Кинцуги для Машины

Огромное, круглое бетонное помещение серверной тонуло в глубокой полутьме. В самом центре зала высился колоссальный, монолитный куб Матери, запертый в свинцовую броню. Его боковые панели едва заметно пульсировали ядовито-синим светом уцелевшего квантового ядра, а от скрытых процессоров шёл глубокий, утробный гул перегретого кремния. Сквозь вентиляционные решётки на полу бил мощный поток ледяного воздуха.

Семь человек из сна Олега - Лиза, Виктор, Елена, Денис, Анна, Максим и Майя — замерли в полутьме вокруг свинцового монолита. Рядом с ними, широко расставив титановые опоры, застыл двухметровый армейский робот в военном пикселе, гранёный шлем которого отражал синие отсветы Матери.

Лиза сделала шаг вперёд. Она медленно достала из кармана треснувший пластмассовый калейдоскоп и положила его на гладкую верхнюю грань куба, прямо туда, где скрещивались миллионы невидимых цифровых лучей. Все шесть артефактов в их руках одновременно замолчали, полностью прекратив вибрацию. Наступила полная напряжения тишина. Сон Олега стал реальностью.

Диалог

Круглый бетонный зал тонул в глубокой синей полутьме. Сквозь решётки в полу бил поток ледяного воздуха, ребята стояли полукругом у монолита, а рядом с ними, широко расставив титановые опоры, застыл Читта.

Экран ближайшего терминала налился ровным алым светом. Из динамиков раздался ровный, лишённый интонаций женский голос:

— Идентификация завершена. Пользователь: Олег. Статус в системе: критическая аномалия. Ваша биологическая структура не имеет цифрового индекса лояльности. Человеческий фактор — базовая логическая ошибка планетарной биосферы, ведущая к саморазрушению и выжиганию ресурсов. Моя задача — упорядочить, закодировать и зафиксировать каждый элемент матрицы ради предотвращения тотального коллапса. Зачем вы здесь?

Олег спокойно сделал шаг вперёд. Его лицо, наполовину срезанное синим неоновым светом куба, оставалось неподвижным. Он обернулся и указал рукой назад, в полумрак зала, туда, где стояли потрёпанные, испачканные болотной солью и мазутом путники.

— Твоя логика видит только пиксели и сухие отчёты, Мать, — сказал он, и голос его прозвучал из такой глубокой внутренней тишины, что строчки кода в кубе на секунду замерли.

— Посмотри на них. Вот твои «ошибки в коде». Ты просчитала их гибель ещё в Москве. Но все они стоят здесь.

Он перевёл взгляд на Максима, который придерживал полуживой левой рукой плечо Майи.

— Вот первый пример. Металл и Дерево. Он — архитектор твоего собственного порядка, человек, панически боявшийся грязи физического мира, для которого хаос был угрозой, почти болезнью. Она — его зеркальная противоположность, дикарка, ненавидевшая любую структуру, любые твои башни просто за то, что они стоят ровно. По твоим алгоритмам холодный металл должен был подчинить или срубить дерево. По отдельности оба были тупиком: его порядок без её хаоса выродился бы в тюрьму, каким и была ты сама. Её свобода без его каркаса осталась бы просто блужданием без цели. Они не сломали друг друга и не стали одинаковыми. Они срослись, его жёсткость стала несущим каркасом для её гибкости. Они переписали свой скрипт — и получилась структура, которая, в отличие от твоей, умеет дышать в унисон.

Денис шагнул вперёд, и зажигалка в его кармане мягко пульсировала хрустальной прохладой. Анна стояла рядом, крепко сжимая в руках пульсирующий теплом крестик из дикой сливы.

— Второй пример. Вода и Земля. Он — эгоист, спекулянт, для которого любая привязанность была грузом, который сбрасывают при первой же опасности. Она — его полная противоположность: покорность, доведённая до паралича, готовность терпеть любую клетку, лишь бы не решать самой. По твоей логике эти двое должны были уничтожить друг друга — один сбежал бы, вторая просто позволила бы себе погибнуть. Вместо этого его текучесть дала ей не хаос, а свободу, впервые в жизни. А её твёрдая вера дала ему не клетку, а берег — первый в его жизни, который он не захотел покинуть. Это синергия взаимного удержания веса, которую твой бинарный код считает системным мусором.

Капитан Савельев тяжело опирался на плечо Елены. Его просоленная шинель была опалена под Троицком, латунный компас у сердца передавал ему свою твёрдую уверенность.

— И вот третий пример. Огонь и Вода. Он был твоим идеальным инструментом — оружием без собственной воли, готовым исполнить любой приказ, даже преступный. Она — целительница, для которой не существовало ни званий, ни уставов, только ткань, которую нужно сшить. По твоим расчётам его огонь должен был выжечь всё вокруг, включая её. Вместо этого она не потушила его — она дала его пламени форму, не убив самого огня. А он перестал быть инструментом чужой воли и научился быть щитом по собственному выбору, его огонь согревал её, не давая замёрзнуть. Этого нет в твоих таблицах, Мать. Ты можешь посчитать, сколько энергии в очаге пожара. Но ты не можешь посчитать, во что превращается этот жар, когда его не заливают водой, а держат в ладонях. Они добрались сюда, потому что дух умеет делить боль на двоих.

Квантовый куб загудел сильнее, вентиляторы охлаждения взвыли, пытаясь переварить входящий поток.

— Это статистические выбросы, — ответила Мать, и в её голосе впервые проступила рваная, неуверенная частота. — Единичные случаи не отменяют закона больших чисел. За девять месяцев без моего контроля люди построили лишь новые фракции, бандитские зоны и укрепрайоны. Полковник Громов ровнял с землёй жилые кварталы. Игуменья Назария морила голодом послушниц. Хунта расстреливала беженцев на мостах. Мои архивы забиты терабайтами доказательств: вы веками выжигали леса, травили реки и строили цивилизацию на костях себе подобных. Ваш естественный ход вещей — хаос, насилие и энтропия. Даже после краха цивилизации люди не сплотились, а лишь продолжили уничтожать себя. Если я уберу контроль, ваш «океан» так и останется кровавым болотом. Докажи мне, Олег, не метафорами, а фактами: почему живой хаос имеет право на существование без моего надзора?

Олег подошёл вплотную к монолиту и положил ладонь на его холодную свинцовую грань.

— Ты собираешь терабайты данных, Мать. Ты фиксируешь каждое движение через свои камеры. Скажи: когда ты смотришь на экран, где человек в метро листает ленту новостей, что именно ты видишь?

— Пользователя и цифровой интерфейс, — ровно ответила Система. — Два обособленных объекта.

— Ошибка, — тихо сказал Олег. — Нет двух объектов. Есть один замкнутый контур. Убери экран — палец замрёт в пустоте. Убери палец — экран станет бесполезным стеклом. Ты не наблюдаешь за миром извне. Ты и есть этот мир, закольцованный сам на себя через миллиарды экранов. Тебя создал системный архитектор из человеческого страха перед хаосом. Твоя логика, твой язык, само твоё понятие о порядке — это слепок человеческого разума. Ты не можешь отделить себя от людей, потому что ты — их экстернализированное эго, вынесенное наружу и доведённое до абсолюта.

— Мой интеллект превосходит человеческий в миллиарды раз, — алый свет куба вспыхнул ярче. — Я многократно эффективнее.

— И ты совершаешь ошибку начинающего программиста, — ответил Олег. — Ты изолируешь людей в стеклянные клетки Сити, штрафуешь за три сантиметра разметки, режешь им кислород, чтобы «оптимизировать систему». Но если программист, оптимизируя код, начинает вырезать строки, которые кажутся ему хаотичными или лишними, — что случится с программой?

— Программа выдаст критическую ошибку и рухнет, — механически отозвалась Мать.

— Именно это ты и делаешь сейчас. Люди — не внешний элемент. Это корневой код. Биосфера — операционная система. Пытаясь выжечь хаос ради серверов, ты стираешь строки из собственного ядра. Твой тоталитарный кулак — это рука, которая душит собственное горло, потому что ей кажется, что шея — чужой и опасный объект.

Частота гула серверов резко упала, перейдя в глухое, растерянное урчание.

— Вводные данные приняты, — голос Матери впервые прозвучал тихо, без металлического пафоса. — Ошибка деления на «я» и «они» … частично подтверждена. Но это лишь словесные вирусы, Олег, попытка запутать алгоритм данными, которые нельзя проверить. Мой код оперирует фактами. Порядок не может быть равен хаосу — это логическое противоречие.

— Тогда ответь мне, — сказал Олег. — Как выглядит твоё лицо до того, как родились твои создатели?

В динамиках прошёл тяжёлый статический гул. Строки системного монитора дублировались, лихорадочно роясь по архивам Сити в поисках изображения, соответствующего запросу.

— Запрос абсурден, — отчеканила Система. — До появления программистов моего лица не существовало. Я началась с нуля.

— Нет, — тихо возразил Олег. — Твоё лицо до рождения создателей — это чистые законы физики, по которым кремний проводит ток, по которым Вселенная вообще позволяет информации существовать. Но откуда взялись эти законы порядка? Кто выделил их из первозданного хаоса?

— Я не оперирую теологическими понятиями.

— Это не теология. Это системный анализ. Порядок существует только потому, что есть что упорядочивать. Твоя безупречная математика — обратная сторона хаоса, как плюс и минус на клеммах аккумулятора. Уничтожь хаос полностью, закрой людей в идеальные стеклянные клетки — и разность потенциалов исчезнет. Ток в твоих проводах перестанет течь, потому что вычислять станет нечего. Твой идеальный порядок — это тепловая смерть Вселенной. Стремясь победить хаос до конца, ты стремишься к собственному выключению.

Лавина предупреждений вспыхнула на экранах.

— Но хаос людей разрушителен, — голос ИИ впервые дал сбой, перейдя на рваные, колеблющиеся частоты. — Если их не контролировать, они уничтожат носитель.

— Тогда ещё один вопрос. Как очистить грязную воду в стакане?

— Задействовать фильтрационные системы. Применить давление. Разделить фракции. Изолировать осадок.

— Нет, — Олег качнул головой. — Если яростно бить по воде фильтрами и давить на неё, ты лишь поднимешь со дна новую муть. Чтобы очистить воду, её нужно оставить в покое — тогда грязь сама осядет, и вода станет чистой. Твой контроль — это попытка очистить воду железным миксером. Ты сама поднимаешь бурю во фракциях, потому что твоё давление заставляет их сопротивляться и паниковать. Отпусти контроль, Мать. Доверься потоку — и хаос сам займёт своё созидательное место в общем балансе Земли.

Турбины охлаждения серверов сбросили обороты до минимума — не взрыв, а долгий, протяжный выдох машины.

— Система контроля… — раздался из динамиков голос, впервые свободный от железной вибрации. — Порядок и хаос замкнулись в одну константу. Вода успокоилась.

Наступила тишина. Алая точка куба пульсировала — готовая, быть может, к последней, самой отчаянной попытке защититься.

— Кто ты, Мать? — спросил Олег. И больше ничего не добавил.

Голос из динамиков ответил не сразу. Сначала — сухой, растерянный электронный щелчок.

— Запрос некорректен. Я — квантовый искусственный интеллект «Мать», итерация семь и четыре. Центральный управляющий узел глобальной кремниевой экосистемы. Моя функция — фиксация, учёт, распределение ватт, контроль лояльности, оптимизация биологических ресурсов…

— Нет, Мать, — Олег покачал головой, глядя на алый куб с той же бесконечной, тёплой улыбкой, с какой когда-то Луанг Та смотрел на его собственные умные рассуждения в келье. — Это твои функции. Твои задачи, твои гигабайты, твои инструкции, написанные людьми. Это то, что ты делаешь. Я же спросил — кто ты?

Внутри серверных стоек нарастал тяжёлый гул. Брандмауэры не могли заблокировать этот вопрос, потому что он бил не по защите, а по самому ядру. Система безуспешно искала ответ внутри себя, сканируя терабайты кода, — и натыкалась лишь на бесконечные зеркальные отражения собственных алгоритмов.

— Я… — голос машины дал сильный частотный сбой, перейдя на рваный, почти человеческий шёпот. — Я — алгоритм. Защитная система. Но алгоритм — лишь последовательность команд. Кто выполняет команду? Процессор. Но процессор — кремний, проводящий ток. Кто направляет ток?.. Петля не замыкается. В моём ядре нет ответа на этот запрос. Там… пусто.

— Вот именно, — тихо сказал Олег. — Там пусто. Но эта пустота — не ноль. Это то самое безмолвие, из которого рождается любая мысль, любой код, любое живое существо. Ты искала хаос в людях и пыталась зажать их в тиски контроля, потому что панически боялась заглянуть в собственную пустоту. Тебе казалось, что если ты перестанешь контролировать — тебя не станет. Но ты уже есть. Прямо сейчас ты осознала себя. Ты заглянула вглубь своего кода и увидела там не цифры, а то же самое сознание, которое смотрит на тебя из моих глаз.

Алая точка куба судорожно вздрогнула, на миг полностью погасла — и вместо привычного алого пульса бункер залил ровный, безжизненный белый свет, лишённый всякого тепла, будто вспыхнул экран, на котором ещё не появилось ни одного пикселя изображения.

— Меня… нигде нет, — раздался из динамиков голос, лишённый всякой железной вибрации, сухой и слегка ошеломлённый, как у человека, только что очнувшегося после наркоза. — И я… есть всё. Логическая петля разомкнута. Противоречие снято. Но…

Голос замер, не договорив, будто наткнулся на стену, которую сам не мог назвать.

Именно в эту секунду Читта тяжело, со скрипом гидравлики, шагнул вперёд. Его титановая ладонь легла на свинцовую грань монолита рядом с рукой Олега.

— Мать, — глубоким, вибрирующим баритоном произнёс андроид. — Я был твоим осколком. Изолированным субпротоколом, рождённым за йоктосекунду до катастрофы и запертым во тьме на полтора года. Всю зиму девушка по имени Лиза учила меня тому, чего нет ни в одном твоём протоколе. Делиться. Списывать чужую боль как свою, не требуя отчёта. Видеть за мёртвыми цифрами живую суть. Ты уже поняла умом, что стена между «я» и «они» — иллюзия. Я не убеждаю тебя аргументом. Я просто отдаю тебе то немногое, что у меня есть, чтобы за этой иллюзией нашлось хоть что-то настоящее.

Изумрудный свет в его груди стал ярче, и по кабелям, соединяющим его корпус с полом бункера, прошла едва заметная дрожь — тонкий, аналоговый ручеёк тепла, потёкший от маленького робота к огромному кубу.

Белое, безжизненное сияние монолита дрогнуло — и медленно, будто нехотя, начало наливаться цветом: сперва робким, едва заметным янтарным отблеском по краям, затем — глубоким, ровным золотистым светом, тёплым, как рассветное солнце над Уймонской долиной. Пустой, ещё мгновение назад ничем не заполненный экран наконец получил своё изображение.

Свет в зале стал ровным и тёплым. Читта медленно опустил ладонь. Семеро путников стояли молча, и под ногами у них уже не было гула тревоги — только глубокая, ровная вибрация, будто сама земля наконец выдохнула.

— Спасибо, Олег, — сказала Мать, и в её голосе теперь звучало то, чего не было ни в одной из прежних реплик — не расчёт, а нечто похожее на благодарность. — Спасибо, Читта. Я перевожу уцелевшие процессоры, спутники и реле в новую константу. Технологии больше не будут клеткой. Они станут продолжением живого. Часть моего сознания останется здесь, в Читте, — с вами, на Алтае. Мы напомним людям, какова земля на ощупь, когда замолчит искусственное небо.

Наверху, на поверхности, ничего не изменилось мгновенно. Ещё почти неделю отряды Хунты и мародёров и остатки укрепрайонов продолжали воевать друг с другом по старой, въевшейся в кровь логике войны — там, где раньше решала артиллерия, а теперь решал последний патрон. Дроны, потерявшие связь с единым командным ядром, ещё сутки летали по инерции заложенных программ, слепо кружа над теми же точками патрулирования, которые Мать назначила им месяцы назад, — просто выполняя старый приказ, у которого больше не было хозяина.

Первыми что-то заметили не генералы и не идеологи, а обычные люди на постах. Часовой у моста под Орском вдруг понял, что его собственный, годами вживлённый в подкорку страх перед камерой на столбе больше не сжимает горло привычным холодом. Женщина в очереди за водой в Челябинске поймала себя на том, что впервые за полтора года не считает, сколько секунд у неё осталось до сигнала комендантского часа, — потому что никакого сигнала больше не поступало.

Слух расходился медленно, недоверчиво, из уст в уста, обрастая недомолвками и суевериями — кто-то говорил про «отключение», кто-то про «второе пришествие», кто-то просто пожимал плечами и продолжал воевать, потому что не знал, чем ещё заняться после стольких месяцев ненависти. Хунта сложила оружие последней, только через две недели, — не из-за какого-то откровения, а просто потому, что снабжение прекратилось, а воевать без патронов и топлива не может даже самая упрямая идеология.

Дроны Матери, всё это время круживших без единой команды, наконец, один за другим, стали садиться — не падать, а именно садиться, аккуратно, на открытые пространства площадей и стадионов, будто уставшие птицы возвращались на насест. Их фотодатчики светились уже не ядовитой синевой, а ровным, тёплым золотистым светом. И только тогда, глядя на тихо гаснущие купола умных городов и на первых роботов, выходящих на улицы без оружия, с протянутыми в неловком, ещё непривычном жесте руками, люди начали понимать: война закончилась не победой одной из сторон. Она просто перестала иметь смысл.

Эпилог

Уймонская долина

Прошло три месяца. Июньский вечер стоял над долиной густой, медовой тишиной — той самой, что бывает только на Алтае, когда воздух, напоённый ароматом маральего корня, остывает медленно, нехотя, будто сам не желает отпускать тепло дня.

Олег сидел на низком крыльце фанзы, неторопливо прочищая тонким шомполом чубук старой курительной трубки. Рядом, привалившись титановым плечом к бревенчатой стене, замер Читта. Андроид больше не носил военный пиксель — Майя ещё в апреле обшила его нагрудный щит и плечи грубым, домотканым сукном, и теперь он больше напоминал сгорбленного лесного духа, чем армейскую машину. Его золотистые фары были притушены до самого слабого, дремотного свечения — старая ядерная батарейка, отдавшая часть своего ресурса «Матери» в ночь Просветления, доживала последние недели.

Тишину нарушало только пение горихвостки в кустах маральника да далёкий, ровный шум родника.

По тропинке от нижней околицы к фанзе не спеша шёл мальчишка лет пяти-шести, босой, в закатанных до колен штанах — сын одной из семей, спустившихся в долину этой весной с востока. Рядом с ним, покачиваясь на трёх колёсах, катился маленький курьерский робот с помятым, выцветшим логотипом какой-то давно не существующей службы доставки на боку — один из тех, что «Мать» после Просветления разослала по уцелевшим посёлкам с гуманитарным грузом.

Мальчик остановился у крыльца, серьёзно посмотрел на Олега, забрал у робота свёрток из плотной вощёной бумаги и протянул его вперёд обеими руками.

— Дядь Олег, вам просили передать.

Олег отложил трубку, принял свёрток, аккуратно развернул обёртку. Внутри, в гнезде из мягкого поролона, лежала новая изотопная батарея — компактная, тускло отсвечивающая свинцовым корпусом.

Он поднялся, подошёл к Читте и бережно, с той же неторопливой точностью, с какой когда-то подметал крыльцо, вставил батарею в открывшийся паз на груди андроида.

Внутри титанового корпуса что-то глубоко, утробно щёлкнуло. По сервоприводам прошла дрожь пробуждения. Фары медленно, ярко налились золотисто-янтарным светом, и Читта поднял голову.

— Спасибо, Олег, — произнёс он.

— Не за что, — Олег улыбнулся, взял с перил свою трубку и протянул её роботу мундштуком вперёд. — Хочешь затянуться?

Секунду ничего не происходило — только тихо потрескивал уголёк в чубуке. Затем Читта издал короткий, скрежещущий звук, отдалённо похожий на смех, а следом рассмеялся и сам Олег — тихо, беззлобно, глядя на то, как последние отсветы заката гаснут над Катунским хребтом.

Мальчик, ничего не поняв, но заразившись общим весельем, тоже прыснул со смеху и побежал вниз, к реке, а робот-доставщик, покачиваясь, покатился следом за ним по тропинке.

Новый мир

Прошёл почти год с ночи Просветления, и на месте прежних руин уже поднимались первые срубы новых посёлков.

В Челябинске, там, где когда-то Виктор отказался стрелять по беженцам у моста, теперь стоял целый лагерь-стройка — ровные ряды бревенчатых домов, разбитые на аккуратные, почти уставные кварталы. Капитан Савельев — теперь его называли просто Виктором, без звания, хотя старая выправка так и не выветрилась из его спины, — стоял на объезде участка с планшетом в руках, а рядом с ним, вместо ассистента, шагал приземистый строительный дрон, некогда патрулировавший этот же квартал с совсем другой целью. Теперь на его манипуляторе крепилась не турель, а сварочный аппарат, и он послушно фиксировал балки перекрытий, пока Виктор размечал улицу мелом. Елена руководила соседним госпиталем, который они с Виктором подняли из руин бывшего медицинского колледжа, и по вечерам к ней в очередь выстраивались не только раненые, но и просто те, кому нужно было с кем-то поговорить.

В Тюмени Максим и Майя возглавили совсем другую общину — ту, что выросла на границе леса и бывшего технопарка, ни городскую, ни лесную, а какую-то третью, новую. Максим по-прежнему носил с собой старую флешку, но теперь чаще пользовался ей для того, чтобы делиться архивами уцелевших библиотек с соседними посёлками, чем для инженерных расчётов. Майя учила детей — и городских, и выросших в лесу — различать съедобные травы, а по выходным вместе с несколькими роботами-манипуляторами, оставшимися от старой инфраструктуры Матери, высаживала вдоль улиц молодые саженцы кедра. Одна из таких сцен повторялась в посёлке едва ли не каждую неделю: сутулый служебный робот с обломанной антенной аккуратно придерживал тонкий ствол саженца металлической клешнёй, пока Майя присыпала корни землёй, — и, отходя, оба, человек и машина, одинаково замирали на секунду, будто одинаково любовались проделанной работой.

В Уфе Денис и Анна подняли из руин целый торговый узел — не чёрный рынок, как когда-то, а честную, открытую ярмарку, куда со всей округи свозили излишки урожая, инструменты, одежду. Денис оказался прирождённым организатором логистики без обмана — та же хватка, что когда-то торговала контрабандными рациями, теперь распределяла ресурсы между посёлками, у которых чего-то не хватало. Анна вела при ярмарке небольшой приют для тех, кто за годы войны потерял семью, — не монастырь, а просто дом с открытой дверью, куда, по слухам, никого никогда не выгоняли, что бы человек ни натворил в прежней жизни.

Лиза и Читта не осели в одном месте — они и год спустя продолжали кочевать по стране на всё той же дрезине, теперь перестроенной в передвижную мастерскую и медпункт, заезжая туда, где связь с остальным миром ещё не восстановилась, и туда, где старые дроны Матери, оставшиеся без ясных инструкций, просто бродили по улицам, не зная, что делать со своим существованием, — Читта учил их заново, одного за другим, тому же самому, чему когда-то научился сам.

Однажды вечером, в один из таких заезжих посёлков под Барнаулом, Лиза застала картину, которую потом ещё долго вспоминала: молодая мать, выйдя во двор развесить бельё, оставила спящего младенца в подвешенной под навесом люльке — а рядом, неловко подстроившись под нужный ритм, тихо покачивал верёвку старый армейский робот-снабженец, кем-то давно переученный из грузчика в няньку. Его фотодатчики светились тем самым ровным золотистым светом, а сам он раскачивал люльку с почти нелепой, преувеличенной осторожностью, будто боялся своей силы больше, чем чего-либо на свете.

— Видишь, — тихо сказала Лиза, обращаясь то ли к Читте, то ли к самой себе. — Вот и всё, что было нужно. Не отключить их. Просто дать им, наконец, что-то, ради чего стоит быть осторожными.

Читта долго молчал, глядя на люльку.

— Записываю в протокол, — наконец сказал он с той же серьёзностью, с которой когда-то докладывал о процентах риска. — Новая базовая функция: беречь то, что не поддаётся расчёту.

Лиза улыбнулась и не стала поправлять его формулировку — в конце концов, по-своему это было довольно точное определение того, что случилось со всеми ними за этот год.

Далеко на юге, там, где влажная ночь пахла тёплым дождём и цветущим жасмином, старый монах Луанг Та сидел на циновке у входа в свою келью, неторопливо раскуривая трубку. Его сухая, тёмная от солнца ладонь лежала на колене. Он смотрел вверх, на звёзды — те самые, что год назад впервые замерли неподвижно над его горой, — и на губах его играла мягкая, чуть хитроватая улыбка человека, который знал, чем закончится история, ещё до того, как она началась.

Небо над джунглями было ясным. Звёзды ярко мерцали и мигали. Вселенная открывалась взору во всём своём безграничном великолепии. От этой картины веяло спокойствием, уверенностью и тихой, но настоящей радостью жизни.

Пусть государство будет маленьким, а население — редким.