Я устала быть сильной. История женщины, которая перестала верить, что всё это — просто возраст

Думала о листке.

Тетрадь лежала на кухонном столе с вечера. Та самая, которую я вчера достала из ящика комода. Внутри, на двадцать первой странице, — листок Лены и одна моя строчка над ним.

Я знала, что они ждут меня на кухне. Знала так же ясно, как знала, что в шесть сорок семь зазвонит будильник.

Я встала. Прошла на кухню, не глядя в зеркало в коридоре. Поставила чайник. Открыла тетрадь на двадцать первой.

Листок был на месте. Имя. Цифры. Лена написала на нём своим круглым почерком, который я знаю с восемнадцати лет. Над листком — моя вчерашняя строчка, той же синей чернильной ручкой, которой я когда-то писала Лестницу:

Четырнадцатое ноября. Не пропасть.

Я смотрела на цифры.

Десять цифр. Я могла бы взять телефон, набрать их за двадцать секунд, и через минуту разговора у меня была бы запись на приём.

Я не взяла телефон.

Налила чай. Села. Смотрела на листок и думала: позвоню после обеда.

В полдень я была на работе. Редактировала ту самую рукопись, которую не могла вспомнить пятого числа. Сейчас уже пятнадцатое. Я читала восемнадцатую страницу, и сама себе не верила, что когда-то дошла до сто пятой.

В обеденный перерыв доставала телефон. Открывала номер. Закрывала.

Один раз даже дошла до кнопки вызова. Палец завис. Подушечка висела над стеклом, не касаясь. Снизу шло тепло экрана. Так и не опустила.

Я положила телефон на стол экраном вниз. Доела яблоко. Яблоко было кислое. Я поняла это умом, не ртом. Пошла обратно за компьютер.

Вечером, дома, после ужина, я сидела на кухне и думала: утром позвоню.

Вторник

Утром я позвонила Маше.

Не доктору. Маше. Маша — моя дочь, ей двадцать восемь, она живёт отдельно, у неё своя жизнь, которую я знаю по рассказам и фотографиям в телефоне. Я не звонила Маше две недели. Это даже для нас много. Обычно я звонила раз в шесть дней.

Маша взяла трубку через четыре гудка.

— Мам?

— Маш, я просто... как ты?

— Нормально. Что-то случилось?

— Нет. Просто хотела услышать.

Пауза.

— Мам, ты странная.

— Я просто соскучилась.

— Ладно. Я тоже. Слушай, в обед, можно я тебе перезвоню?

— Да, конечно.

Она не перезвонила. Я не обиделась. Это нормально. У неё работа. У неё мужчина, которого я ещё не видела. У неё своё.

Я положила телефон на кухонный стол и долго на него смотрела.

Я позвонила Маше вместо того, чтобы позвонить по листку. Это я поняла где-то в районе обеда. То, что я тянула. Что нашла способ потратить телефонный звонок, не потратив его туда, куда надо.

Это было первое маленькое осознание, что со мной происходит что-то, чего я раньше не делала.

Раньше, если я что-то решала, я делала. У меня была репутация — Светка как танк. Если Светка сказала, что в субботу делаем шашлык, значит, в субботу будет шашлык и без вариантов.

А тут я решила в понедельник. Но во вторник звоню дочери. А в тетради на двадцать первой странице лежит листок, который я опять не достала.

Володя вечером посмотрел на меня поверх газеты.

— Свет.

— М?

— Ты ничего?

— Ничего.

Он подержал на мне взгляд секунды три и снова уткнулся в газету. Володя так делает. Никогда не настаивает. Никогда не ловит меня на слове. Это иногда удобно. Сегодня — нет.

Я хотела, чтобы он меня дожал. Чтобы сказал: Свет, ты вчера была бледная, что у тебя?Чтобы заставил меня говорить. Тогда у меня был бы повод сказать вслух, что я записываюсь на приём, и я бы тогда уже не могла не записаться.

Но он не дожал. Он у меня не для этого.

Среда

В среду я начала писать смс.

Стояла на работе в коридоре у окна, в обеденный. Снаружи моросило. В приоткрытую раму тянуло сыростью и мокрым асфальтом. Я набирала:

Здравствуйте. Меня зовут Светлана. Лена дала мне ваш номер.

Стёрла.

Здравствуйте, я по рекомендации.

Стёрла.

Здравствуйте.

Стёрла даже это.

Я стояла и думала: чего я боюсь.

Не его. Я его даже не видела. Я боюсь не доктора. Боюсь чего-то другого, что включится после того, как я нажму отправить.

Я честно постояла там с этим вопросом. Минуты три.

И поняла.

Если он окажется настоящим — мне придётся меняться.

Тридцать лет я устроена так, как устроена. Света-танк. Свет, которая разберётся. Светлана, которая редактирует чужие книги и носит чужие беды. Света, которая засыпает с трудом, просыпается с трудом, утром не смотрит в зеркало. Это всё я. Это моя форма. По этой форме меня узнают на работе, дома, в магазине у дома, в подъезде.

Если я начну выздоравливать — кем я буду?

Я не пугалась этой мысли. Я её просто увидела. Как видишь в темноте мебель, на которую сейчас наткнёшься.

Я подумала: а что если я не хочу выздоравливать. Что если мне в этой усталости удобно. Удобно не хотеть и не писать книгу, которую обещала папе. Удобно не разговаривать с Володей про важное и говорить себе, что просто возраст. Удобно.

Я стёрла черновик смс окончательно. Положила телефон в карман пальто. Вернулась за рабочий стол.

Вечером я открыла тетрадь. Посмотрела на листок, на двадцать первой странице, со своим именем и десятью цифрами.

И не позвонила.

Закрыла тетрадь. Положила её на тот же кухонный стол, где она была всё утро. Я знала, что завтра утром снова её открою. И послезавтра. Так, как ребёнок открывает крышку коробки, в которой что-то страшное, — каждое утро по разу, чтобы убедиться, что страшное ещё там.

Четверг

В четверг утром я открыла тетрадь не сразу.

Сначала постояла у плиты, пока закипал чайник. Посмотрела в окно — клён всё стоял. Володя ушёл на работу полчаса назад. В квартире была тишина, какой бывает в восьмом часу зимнего утра, когда отопление уже работает, и слышно, как тикают трубы.

Я взяла тетрадь со стола. Села с ней на пол у окна. Не на кухонный стул, не за стол. На пол.

Положила тетрадь на колени.

Открыла на первой странице.

Мой почерк, тогдашний — мельче, наклоннее. Чёрные чернила. Это было начало моего рассказа Лестница, который потом попал в Молодую гвардию. Я смотрела на эти строчки и не узнавалаих. Не в смысле «не помнила» — нет, я помнила. В смысле что та девочка, которая писала эти строчки наклонным почерком на третьем курсе, тридцать лет назад, — это была другая женщина.

Семинар Аксёнова. Точнее — семинар при кафедре, который вёл его ученик. На полях моей страницы — правки красным карандашом. Слишком, написано на одном месте. Хорошо, написано на другом. Это была рука Аксёнова — её все узнавали по толстому красному.

Я листала. Дошла до того места, где записи обрывались.

Дальше — пустые страницы.

Я держала тетрадь в руках на коленях. За окном проехал троллейбус. Внизу у клёна женщина выгуливала собаку — я узнала её, это была наша соседка с пятого, у неё рыжий кокер.

Подумала: я тридцать лет не открывала эту тетрадь. До вчерашнего вечера.

Я подумала, что тридцать лет жила, не зная, что у меня дома, под бельём, лежат пустые страницы, которые я когда-то обещала заполнить.

Перелистнула на двадцать вторую страницу. Двадцать первую я не трогала — там лежал листок Лены.

Достала с подоконника шариковую ручку, синюю, которой обычно подписываю Володины квитанции.

И написала.

Сегодня четверг. У меня в этой тетради уже четыре дня лежит листок с телефоном врача, и я не могу набрать номер. Я не знаю, почему. Записываю это, чтобы посмотреть, что я напишу.

Перечитала.

Это были первые слова, которые я написала от себяза тридцать лет. Не редактирование чужого. Не рабочая переписка. Не подпись на квитанции. Свои слова о себе.

Я смотрела на них и узнавала почерк. Тот же наклон, как на странице двадцать. Только рука дрожала чуть сильнее.

Закрыла тетрадь. Положила её на тот же кухонный стол, рядом с банкой кофе.

Никому не сказала.

Пятница

В пятницу я опять не позвонила.

Утром открыла тетрадь. Листок лежал на двадцать первой странице, на том же месте, что и в понедельник, и во вторник, и в среду, и в четверг.

Посмотрела на него и подумала: я веду себя как девочка, которая написала самой себе записку не забытьи теперь хочет эту записку выкинуть.

И именно в этот момент позвонила Лена.

В семь сорок утра. Я ещё была в халате. Стояла на кухне с чашкой.

— Светик.

— Лен.

— Ты позвонила?

Я молчала.

— Свет.

— Лен, я...

— Свет, ты помнишь, что у тебя на тумбочке листок?

Не на тумбочке. В тетради на кухонном столе. Но я не стала поправлять.

— Помню.

— И?

— Лен, я не могу.

Лена молчала на той стороне. Я слышала, как у неё на кухне тоже свистит чайник. Лена всегда пила утром чай в шесть пятьдесят, я это помню с молодости.

— Свет. Я тебе сейчас одну вещь скажу и положу трубку. Хорошо?

— Хорошо.

— Свет, полтора года назад я три месяца не могла набрать этот же номер. Сидела с тем же листком и не звонила. Я знаю, что с тобой сейчас.

— Что со мной.

— кажется, где-то в глубине ощущений, что если ты позвонишь, то предашь себя.

Я не ответила.

— А ты не предашь. Ты, наоборот, перестанешь себя предавать. Звони, Свет. Хуже не будет.

Положила трубку.

Я стояла с телефоном в руке. На кухонном столе остывала чашка. В коридоре в зеркале — я знала, не глядя — стояла женщина в халате, которой пятьдесят пять, и она тридцать лет себя предавала.

Я набрала номер. Палец на этот раз не завис. Опустился сам.

Длинные гудки. Один. Второй. Третий.

Телефон был горячий у щеки. Сердце я слышала где-то в горле.

— Алло.

Женский голос. Не молодой. Спокойный.

— Здравствуйте. Меня зовут Светлана. Мне ваш номер дала Елена...

— Светлана. Да. Лена нас предупредила.

Я не ожидала. Я не знала, что Лена позвонила раньше. Что меня уже ждали.

— Светлана, мы можем записать вас на приём. Доктор принимает женщин по средам и пятницам. Ближайшее окно — через две недели, в среду, в одиннадцать утра. Вам подходит?

— Подходит.

— Записываю.

Она задала ещё несколько вопросов. Фамилия. Дата рождения. Принимаю ли я постоянные препараты. Сдавала ли в последний год анализы. Я отвечала, как во сне.

— Светлана. До приёма я вам пришлю список того, что нужно сдать заранее, и анкету. Заполните, пожалуйста, не торопясь, лучше за несколько вечеров. Это важно.

— Хорошо.

— До среды.

Она положила трубку.

Я стояла на кухне с телефоном в руке. Чашка остыла окончательно. В коридоре было тихо.

Я записалась.

Через две недели, в среду, в одиннадцать утра.

Я повернулась к тетради на столе. Открыла на двадцать второй странице — рядом с моей вчерашней записью.

Написала.

Пятница. Я позвонила. Записали через две недели. Меня уже ждали — Лена позвонила раньше. Не знаю, что сейчас со мной происходит, но что-то происходит. Записываю, чтобы это где-то было.

Закрыла тетрадь.

Оставила её на столе. На видном месте.

Так она и лежала теперь на видном месте уже шестой день. И я знала, что обратно в комод я её больше не положу.

Тетрадь под бельём — это привычка прятать. Тетрадь на столе — это что-то другое, чему у меня пока не было названия.

Суббота и воскресенье

Эти два дня я ничего не делала. Никуда не звонила. Тетрадь не открывала.

В субботу мы с Володей ездили на дачу. Закрывали воду на зиму. Он привинчивал что-то в подвале. Нервничал, потому что не сразу получилось. Я мела крыльцо. На крыльце лежали последние листья этого года — кленовые, берёзовые, один большой тополёвый.

Пахло мокрым деревом и землёй. Тот запах конца года, который я знаю с детства, с дачи, — и который раньше пролетал мимо.

Я мела крыльцо медленно. Раньше я бы смела за пять минут и пошла дальше. Сейчас — двадцать. Я разглядывала каждый листок. Кленовый рыжий с прожилками. Берёзовый жёлтый, почти прозрачный. Один лист тополя — он был такой большой, что я остановилась и подержала его на ладони. Холодный, влажный, тяжелее, чем кажется.

Володя в какой-то момент вышел из подвала. Посмотрел на меня. Я стояла с листом тополя в руке.

— Свет?

— Я мету.

— Я вижу, что ты метёшь.

Он подошёл. Постоял рядом. Тоже посмотрел на лист.

— Хороший лист, — сказал.

— Хороший.

Мы постояли так молча несколько секунд. Потом он пошёл обратно в подвал. Я положила лист на ступеньку — не выкинула, и стала мести дальше.

В воскресенье вечером я открыла тетрадь на столе. Написала одну строчку.

Я через десять дней увижу человека, который должен меня вернуть. Я не знаю, что я ему скажу. Да