирались в холодный бетон. Мой растерзанный бежевый тренч исчез — я осталась в одной шелковой блузке, которая теперь была покрыта пятнами грязи и чужой крови.

Я судорожно дернулась, пытаясь ослабить путы, но стул лишь жалобно скрипнул.

— Не трать калории. Узлы затягивал я.

Голос прозвучал из тени. Тот самый голос. Хриплый, сухой, лишенный иллюзий.

Я замерла, вглядываясь в полумрак. Мое зрение постепенно адаптировалось к тусклому свету желтых галогенных ламп, развешанных на ржавых проводах под сводами бывшей станции метро.

Вокруг стула полукругом стояли люди. Человек десять или двенадцать. Тени из Нижнего мира. Худые, изможденные лица, впалые глаза, смотрящие на меня с пугающей смесью ненависти, голода и страха. На них были лохмотья, куски рабочей униформы, элементы пластиковой брони.

Но главное, что их объединяло, — шеи.

У каждого, кто стоял в этом круге света, шея была изуродована. Грубые, багровые келоидные рубцы, ожоги, вмятины в плоти. Это были не просто шрамы. Это были следы вырванных с мясом ошейников. Метки тех, кто выжил после того, как система попыталась их сломать, или тех, кто предпочел содрать с себя контроль вместе с собственной кожей.

Из-за спин этих живых призраков шагнул он.

Высокий. Тот, кто тащил меня по вентиляции. Теперь на нем не было маски. Лицо оказалось резким, с острыми скулами и тяжелым подбородком, покрытым темной щетиной. Глаза — цвета тусклой стали, холодные, оценивающие. В них не было возраста, только смертельная усталость человека, который слишком долго смотрел в бездну и привык, что она смотрит в ответ.

Он был одет в потертую тактическую куртку с закатанными рукавами. И именно его руки приковали мой взгляд.

Левая рука была обычной, человеческой, с узловатыми пальцами. А вот правая… Начиная от локтя и до самых кончиков пальцев, это был сложный механизм из матового темного металла, переплетенных синтетических сухожилий и открытых поршней. При каждом его движении раздавалось едва слышное змеиное шипение гидравлики.

Но самым диким был контраст. На левом, живом запястье этого изгоя из трущоб, тускло поблескивал массивный, невероятно толстый браслет. Золотой. Символ высшей касты, элиты, хозяев жизни. Он носил его как насмешку, как трофей или как идеальную маскировку.

Он подошел ко мне вплотную. Оперся металлической рукой о спинку моего стула. Металл скрипнул под давлением.

— Кому ты принадлежишь? — спросил он тихо, но так, что гул на станции мгновенно стих.

— Я… я ничья, — мой голос дрогнул, выдавая первобытный страх. — Я принадлежу самой себе.

Он криво усмехнулся. В этой улыбке не было ни капли веселья.

— Ничья. Принадлежишь себе. — Он медленно обошел вокруг стула. — Знаешь, я видел много беглых. Видел тех, кто перерезал глотку хозяину десертным ножом. Видел тех, кто выгрызал чип слежения из собственной руки зубами. Но ты… ты другая.

Он остановился передо мной, грубо схватив меня за подбородок живой рукой. Его пальцы пахли порохом и кровью. Он повернул мое лицо к свету.

— Идеальная кожа, — процедил он, словно диктуя протокол вскрытия. — Ни одного следа от побоев, ни единого шрама от электрошока. Волосы пахнут химией, которую продают только на верхних ярусах. Зубы, которые никогда не знали цинги и синтетической пайковой пасты. Ногти с маникюром, ради которого кому-то пришлось работать месяц. И ни малейшего следа от клейма.

Он отпустил мое лицо и брезгливо вытер руку о штанину.

— Ты не рабыня, сбежавшая из забоя. Ты — элитная игрушка. Постельная кукла какого-нибудь Лорда из Верхнего Города, которая решила поиграть в независимость. Или, что еще хуже, шпионка. Наживка.

— Вы с ума сошли! — я рванулась вперед, игнорируя боль в натертых запястьях. Адреналин снова ударил в кровь, выжигая панику, оставляя только чистую, звенящую ярость. — Какая кукла?! Какой Лорд?! Меня зовут Алиса! Я шла на работу! Я зашла в кофейню на проспекте, и вдруг… свет, и я здесь! Я требую, чтобы вы меня отпустили! Вы не имеете права меня здесь держать!

Мой крик эхом отразился от сводов станции. Толпа изгоев переглянулась. Кто-то нервно хохотнул.

Мужчина посмотрел на меня с искренним, ледяным любопытством, словно на насекомое, которое внезапно заговорило.

— Требуешь? — он склонил голову набок. Механические пальцы отбили неровный ритм по бедру. — Ты требуешь прав. Здесь. На глубине ста метров под городом, где власть Валериуса заканчивается и начинается территория трупов.

Он резко подался вперед, нависнув надо мной. Его стальные глаза оказались в сантиметрах от моих.

— Слушай меня внимательно, Алиса-из-кофейни. В этом мире есть только два права. Право тех, у кого есть железо на руке, ломать тех, у кого на шее ошейник. И право тех, у кого на шее ошейник, сдохнуть, чтобы не служить. Ты стоишь без метки посреди улицы. Для Ловцов ты — джекпот. За твою идеальную тушку на аукционе дадут столько кредитов, что можно купить целый квартал.

— Я не вещь! — выплюнула я ему в лицо.

— Докажи, — парировал он.

Он выпрямился и щелкнул механическими пальцами.

— Финч! Тащи сканер. Посмотрим, какому ублюдку мы сегодня испортили вечер.

Из толпы вынырнул тощий паренек в съехавших на нос очках. В руках он сжимал массивный, пугающего вида прибор, усеянный линзами и мигающими индикаторами. От прибора тянулся толстый кабель к портативному терминалу, висящему на его груди.

— Рэй, — неуверенно пробормотал паренек, глядя на меня со смесью жалости и опаски. — Если она из Верхнего, сканер может отправить пинг на их сервера. Нас засекут.

Значит, его зовут Рэй.

— Я сказал, тащи сканер, Финч, — отрезал Рэй. — Пустим запрос через теневой прокси. Если она шпионка Валериуса и у нее под кожей трекер — я хочу знать это до того, как Гончие вышибут эти двери.

Финч сглотнул и подошел ко мне.

— Не двигайся, пожалуйста, — прошептал он. — Это будет неприятно, но не больно.

— Не смей ко мне прикасаться! — я снова забилась на стуле. Моя уверенность дала трещину. Если они просканируют меня и решат, что я угроза, этот Рэй убьет меня, не моргнув глазом. Я видела, что он сделал с охранниками. Для него человеческая жизнь не стоила ничего.

Рэй шагнул ко мне, его живая рука жестко, но без излишней жестокости зафиксировала мой затылок, прижимая голову к спинке стула.

— Открой глаза, — приказал он.

Я зажмурилась, отворачиваясь.

— Я сказал, открой глаза, Алиса! — его голос лязгнул металлом. — Если ты та, за кого себя выдаешь — случайная жертва системы, — тебе нечего бояться. Но если база выдаст имя хозяина, я лично сверну тебе шею, чтобы Ловцы не нашли нас по твоему маячку.

Это было не просто угрозой. Это было обещанием.

Я поняла, что у меня нет выбора. Медленно, дрожа всем телом, я разомкнула веки.

Финч приставил прибор к моему лицу. Из черного дула линзы ударил ослепительно яркий, режущий красный луч. Он просканировал сетчатку правого глаза, затем мигнул синим, уходя куда-то в глубину зрачка. Я инстинктивно попыталась отшатнуться, но рука Рэя держала меня намертво.

— Считывание ДНК-маркера и сетчатки завершено, — пискнул Финч, отступая на шаг.

Рэй отпустил мою голову. Я судорожно заморгала, пытаясь избавиться от цветных пятен, пляшущих перед глазами.

— Ну? — нетерпеливо бросил Рэй, глядя на экран терминала Финча. — Чье это клеймо?

Финч лихорадочно стучал по клавишам. Его лицо, освещенное зеленоватым светом монитора, начало бледнеть. Он нахмурился, поправил очки и ударил по клавиатуре еще раз, словно перезагружая систему.

— Финч. Не заставляй меня ждать, — голос Рэя стал опасно тихим.

— Рэй… тут какая-то ошибка, — голос хакера дрогнул. Он поднял на лидера Подполья испуганный взгляд. — Я прогнал ее биометрию по открытым базам. Ничего.

— Прогони по закрытым. По архивам аукционов. По базам отбракованного биоматериала. Ищи по ДНК!

— Я уже! — Финч развернул терминал так, чтобы Рэй мог видеть экран. — Я запустил поиск по Центральному Узлу. По архивам Валериуса. По реестру Ловцов. По спискам рожденных за последние сорок лет. Рэй…

Хакер сглотнул, указывая трясущимся пальцем на мигающую красную надпись на экране: [СОВПАДЕНИЙ НЕ НАЙДЕНО. ОБЪЕКТ НЕ ИДЕНТИФИЦИРОВАН].

— Ее нет, — прошептал Финч в наступившей мертвой тишине. — У нее не просто нет статуса или хозяина. Ее генотипа нет в природе. Этого человека… не существует в нашем мире.

Рэй замер. Его взгляд медленно оторвался от экрана и переместился на меня. Вся его циничная уверенность, вся жесткость вдруг треснули, обнажив нечто, чего я никак не ожидала увидеть в глазах этого безжалостного убийцы.

Ужас.

Он посмотрел на меня так, словно я была бомбой с часовым механизмом, таймер которой только что дошел до нуля.

— Ты… — голос Рэя сел. Он сделал шаг назад, словно обжегшись. — Ты не с верхних ярусов.

— Я же вам говорила! — крикнула я, чувствуя, как по щекам текут злые слезы бессилия. — Я из своего города! Я из своего мира! Верните меня домой!

Рэй не ответил. Он повернулся к своим людям.

— Развяжите ее, — приказал он глухо. — И закройте внешний периметр. Все гермодвери. Если они поймут, кого именно упустили в том туннеле, через час здесь будет вся армия Валериуса.

Он снова посмотрел на меня, и в этот раз в его взгляде не было презрения. В нем было понимание обреченности.

— Мы не сможем вернуть тебя домой, Алиса, — тихо сказал Рэй. — Потому что дверь, через которую ты вошла, открыта не для того, чтобы выпускать.

Гвоздь с тихим шелестом разрезал нейлоновые стяжки на моих запястьях. Я пошатнулась, когда кровоток резко хлынул в онемевшие кисти, отозвавшись тысячей раскаленных игл. Никто не попытался меня поддержать.

Я медленно растерла красные рубцы на коже. Толпа беглых рабов, только что смотревшая на меня как на кусок мяса, теперь отступала, расступаясь, словно я была заражена неизвестным вирусом. В их глазах больше не было хищного интереса — только суеверный, липкий страх перед чем-то, что ломает законы их реальности.

Рэй не смотрел на меня. Он тяжело, с каким-то стариковским усилием развернулся и зашагал к глубине платформы, туда, где в старом, выпотрошенном вагоне метро мигал бледный свет.