Реестр пустых людей.

— Здравствуйте, отец мой. Как почивали? — сказала хозяйка, поднимаясь с кресла. Она была одета лучше, чем вчера: в темном платье и без спального чепца на голове, но что-то было завязано вокруг шеи.

— Хорошо, хорошо, — ответил Чичиков, усаживаясь. — Как вы себя чувствуете, матушка?

— Плохо, отец мой. Бессонница, все поясница болит, а нога так и ломит.

— Пройдет, пройдет, матушка. На это нечего глядеть.

— Дай бог, чтобы прошло. Я-то смазывала свиным салом и скипидаром тоже, — ответила она, улыбнувшись сквозь боль. — А с чем прихлебаете чайку? Во фляжке фруктовый.

— Недурно, матушка, хлебнем и фруктового.

Читатель, я думаю, уже заметил, что Чичиков, несмотря на ласковый вид, говорил с большею свободою, нежели с Маниловым, и вовсе не церемонился. Надобно сказать, кто у нас на Руси если не угнались еще кой в чем другого за иностранцами, то давно перегнали их в умении обращаться. Пересчитать нельзя всех оттенков и тонкостей нашего обращения. Француз или немец век не смекнет и не поймет всех его особенностей и различий; он почти тем же голосом и тем же языком станет говорить и с миллионщиком, и с мелким табачным торговцем, хотя, конечно, в душе поподличает в меру перед первым. У нас не то: у нас есть такие мудрецы, которые с помещиком, имеющим двести душ, будут говорить совсем иначе, нежели с тем, у которого их триста; а у которого их триста — не так, как с тем, у которого их пятьсот; а с тем, у которого их пятьсот — опять не так, как с тем, у которого их восемьсот. Словом, хоть восходи до миллиона, всё найдут оттенки.

Например, существует канцелярия в одном из городов, а в канцелярии правитель канцелярии. Прошу смотреть на него, когда он сидит среди своих подчиненных — да просто от страха и слова не выговоришь! Гордость и благородство, и уж чего не выражает лицо его? Просто бери кисть и рисуй: Прометей, решительный Прометей! Высматривает орлом, выступает плавно, мерно. Тот же самый орел, как только вышел из комнаты и приближается к кабинету своего начальника, куропаткой такой спешит с бумагами под мышкой, что мочи нет.

В обществе и на вечеринке, будь все небольшого чина, Прометей так и останется Прометеем, а чуть немного повыше его, с Прометеем сделается такое превращение, какого и Овидий не выдумает: муха, меньше даже мухи, уничтожился в песчинку! «Да это не Иван Петрович, — говоришь, глядя на него. — Иван Петрович выше ростом, а этот и низенький и худенький; тот говорит громко, басит и никогда не смеется, а этот черт знает что: пищит птицей и все смеется». Подходишь ближе, глядишь — точно Иван Петрович! «Эхе-хе», думаешь себе…

Но обратимся к действующим лицам. Чичиков, как мы видели, решил не церемониться и взял чашку с чаем, добавив туда фруктовый сироп.

— У вас, матушка, хорошая деревенька. Сколько в ней душ?

— Душ-то в ней, отец мой, без малого восемьдесят, — сказала хозяйка, — да беда, времена плохи, вот и прошлый год был такой неурожай, что боже храни.

— Однако ж мужички на вид дюжие, избенки крепкие. А позвольте узнать фамилию вашу. Я так рассеялся… приехал в ночное время…

— Коробочкина, коллежская секретарша.

— Покорнейше благодарю. А имя и отчество?

— Настасья Петровна.

— Настасья Петровна? Хорошее имя Настасья Петровна. У меня тетка родная, сестра моей матери, Настасья Петровна.

— А ваше имя как? — спросила помещица. — Ведь вы, я чай, заседатель?

— Нет, матушка, — отвечал Чичиков, усмехнувшись, — чай, не заседатель, а так ездим по своим делишкам.

— А, так вы покупщик! Как же жаль, право, что я продала мед купцам так дешево, а вот ты бы, отец мой, у меня, верно, его купил.

— А вот меду и не купил бы.

— Чем же тогда? Разве пеньку? Да вить и пеньки у меня теперь маловато: полпуда всего.

— Нет, матушка, другого рода товарец: скажите, у вас умирали крестьяне?

— Ох, батюшка, восемнадцать человек — сказала старуха, вздохнувши. — И умер такой всё славный народ, всё работники. После того, правда, народилось, да что в них: все такая мелюзга; а заседатель подъехал — подать, говорит, уплачивать с души. Народ мертвый, а плати, как за живого. На прошлой неделе сгорел у меня кузнец, такой искусный кузнец и слесарное мастерство знал.

— Разве у вас был пожар, матушка?

— Бог приберег от такой беды, пожар бы еще хуже; сам сгорел, отец мой. Внутри у него как-то загорелось, чересчур выпил, только синий огонек пошел от него, весь истлел, истлел и почернел, как уголь, а такой был преискусный кузнец! И теперь мне выехать не на чем: некому лошадей подковать.

— На все воля божья, матушка! — сказал Чичиков, вздохнувши. — Против мудрости божией ничего нельзя сказать… Уступите-ка их мне, Настасья Петровна?

— Кого, батюшка?

— Да вот этих-то всех, что умерли.

— Да как же уступить их?

— Да так просто. Или, пожалуй, продайте. Я вам за них дам деньги.

— Да как же? Я, право, в толк-то не возьму. Нешто хочешь ты их откапывать из земли?

Чичиков увидел, что старуха хватила далеко и что необходимо ей нужно растолковать, в чем дело. В немногих словах объяснил он ей, что перевод или покупка будет значиться только на бумаге и души будут прописаны как бы живые.

— Да на что ж они тебе? — сказала старуха, выпучив на него глаза.

— Это уж мое дело.

— Да ведь они ж мертвые.

— Да кто же говорит, что они живые? Потому-то и в убыток вам, что мертвые: вы за них платите, а теперь я вас избавлю от хлопот и платежа. Понимаете? Да не только избавлю, да еще сверх того дам вам пятнадцать рублей. Ну, теперь ясно?

— Прощай, право, не знаю, — произнесла хозяйка с расстановкой. — Ведь я мертвых никогда еще не продавала.

— Еще бы! Это бы скорей походило на диво, если бы вы их кому нибудь продали. Или вы думаете, что в них есть в самом деле какой-нибудь прок?

— Нет, этого-то я не думаю. Что ж в них за прок, проку никакого нет. Меня только то и затрудняет, что они уже мертвые.

2155. «Ну, баба, кажется, крепколобая!» — подумал про себя Чичиков.

— Послушайте, матушка, — начал он, — да вы рассудите только хорошенько: ведь вы разоряетесь, платите за него подать, как за живого…

— Ох, отец мой, и не говори об этом! — подхватила помещица. — Еще третью неделю взнесла больше полутораста. Да заседателя подмаслила.

— Ну, видите, матушка. А теперь примите в соображение только то, что заседателя вам подмасливать больше не нужно, потому что теперь я плачу за них; я, а не вы; я принимаю на себя все повинности. Я даже крепость на свои деньги построю, понимаете ли вы это?

Старуха задумалась. Она видела, что дело точно, как будто выгодно, да только уж слишком новое и небывалое; а потому начала сильно побаиваться, чтобы как-нибудь не надул ее этот покупщик; приехал же он бог знает откуда, да еще в ночное время.

— Так что ж, матушка, по рукам, что ли? — говорил Чичиков.

— Право, отец мой, никогда еще не случалось продавать мне покойников. Живых-то я уступила, вот и третьего года протопопу двух девок, по сту рублей каждую, и очень благодарил, такие вышли славные работницы: сами салфетки ткут.

— Ну, да не о живых дело; бог с ними. Я спрашиваю мертвых.

— Право, я боюсь на первых-то порах, чтобы как-нибудь не понести убытку. Может быть, ты, отец мой, меня обманываешь, а они того… они больше как-нибудь стоят.

— Послушайте, матушка… эх, какие вы! Что ж они могут стоить? Рассмотрите: ведь это прах. Понимаете ли? Это просто прах. Вы возьмите всякую негодную, последнюю вещь, например даже простую тряпку, и тряпке есть цена: ее хоть по крайней мере купят на бумажную фабрику, а ведь это ни на что не нужно. Ну, скажите сами, на что оно нужно?

— Уж это точно, правда. Уж совсем ни на что не нужно; да ведь меня одно только и останавливает, что они уже мертвые.

«Эк ее, дубинноголовая какая! — сказал про себя Чичиков, уже начиная выходить из терпения. — Пойди ты сладь с нею! В пот бросила, проклятая старуха!» Тут он вынул из кармана платок и начал отирать пот, в самом деле выступивший на лбу. Впрочем, Чичиков напрасно сердился: иной и почтенный, и государственный даже человек, а на деле выходит совершенная Коробочка. Как зарубил что себе в голову, то уж ничем его не пересилить; сколько ни представляй ему доводов, ясных как день, все отскакивает от него, как резинный мяч от стены. Отерши пот, Чичиков решил попробовать, нельзя ли ее навести на путь какой-нибудь иной стороной.

— Вы, матушка, — сказал он, — или не хотите понимать слов моих, или так нарочно говорите, лишь бы что-нибудь говорить… Я вам даю деньги: пятнадцать рублей ассигнациями. Понимаете ли? Ведь это деньги. Вы их не сыщете на улице. Ну, признайтесь, почем продали мед?

— По двенадцати рублей пуд.

— Хватили немножко греха на душу, матушка. По двенадцати не продали.

— Ей-богу, продала.

— Ну видите ли? Так вот это мед. Вы собирали его, может быть, около года, с заботами, со старанием, хлопотами; ездили, морили пчел,[4 — Морить пчёл — одурманивать их дымом, чтобы вынуть соты.] кормили их в погребе целую зиму. А вот смертные долги дело совсем другого рода. Тут вы с вашей стороны никакого не прилагали старания, на то была воля Божия, чтоб они оставили этот мир, нанеся ущерб вашему хозяйству. Там вы получили за труд, за старание двенадцать рублей, а тут вы берете ни за что, даром, да и не двенадцать, а пятнадцать, да и не серебром, а все синими ассигнациями. — После таких убеждений Чичиков почти уже не сомневался, что старуха наконец подастся.

— Право, — отвечала помещица, — мое такое неопытное вдовье дело! Лучше ж я повременю, авось понаедут купцы, да примерюсь к ценам.

— Страшно, страшно, матушка! Просто страшно! Ну что вы это говорите, подумайте сами! Кто же станет покупать их? Ну какое употребление он может из них сделать?

— А может, в хозяйстве-то как-нибудь под случай понадобятся… — возразила старуха, да и не кончила речи, открыла рот и смотрела на него почти со страхом, желая знать, что он на это скажет.

— Смертные в хозяйстве! Эк куда хватили! Воробьев разве пугать по ночам в вашем огороде, что ли?

— С нами крестная сила! Какие ты страсти говоришь! — проговорила старуха, крестясь.

— Куда ж еще вы их хотели пристроить? Да, впрочем, ведь кости и могилы — все вам остается, перевод только на бумаге. Ну, так что же? Как же? Отвечайте по крайней мере.

Старуха снова задумалась.

— О чем же вы думаете, Настасья Петровна?

— Право, я все не приберу, как мне быть; лучше я вам пеньку продам.

— Да что ж пенька? Помилуйте, я вас прошу совсем о другом, а вы мне пеньку суете! Пенька пенькою, в другой раз приеду, заберу и пеньку. Так как же, Настасья Петровна?

— Ей-богу, товар такой странный, совсем небывалый!

Здесь Чичиков вышел совершенно из терпения, хватил стулом об пол и посулил ей черта.

Черта помещица испугалась необыкновенно.

— Ох, не припоминай его, бог с ним! — вскрикнула она, вся побледнев. — Еще третьего дня всю ночь мне снился окаянный. Вздумала было на ночь загадать на картах после молитвы, да, видно, в наказание-то бог и наслал его. Такой гадкий привиделся; а рога-то длиннее бычачьих.

— Я дивлюсь, как они вам десятками не снятся. Из одного христианского человеколюбия хотел: вижу, бедная вдова убивается, терпит нужду… да пропади и околей со всей вашей деревней!

— Ах, какие ты забранки пригинаешь! — сказала старуха, глядя на него со страхом.

— Да не найдешь слов с вами! Право, словно какая-нибудь дворняжка, что лежит на ковре и сам не ест мяса, а другим не гавкает. Я хотел было закупать у вас разные товары для бизнеса, потому что я тоже веду государственные контракты… — Здесь он прижался, хоть и вскользь и без дальнейшего размышления, но неожиданно удачно. Государственные контракты подействовали сильно на Настасью Петровну, по крайней мере, она произнесла уже почти просительным голосом:

— Да чего ж ты так сердито обижаешься? Если бы я знала раньше, что ты такой злой, совсем бы не возражала.

— Есть из чего сердиться! Дело не стоит яйца выеденного, а я стану из-за него сердиться!

— Ну, да изволь, я готова отдать за пятнадцать тысяч рублей! Только смотри, папаша, а насчет контрактов: если случится муки брать ржаной, или гречневой, или круп, или скотины битой, так уж, пожалуйста, не обижай меня.

— Нет, мама, не обижу, — говорил он, а между тем оттирал рукой пот, который в три ручья катился по лицу. Он спросил ее, не имеет ли она в городе какого-нибудь юриста или знакомого, которого бы могла уполномочить на совершение сделок и всего, что следует.

— Как же, протопопа Кирилл, сын служит в суде, — сказала Коробочка.

Чичиков попросил ее написать к нему доверенное письмо и, чтобы избавить от лишних хлопот, сам даже взялся сочинить.

1967.

Коробочка сидела в своей комнате, думая о том, что было бы хорошо, если бы Чичиков забрал у неё муку и скотину. Нужно его задобрить: теста со вчерашнего вечера ещё немного осталось, так она пойдёт сказать Фетинье, чтобы спекла блины; а также загнёт пирог пресный с яйцом, который у неё получается особенно вкусно. И времени на это уйдет немного. Хозяйка вышла из комнаты с мыслью заняться приготовлением пирога и блинов, а Чичиков отправился в гостиную, где провел ночь, чтобы достать нужные бумаги из своей шкатулки.

Гостиная уже была убрана: роскошные перины вынесены на балкон, перед диваном стоял стол. Поставив на него шкатулку, Чичиков немного отдохнул, чувствуя себя весь в поту, как будто только что проплыл через реку: все, что ни было на нем, начиная от рубашки до чулок, всё было мокро. «Эк уморила как проклятая старуха», — сказал он, немного отдышавшись, и отпер шкатулку.

Автор уверен, что есть читатели такие любопытные, которые пожелают даже узнать план и внутреннее расположение шкатулки. Пожалуй, почему же не удовлетворить! Вот оно: в самой средине — мыльница; за мыльницей — шесть-семь узеньких перегородок для бритв; потом квадратные закоулки для песочницы и чернильницы с выдолбленной между ними лодочкой для перьев, сургучей и всего, что подлиннее. Потом всякие перегородки с крышечками и без крышечек для того, что покороче, наполненные билетами визитными, похоронными, театральными и другими, которые складывались на память. Весь верхний ящик со всеми перегородками вынимался, и под ним находилось пространство, занятое кипами бумаг в лист; потом следовал маленький потаенный ящик для денег, выдвигавшийся незаметно сбоку шкатулки. Он всегда так поспешно выдвигался и задвигался в ту же минуту хозяином, что наверняка нельзя было сказать, сколько там было денег.

Чичиков тут же занялся делом: очистив перо, он начал писать. В это время вошла хозяйка.

— Хорош у тебя ящик, отец мой, — сказала она, подсев к нему. — Чай, в Москве купил его?

— В Москве, — ответил Чичиков, продолжая писать.

— Я уже знала это: там все хорошая работа. Третьего года сестра моя привезла оттуда теплые сапожки для детей: такой прочный товар, до сих пор носится. Ахти, сколько у тебя тут гербовой бумаги! — продолжала она, заглянув в шкатулку. И действительно, гербовой бумаги было там немало. — Хоть бы мне листок подарил! А у меня такой недостаток; случится в суд просьбу подать, а и не на чем.

Чичиков объяснил ей, что эта бумага не такого рода, что она назначена для совершения сделок, а не для просьб. Впрочем, чтобы успокоить её, он дал ей какой-то лист в рубль ценою. Написав письмо, дал он ей подписаться и попросил маленький список мужиков. Оказалось, что помещица не вела никаких записок, ни списков, а знала почти всех наизусть; он заставил её тут же продиктовать их. Некоторые крестьяне несколько изумили его своими фамилиями, а еще более прозвищами, так что он всякий раз, слыша их, прежде останавливался, а потом уже начинал писать. Особенно поразил его какой-то Петр Савельев Неуважай-Корыто, так что он не мог не сказать: «Экой длинный!» Другой имел прицепленное к имени «Коровий кирпич», иной оказался просто: Колесо Иван. Оканчивая писать, он потянул несколько к себе носом воздух и услышал завлекательный запах чего-то горячего в масле.

— Прошу покорно закусить, — сказала хозяйка.

Чичиков оглянулся и увидел, что на столе стояли уже грибки, пирожки, скородумки, шанишки, пряглы[5 - Шанишки — шаньги — пицца-пикколо, «род ватрушек, немного меньше». Пряглы — «пышки, оладьи»], блины, лепешки со всякими припеками: припекой с лучком, припекой с маком, припекой с творогом, припекой со сняточками, и невесть чего не было.

— Пресный пирог с яйцом! — сказала хозяйка.

Чичиков подвинулся к пресному пирогу с яйцом, и, съевши тут же с небольшим половину, похвалил его. И в самом деле, пирог сам по себе был вкусен, а после всей возни и проделок со старухой показался еще вкуснее.

— А блинков? — сказала хозяйка.

В ответ на это Чичиков свернул три блина вместе и, обмакнувши их в растопленное масло, отправил в рот, а губы и руки вытер салфеткой. Повторив это раза три, он попросил хозяйку приказать заложить его бричку. Настасья Петровна тут же послала Фетинью, приказавши в то же время принести еще горячих блинов.

— У вас, матушка, блинцы очень вкусны, — сказал Чичиков, принимаясь за принесенные горячие.

— Да у меня-то их хорошо пекут, — сказала хозяйка, — да вот беда: урожай плох, мука уж такая неважная… Да что же, батюшка, вы так спешите? — проговорила она, увидев, что Чичиков взял в руки картуз, — ведь и бричка еще не заложена.

— Заложат, матушка, заложат. У меня скоро закладывают.

— Так уж, пожалуйста, не позабудьте насчет подрядов.

— Не забуду, не забуду, — говорил Чичиков, выходя в сени.

— А свиного сала не покупаете? — сказала хозяйка, следуя за ним.

— Почему не покупать? Покупаю, только после.

— У меня о святках и свиное сало будет.

— Купим, купим, всего купим, и свиного сала купим.

— Может быть, понадобятся птичьих перья. У меня к Филиппову посту будут и птичьи перья.

— Хорошо, хорошо, — говорил Чичиков.

— Вот видишь, отец мой, и бричка твоя еще не готова, — сказала хозяйка, когда они вышли на крыльцо.

— Будет, будет готова. Расскажите только мне, как добраться до большой дороги.

— Как же это сделать? — спросила хозяйка. — Рассказать-то сложно, поворотов много; разве я тебе дам девчонку, чтобы проводила. Ведь у тебя, чай, место есть на козлах, где бы присесть ей.

— Как не быть.

— Пожалуй, я тебе дам девчонку; она у меня знает дорогу, только ты смотри! Не завези ее, у меня уже одну завезли купцы.

Чичиков успокоил её и уверил, что не завезет. Коробочка, услышав это, расслабилась и стала осматривать всё вокруг: ключницу, выносящую из кладовой деревянную побратиму с медом, мужика, появившегося в воротах, и постепенно переселилась в хозяйственную жизнь. Но зачем так долго заниматься Коробочкой? Коробочка ли, Манилова ли, хозяйственная ли жизнь, или нехозяйственная — мимо их! Не то на свете дивно устроено: веселое мигом обратится в печальное, если только долго застоишься перед ним, и тогда бог знает что взбредет в голову. Может быть, станешь даже думать: да полно, точно ли Коробочка стоит так низко на бесконечной лестнице человеческого совершенствования? Точно ли так велика пропасть, отделяющая её от сестры своей, недосягаемо огражденной стенами аристократического дома с благовонными чугунными лестницами, сияющей медью, красным деревом и коврами, зевающей за недочитанной книгой в ожидании остроумно-светского визита, где ей предстанет поле блеснуть умом и высказать вытверженные мысли, мысли, занимающие по законам моды на целую неделю город, мысли не о том, что делается в её доме и в её поместьях, запутанных и расстроенных благодаря незнанию хозяйственного дела, а о том, какой политический переворот готовится во Франции, какое направление принял модный католицизм. Но мимо, мимо! зачем говорить об этом? Но зачем же среди недумающих, веселых, беспечных минут сама собою вдруг пронесется иная чудная струя: ещё смех не успел совершенно сбежать с лица, а уже стал другим среди тех же людей, и уже другим светом осветилось лицо…

— А вот бричка! Вот бричка! — вскричал Чичиков, увидев наконец подъезжающую свою брижку. — Что ты, болван, так долго копался? Видно, вчерашний хмель у тебя не весь ещё выветрило.

Селифан на это ничего не ответил.

— Прощайте, матушка! А что же, где ваша девчонка?

— Эй, Пелагея! — сказала помещица стоявшей около крыльца девочке лет одиннадцати в платье из домашней крашенины и с босыми ногами, которые издали можно было принять за сапоги, так они были облеплены свежей грязью. — Покажи-ка барину дорогу.

Селифан помог девочке взлезть на козлы, которая, став одной ногой на барскую ступеньку, сначала запачкала её грязью, а потом уже взобралась на верхушку и поместилась возле него. Вслед за нею и сам Чичиков занёс ногу на ступеньку и, понагнув брижку на правую сторону, потому что был тяжеленек, наконец поместился, сказав:

— А! Теперь хорошо! Прощайте, матушка!

Кони тронулись.

### Глава четвертая

Селифан был весь в делах. Он сидел за рулем новенькой «Лады», навороченной до предела, и внимательно следил за дорогой. Лобовое стекло было чистым как зеркало, а внутри экипажа – уютно и современно: кожаные сидения, свежий воздух благодаря фильтру, который он купил в интернете.

«Лада» была удивительно вычищена. Даже ремень безопасности на одной из дверей был аккуратно зашит после того, как его порвало во время последней поездки. Селифан был молчалив и суров, словно всегда после тех моментов, когда чувствовал себя виноватым или пьян.

— Направо, что ли? — спросил он сухим голосом, показывая кнутом на дорогу между ярко зелеными полями, покрытыми свежей травой и освещенными солнцем.

— Нет, нет, я уж покажу, — ответила девочка, сидящая рядом.

— Куда ж? — спросил Селифан, когда они подъехали ближе.

— Вот куды, — показала она рукой на дорогу.

— Эх ты! — сказал Селифан. — Да это и есть направо: не знает, где право, где лево!

Хотя день был прекрасным, земля была так загрязнена, что колеса экипажа быстро стали покрыты грязью, как войлоком, что значительно увеличивало вес. К тому же почва была глинистой и цепкой необыкновенно. Все это было причиной того, что они не могли выбраться из проселков до полудня.

Без девочки было бы трудно сделать это. Дороги расползались во все стороны, как пойманные раки, когда их высыпают из мешка, и Селифану довелось бы колесить уже не по своей вине.很快翻译成现代俄文如下：

### Глава четвертая

Селифан был весь в делах. Он сидел за рулём новенькой «Лады», навороченной до предела, и внимательно следил за дорогой. Лобовое стекло было чистым как зеркало, а внутри экипажа – уютно и современно: кожаные сидения, свежий воздух благодаря фильтру, который он купил в интернете.

— Нет, нет, я уж покажу, — ответила девочка, сидящая рядом.

— Куда ж? — спросил Селифан, когда они подъехали ближе.

— Вот куды, — показала она рукой на дорогу.

Без девочки было бы трудно сделать это. Дороги расползались во все стороны, как пойманные раки, когда их высыпают из мешка, и Селифану довелось бы колесить уже не по своей вине.

Подъехав к трактиру, Чичиков велел остановиться по двум причинам. С одной стороны, чтобы дать отдохнуть лошадям, а с другой — чтобы самому несколько закусить и подкрепиться. Автор должен признаться, что весьма завидует аппетиту и желудку таких людей. Для него совершенно не важны все господа большой руки, живущие в Петербурге и Москве, проводящие время в обдумывании, что бы такое поесть завтра и какой обед сочинить на послезавтра, и принимающиеся за этот обед не иначе как отправивши прежде в рот пилюлю; глотающие устриц, морских пауков и прочих чудес, а потом отправляющиеся в Карлсбад или на Кавказ. Нет, эти господа никогда не возбуждают в нем зависти. Но господа средней руки, что на одной станции потребуют ветчины, на другой поросенка, на третьей ломоть осетра или какую-нибудь запеканную колбасу с луком и потом как ни в чем не бывало садятся за стол в любое время, и стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них между зубами, заедаемая расстегайками или кулебякой с сомовьим плёсом. Так что вчуже проникает аппетит! Вот эти господа действительно пользуются завидным даянием неба!

Не один господин большой руки пожертвовал бы сию же минуту половину душ крестьян и половину имений, заложенных и только что, чтобы иметь такой желудок, какой имеет господин средней руки; но то беда, что ни за какие деньги, ниже ценой имения, с улучшениями или без них, нельзя приобрести такого желудка, какой бывает у господина средней руки.

Деревянный трактир, потемневший от времени, принял Чичикова под свой узенький гостеприимный навес на деревянных выточенных столбиках, похожих на старинные церковные подсвечники. Трактир был что-то вроде русской избы, несколько в большем размере. Резные узорочные карнизы из свежего дерева вокруг окон и под крышей резко и живо пестрили темные стены; на ставнях были нарисованы кувшины с цветами.