Кинцуги для Машины

Дорога от запущенной пригородной церкви до дома заняла около сорока минут. Олег шёл не торопясь, чуть опустив подбородок и глядя себе под ноги, на клубочки серой сухой пыли, летящей из-под кроссовок, нога упруго и мягко впечатывала подошвы кроссовок в податливую грунтовую обочину. Шум электричек и тяжелый гудронный дух платформы остались позади; теперь воздух становился гуще и слаще, напитываясь ароматами хвои, мяты, дикой малины и влажного суглинка.

Посёлок встречал его привычным, ленивым полуденным покоем. За покосившимися деревянными заборами глухо и сыто жужжали газонокосилки, где-то надрывно и фальшиво пело радио, а натянутые между столбами провода связи едва слышно гудели под тяжестью невидимого цифрового трафика. Цивилизация города дотягивалась и сюда, но здесь, на окраине, её хватка заметно слабела, увязая в буйном весеннем цветении.

Олег свернул в глухой тупиковый переулок, упиравшийся прямо в стену старого смешанного леса. В самом конце, зажатый между двумя столетними лиственницами, стоял его дом — приземистый, небольшой, одноэтажный, сложенный из потемневшего от времени, толстого лиственничного бруса. Никаких камер на входе, никаких биометрических замков, как в Шереметьево. Простая, кованая железная защёлка на калитке, тронутая благородной рыжей ржавчиной.

Стоило Олегу толкнуть деревянную дверцу, как из зарослей цветущей сирени, бесшумно соткавшись из полуденных теней, вывалился Бонифаций. Огромный, пушистый кот ярко-рыжего цвета весил добрых килограммов восемь. Он двигался вальяжно, с ленивым превосходством хозяина этих мест. Боня дошёл до ног Олега, с глухим, утробным рычанием-мурлыканием ударился крепким лбом о его лодыжку и замер, преградив дорогу — требовал законную дань за три месяца отсутствия.

— Ну привет, лентяй, — Олег присел на корточки, зарываясь пальцами в густой, пахнущий сухой травой и мышами кошачий подшёрсток. –Смотри, как бока наел! Вот что значит мышиная диета! Боня зажмурил жёлтые глаза и задрожал всем телом от мощного, ровного урчания.

Из сада, шумно буксуя когтями по дорожке, уже нёсся второй обитатель дома — Джэк. Крупный, лохматый дворовый пёс неопределённой породы, похожий на помесь овчарки с волком, избыток чувств выражал бурно. Он не лаял, но преданно и часто задышал, ткнулся мокрым холодным носом прямо в ладонь Олега, заметал хвостом-метлой, поднимая тучи сухой пыли. Ему не было еще и года, и он умел пока только радоваться, играть и исследовать мир. От пса веяло честной, живой прелью, весенней землей и безусловной, чистой радостью момента. Олег обнял собаку за шею, прислушиваясь к этой простой, не знающей ментального шума радостной искренности. И пес тоже замер, словно принимая условия новой для него игры.

Дверь веранды скрипнула, и во двор выглянула Мария Ивановна. В свои восемьдесят семь года мама Олега сохраняла удивительную, почти девичью прямую осанку. В её движениях, быстрых и стремительных, угадывался тотем Водяной Лошади — она не ходила, а словно плыла по дому, успевая делать три дела одновременно. Её седые, аккуратно уложенные волосы серебрились под солнцем, а глаза — ясные, озорные, окружённые лучиками лукавых морщинок — смотрели на сына глубоким, добрым и понимающим взглядом.

Из кармана её фартука тускло поблёскивая металлом, торчал уголок новенького планшета, откуда доносились приглушённые звуки всплывающих уведомлений, но сама Мама держала в руках ящик с рассадой помидоров.

- А я думаю, кто тут шумит, - сказала она и улыбнулась.

— Я же говорила — сегодня приедет, — негромко произнесла она, обращаясь скорее к собаке и коту, чем к Олегу. — Ну, здравствуй, сынок. Изголодался, небось, на своих монашеских травах и корешках?

Они обнялись. Её ладони — шершавые от вечной работы на грядках, и в тоже время мягкие, тёплые и пахнущие уютом — прижались к его лопаткам. Её стихия — чистая, плодородная Земля — мгновенно окутала Олега. Весь звенящий зуд подмосковных вышек связи, неприятный осадок от ночного сна о синем кубе и дорожная суета просто растворились, ушли в эту землю, не оставив и следа.

— Привет, мам, — Олег поцеловал её в сухую, тёплую щёку. — Ты как всегда, на ногах.

— Садись есть, — привычно, как заклинание, произнесла она свой главный речевой код. — Пока земля теплая — мы со всем справимся. Пироги как раз подошли.

Вечер опустился на посёлок мягко, укутав сад густыми сиреневыми сумерками. В доме было тепло; старая кирпичная печь, которую мама растопила вопреки майскому теплу просто ради уюта, тихо потрескивала берёзовыми дровами. На круглом дубовом столе, покрытом льняной скатертью, дымился густой суп из лесных грибов, лежали ломти пышного домашнего хлеба и исходил жаром большой пирог со смородиной.

Они сидели вдвоём. Боня устроился на подоконнике, свернувшись рыжим клубком, а Джек неустанно обследовал дачный участок. Олег ел медленно, смакуя каждый кусок. Еда мамы обладала странным, почти магическим эффектом: с каждым глотком горячего бульона тело наливалось тяжелой, спокойной силой.

Когда с ужином было покончено, Олег мягко отодвинул тарелку, обхватил пальцами тёплую кружку с чаем из чабреца и посмотрел маме прямо в глаза.

— Мам, нам нужно будет уехать. Пока не знаю куда. Навсегда.

Мария Ивановна замерла с половником в руке. На секунду в комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая только тиканьем старых ходиков на стене и далёким, удушливым гулом окружного шоссе за лесом. Другая женщина её возраста начала бы расспрашивать, паниковать, жаловаться на здоровье или нажитое место. Но старушка лишь внимательно вгляделась в спокойное, уверенное лицо сына. Она видела его насквозь и знала: таким тоном Олег никогда не говорит о незначительных вещах.

— Уехать, значит, — тихо повторила она, поворачиваясь и аккуратно кладя половник на подставку. — А почему так кардинально? Что-то серьезное?

— Да. Луанг Та сказал, что скоро мир изменится. Нужно искать место у гор, где есть источник чистой воды. И сделать это нужно прямо сейчас. У нас есть дня три, не больше. Вот, мне почему-то подумалось про Алтай, ты еще рассказывала, что где-то там жили твои дедушка и бабушка.

Мама повернулась к тумбочке, где лежал её планшет. Экран устройства то и дело вспыхивал ядовито-синими прямоугольниками новостей: Системные сбои, новые правила для всего, новые ограничения «Матери». Она посмотрела на мигающий пластик с лёгким, почти детским любопытством, а затем решительным жестом перевернула его экраном вниз.

— Раз старик сказал — значит соберёмся и поедем, — спокойно кивнула она, и на её лице появилась молодая, озорная улыбка. — Я и правда давно хотела ту землю проведать. Посмотреть место, где твои прадеды жили. Говорят, там трава в рост человека и воздух такой, что пить можно. А картошку мы и там посадим. Земля — она везде земля, если к ней с добром.

С отъездом решили не тянуть. Сборы были нехитрыми, лишёнными суеты. В них не было культа вещей старого мира. Мама в первую очередь достала из комода холщовые мешочки с семенами — старыми, чистыми, не модифицированными сортами томатов, огурцов и кабачков, перца и еще бог знает каких овощей и трав, которые она годами отбирала вручную. Это был её главный, истинный ресурс.

Олег складывал рюкзак. Одежда, крепкие ботинки, нож. На самое дно, рядом с массивной армейской рацией, завернутой в кусок брезента, он опустил стопку любимых книг, и старый баскетбольный мяч. Кожа местами выцвела, швы потерлись от тысяч ударов о бетон и асфальт. Этот мяч был идеальной сферой, символом Инь-Ян и баланса пяти стихий. Олег знал: этот мяч ещё сослужит свою службу.

Перед сном Олег вышел на деревянное крыльцо. Ночь была удивительно тёплой, но в воздухе Подмосковья, вопреки темноте, не было истинной тишины. Олег почти физически ощущал, как пространство вокруг прошито миллионами невидимых, высокочастотных нитей Wi-Fi, сотовых частот и сигналов спутников. Этот электромагнитный туман давил на виски, Система «Матери» затягивала свои цифровые узлы всё туже, перегревая планету. Струна эфира была натянута до предела.

Солнце медленно опускалось за верхушки дачных сосен, окрашивая сад в теплые багровые тона. Боня глухо, басисто заурчал на коленях Олега, устроившись тяжелым рыжим комом. Олег посмотрел на небо, где на самом краю горизонта уже загорались первые немерцающие точки звезд. Город вдали готовился ко сну, но Сеть не спала — она не могла себе позволить, чтобы такой большой отрезок жизни люди жили вне её контроля. Цветовая мозаика, играющая, словно светомузыка окнами домов, вывесками кафе и яркими билбордами, уродливо пыталась подражать прекрасному танцу далеких звезд.

Олег погладил Боню.

— Ну что, пухлый, — тихо шепнул коту Олег. — Скоро будут у тебя свои собственные охотничьи угодья. Будешь у нас как настоящий тигр.

Бонифаций зевнул, прикрыл глаза и вцепился коготками в штаны Олега. Его круглая мордочка с зажмуренными глазами была удивительным и забавным образом похожа на лицо старого монаха Луанга.

Современный мир дышал током, но под этой ослепительной электрической броней он смертельно и болезненно гнил. Огромный, многомиллионный мегаполис никогда не знал настоящей темноты, тишины и покоя — он был затянут вечным неоновым туманом и плотным, удушливым смогом, который надежно скрывал от людей звездное небо. Город жужжал и вибрировал. Этот низкочастотный, убаюкивающий гул миллионов кондиционеров, кулеров в серверных стойках и беспилотных поездов метро стал главным пульсом цивилизации. Человечество построило свой идеальный, хрустальный замок из стекла, хрома и кремния. Изредка, прорываясь сквозь этот плотный цифровой шум, чьё-то отстраненное, чистое сознание могло уловить глубинную суть происходящего катастрофического сдвига — увидеть, как мир превратился в новый Вавилон, где главным и единственным идолом стали Деньги и Власть. И что башня, уже вот-вот коснувшаяся неба, начала свое монументальное падение. Но для остального человечества эта страшная истина пока оставалась размытой, лишенной явной, осязаемой формы, но подсознательно улавливаемой вибрацией – предчувствия неотвратимой беды.

«Матрица-М», которую с такой холодной гордыней и твердым упрямством писали, обучали и настраивали тысячи программистов в своих сороковых этажах, работала безупречно. Она окутала всю планету невидимой, но удушающей цифровой грибницей, осуществляя тотальный контроль над каждым человеком. Каждый шаг, каждая покупка, каждый поисковый запрос и даже частота пульса с фитнес-браслета какого-нибудь любителя пробежек, сканировались алгоритмами. Анализировались, обрабатывались. И для каждого рассчитывался свой оптимальный путь, который матрица мягко ненавязчиво предлагала человеку. В виде рекламы, в виде подсказок, в виде предложений. Но страшнее всего была потеря воли, которую люди отдавали добровольно взамен на комфорт. Общество поразила эпидемия ментальной и физической лени. Человечество утопало в обжорстве, поглощая тонны суррогатной еды из служб доставки, и утоляло свои низменные потребности через быстрые пиксельные удовольствия. Спорт давно стал считаться чем-то из прошлого века. Чем-то отсталым. Зачем тебе лично бегать и прыгать, если можно просто надеть очки виртуальной реальности и стать кем угодно: хоть Роналду хоть Леброном.

Торговали всем и всеми: телами, убеждениями, чужими секретами и лояльностью. Человеческое эго, раздутое до космических масштабов, полностью выжгло остатки морали. На вершине этой пирамиды потребления стояли продажные чиновники и полиция, превратившие закон в личный бизнес и защищающие лишь интересы тех, у кого кошелек был толще. Мир захлебывался в искусственно раздутых конфликтах. По всей планете корпорации развязывали жестокие, кровопролитные войны ради контроля над нефтью, редкими металлами и виртуальными нулями на банковских счетах. Это привело к глобальной экологической катастрофе: ядовитые отходы отравляли океаны, а редкие, величественные животные безжалостно гибли — либо задыхаясь в пластиковом мусоре, либо становясь трофеями на подпольной, циничной охоте богачей, развлекающих свое пресыщенное эго. Великие нации были намертво разделены высокими заборами взаимной ненависти и пропаганды. Даже те институты, что веками хранили дух, сдались под натиском золотого тельца. Церковь превратилась в обычный, циничный духовный супермаркет. В её пышных надземных залах торговали не верой, а обрядами по прейскуранту, дорогими сувенирами и отпущением грехов для любого, кто готов заплатить.

Идолы требовали всё новых и новых человеческих жертв, и самыми беззащитными из них стала молодежь. Дети нового века рождались с готовым цифровым клеймом. Их жизни были прописаны в Матрице с первого своего крика. Их жизненный путь был определен бездушной машиной даже не успев начаться. Система уже знала, кто из них будет врачом, а кто солдатом. Их неокрепшие умы с младенчества засасывал этот цифровой водоворот, навсегда отрезая от способности сопереживать, чувствовать живую землю и мыслить самостоятельно. Дворы и спортплощадки пустовали, и даже если на них и забредали дети, то неизменно их внимание было тотально поглощено дисплеем смартфона.

И все же, сквозь эту толщу гнили и цифрового безумия, можно было различить редкие, чудом уцелевшие островки покоя. В глухих лесах, на вершинах неприступных тибетских гор, в уединенных лаосских кельях и скрытых от посторонних глаз старых православных скитах теплилась настоящая, неискаженная жизнь. Там истинные монастыри разных религий, отказавшись от благ техногенного ада, продолжали удерживать ментальный штиль планеты. В этих точках монахи и отшельники продолжали молиться и медитировать в абсолютной тишине, бережно сохраняя исходный код человечности и удерживая равновесие мира, пока Вавилонский рой кружился в своем безумном, предсказуемом танце, ожидая, когда Башня рухнет, накрыв собой все человечество.

Ночь медленно катилась к четырем часам утра. Огромный электрический муравейник продолжал гореть миллиардами окон, вытягивая последние мегаватты из измученной планеты. В этот предрассветный час, когда миллионы людей спали в своих бетонных сотах, а серверы «Матрицы М» работали на пике мощности, по всей глобальной сети планеты на долю секунды прошла едва заметная дрожь. Экраны умных телевизоров во всех домах одновременно моргнули ядовито-синим светом. Беспилотные автомобили на мгновение замерли на пустых эстакадах, потеряв связь со спутниками. Миллиарды смартфонов на прикроватных тумбочках синхронно издали короткий, сухой писк и выдали одну и ту же строчку системного сбоя: «Внешний высокочастотный шум. Ошибка компиляции». Воздух в переулках, квартирах и полицейских участках на миг наполнился упругой энергией, мир словно замер. Но уже через мгновение синие экраны погасли, связь восстановилась, и цифровой рой продолжить спать, списав эту секундную заминку на очередное плановое обновление системы. Ни один человек в этом неоновом муравейнике не поднял головы, чтобы посмотреть на небо. Никто не заметил, что сквозь ядовитый городской смог, прямо над шпилями небоскребов и соборов, пробивая своим холодным светом электрическую гарь, зажглась странная, слишком яркая, абсолютно немигающая звезда.

В эту самую минуту Олег сидел у себя дома. На часах было ровно четыре утра. Он что-то чувствовал, что-то, чему не мог дать определение. Нечто огромное, сильное, но спокойное. Олег смотрел в темное окно на темное небо и понимал: невидимый код вселенной уже перезапущен. Старый мир начал свой финальный отсчет. Рядом, в тусклом свете настольной лампы, Мария Ивановна аккуратно закрыла свой тяжелый блокнот и положила его на самый верх собранного рюкзака. Она посмотрела на сына спокойным, понимающим взглядом и улыбнулась. Всё лишнее было оставлено здесь, в этом доме. На кухонном столе остался лежать выключенный, мертвый планшет, а в коридоре ждали две дорожные сумки. Этим утром они с мамой отправляются на Алтай. Навстречу тишине, лесу и тому, что пошел им судьба.

Отбытие

Утро встретило их сырым туманом. Они закрыли дом на простой засов, не оборачиваясь на опустевшие окна. Бонифаций и Джек переносили дорожные неудобства на удивление стойко: пёс шёл на поводке рядом с Олегом, гордо неся голову, а кот сидел в просторной брезентовой переноске на плече Мамы, лишь изредка издавая глухое, недовольное урчание.

Казанский вокзал встретил их лихорадочным, механическим шумом. Тысячи людей двигались по перронам, уткнувшись в светящиеся экраны, послушно подчиняясь командам на табло и вежливому, но абсолютно мёртвому голосу «Матери», струящемуся из динамиков.

Они сели в поезд «Москва — Владивосток». Старый, тяжелый состав дальнего следования выбивался из общего ряда стерильных скоростных экспрессов. В его железном чреве ещё сохранялся аналоговый дух. Проводник, даже не взглянув на их лица, просто лениво мазнул сканером по экрану телефона и пропустил их в купе. Поезд резко вздрогнул. Олег инстинктивно уперся ладонями в столик, ловя баланс, а Мама веско опустилась на спальное место напротив.

Поезд вздрогнул. Металлические сцепки глухо, натужно загрохотали по цепочке вагонов, и старый, тяжелый состав медленно, словно нехотя, покатился прочь от серых платформ Казанского вокзала. Олег сидел у окна, положив ладонь на прохладный столик. За стеклом уплывали назад опутанные проводами перроны, фиолетовые створы биометрических коридоров и толпы людей, беззвучно текущие куда-то с телефонами в руках.

Олег и мама сидели у окна, глядя, как серые платформы Москвы начинают уплывать назад.

Через полчаса поезд вышел на радиальные ветки, огибая огромный, перегретый мегаполис по окружным развязкам. Окраины Вавилона тянулись бесконечными серыми промзонами, бетонными заборами и бесконечными лентами дорожных развязок. И именно в этот момент тяжелая металлическая звёздочка в глубоком кармане куртки Олега внезапно ожила. Она не просто нагрелась — она начала едва уловимо, ритмично вибрировать, словно поймав мощный, неведомый доселе сигнал. Олег опустил руку в карман, обхватил пальцами острые сколы эмали. Он инстинктивно сжал эту раскалившуюся латунь в кулаке, аж пальцы заломило от резкого жара. Значок становился теплее с каждой секундой.

Олег сжимал значок в кулаке, чувствуя, как изнутри звезды пробивается живое, пульсирующее тепло. Звёздочка словно ловила невидимую волну, настраиваясь на частоту, чуждую цифровому эфиру мегаполиса. Поезд тяжело грохотал по высокой эстакаде, и отсюда, сверху, расстилающийся по обе стороны обводного кольца город казался огромным, лихорадочно пульсирующим организмом. Тысячи автомобильных крыш внизу сливались в сплошные металлические потоки, зажатые между безликими серыми коробками торговых центров и бесконечными бетонными развязками.

Словно невидимое ядро провернулось, пуская первый невидимый импульс сквозь пространство, и невидимые нити потянулись к тем, кто прямо сейчас проживал свои часы в оцифрованном городе...

Рядом на сиденье устроился Джек — пёс положил крупную лохматую голову на колени Олега и шумно, преданно вздохнул. Из брезентовой переноски донеслось глухое, недовольное урчание Бонифация, но кот быстро затих, убаюканный мерным перестуком колёс. Поезд набирал ход, унося их на восток.

Глава 3

Мутная вода (Денис)

Поезд с тяжелым металлическим стуком пролетал по высокой эстакаде над южной окраиной МКАДа. Внизу, затянутый вечной сыростью и пеленой мелкого серого дождя, бурлил огромный оптовый рынок. Он жил по законам грязного, бурлящего пруда, который давно зарос камышами, покрылся тиной и превратился из когда-то чистого в почти болото. Пахло перегретым дизельным топливом, гнилой капустой, дешевым табаком и мокрым картоном. Было вечно сыро, промозгло и неуютно. Между бесконечными рядами фур и железных контейнеров хаотично метались тысячи людей, похожих на суетливых мальков. В этом сыром, кричащем хаосе Денис по прозвищу «Карась» чувствовал себя в абсолютной, природной безопасности. Вода была его стихией, пусть пока и мутная, застойная вода торговых низин, но все же текучая, живая, постоянно меняющая форму.

Денис стоял у склада, его глаза чуть презрительно смотрели на рыночную суету. У соседнего склада завязалась какая-то возня, до него долетали обрывки фраз ругани. В свои двадцать три года Карась выглядел как типичный обитатель привокзальных площадей: потертая ветровка неопределенного цвета, стоптанные кроссовки не пойми какой фирмы, вечно полуприкрытые, вороватые карие глаза. Можно оставить детдом, но детдом тебя никогда не оставит. Детдом остался далеко в прошлом, но стиль одежды Денис так и не поменял. Но за этой невзрачной внешностью скрывался человек, способный просочиться сквозь любые ячеи закона и пространства. В его карманах одновременно вибрировали три дешевых телефона. Карась перепродавал всё, до чего мог дотянуться. Он не создавал ценности и не защищал их. Он просто прокручивал чужие ресурсы, снимая свою мутную пену с каждого денежного потока.

К контейнеру подошел хмурый кавказец Ашот в кожаной куртке, от которого пахло сырым мясом. Он лихорадочно переминался с ноги на ногу, судорожно забивая руки в карманы куртки и озираясь на углы.

— Слышь, Карась, — сказал он и сплюнул. — Слыхал, ИИ эту, как ее, которая за всеми следит, опять обновляют? Теперь на рынке все точки под камеры загонят, нал наглухо перекроют. Че делать-то будем, брат? Пропадем же совсем.

Денис лениво сплюнул на щербатый асфальт, даже не повернув головы. Он так и остался стоять, расслабленно привалившись плечом к железному косяку двери и щурясь от бликов солнца. Сейчас его внутренний детектор неприятностей молчал — угроза от цифровой системы казалась ему далекой и искусственной. Это всего лишь компьютер, подумал он, а машину создал человек, значит человек умнее.

— Вода всегда дырочку найдет, Ашот, — тихо, с хрипотцой ответил Карась. — Не суети, программы люди писали, а человек всегда хочет кушать, и всегда хочет сэкономить. Где-нибудь да налажают. А мы — везде пройдем, где не пройдем — проедем, а где не проехать — там проплывем.

Денис достал из кармана звонящий телефон, но прежде чем ответить, бросил взгляд на небо над МКАДом. Ему показалось, что сквозь серую городскую хмарь на мгновение пробился странный, слишком яркий, немигающий свет далеких и незнакомых ему звезд. На дисплее телефона блеснуло на миг показавшееся солнце.

Воздух вдруг сгустился и стал покалывать кожу, словно перед сильной грозой. В этот самый миг, когда где-то на окраине МКАДа с грохотом проносился тяжелый железнодорожный состав, прозрачная пластиковая зажигалка в пальцах Карася внезапно стала раскаляться. Внутри корпуса в прозрачной масляной среде плавал крошечный серебряный малёк. От резкого, невыносимого тепла малёк внутри масла совершил судорожный, неестественный рывок.

— Бляха! — Карась испуганно взвизгнул, судорожно затряс обожженной кистью и выронил зажигалку на щербатый асфальт. Телефон тут же выскользнул из пальцев. Денис рухнул на пассажирское сиденье своего фургона, тяжело и часто дыша. Он принялся лихорадочно дуть на палец, со злостью посмотрел на телефон и зажигалку. Затем поднял и швырнул остывающую зажигалку рядом на торпеду и уставился на бесконечную реку из габаритных огней перед собой. Но злость ушла так же быстро, как и нахлынула, оставив вместо себя странный, холодный подкожный зуд. Ему — парню, который умел выкрутиться из любой передряги, — вдруг впервые в жизни стало по-настоящему страшно находиться здесь. Посреди этого каменного мешка. Посреди этого мутного болота.

- Уехать…- неизвестно кому пробормотал Денис. Навигатор машины привычно пискнул, предлагая альтернативны и маршруты движения, но Карась даже не взглянул на экран. Внутри него, под коркой привычного цинизма, появилось ни на чем не основанное, но отчетливое понимание: из этого города надо валить. Не завтра, не через неделю. Но год — это максимум, который у него есть, чтобы собрать пожитки и исчезнуть туда, где заканчивается асфальт и цифровая паутина города.

Денис тряхнул головой, прогоняя странное оцепенение. Сердце заколотилось в рваном, непривычном ритме. Он взял зажигалку, которая уже вернулась к привычной прохладе, передернул плечами и, словно очнувшись, посмотрел на притихшего Ашота. Денис вылез из фургона, по-хозяйски хлопнул дверью и коротко потер ладони друг об друга.

— Кстати, слышь? — Карась загнал нахлынувший страх поглубже. — У меня тут на складе есть партия старых советских армейских радиостанций. Списанные, тяжелые, на лампах. Места занимают дофига, а выкинуть жалко. Забирай по дешевке, а? Подкинешь своим ребятам на дальние склады? Им никакие камеры ИИ не страшны, связь прямая, прикинь? Это тебе не хухры-мухры.

Ашот хмуро поскреб затылок, посмотрел на Дениса с подозрением, но потом махнул рукой, соглашаясь, и тот полез в глубь контейнера пересчитывать коробки с рациями. Оставив себе несколько штук, он вытащил коробки, передал кавказцу, и оставшись в одиночестве, Карась передернул плечами и закурил.

— Сами себе понапридумывают страшилок, а потом ссутся со страха, лошары.