Реестр пустых людей.

Юай Чоксахват

Реестр пустых людей.

Реестр пустых людей

Yuai Choksahwat

Серия «Книга времени»

Глава первая

Въехала в ворота гостиницы небольшая рессорная бричка, типичная для холостяков: отставных подполковников, штабс-капитанов, помещиков с сотней душ крестьян. Внутри сидел мужчина средних лет, не красавец, но и не дурной наружности. Он был ни слишком толст, ни слишком худ; нельзя сказать, что он стар, но и совсем молодым не выглядел. Его въезд не вызвал никакого шума в городе: только два русских мужика у кабака напротив гостиницы заметили экипаж. «Вишь ты, — сказал один другому, — какое колесо! Думаешь, доедет ли это колесо до Москвы или не дойдет?» — «Дойдет», — ответил второй. «А до Казани-то, я думаю, не дойдет?» — «Не дойдет», — отвечал второй. И разговор закончился.

Когда бричка подъехала к гостинице, на улице встретился молодой человек в белых канифасовых панталонах, очень узких и коротких, во фраке с модными покушениями, из-под которого виднелась манишка с тульской булавкой и маленьким пистолетом. Молодой человек повернулся назад, посмотрел на экипаж, придержал картуз, чуть не слетевший от ветра, и пошел своей дорогой.

Трактирный слуга или половой, как их называют в русских трактирах, встретил господина. Он был живым и вертлявым до такой степени, что его лицо было трудно рассмотреть. Выбежав проворно с салфеткой в руке, он оказался высоким и одет в длинный демикотонный сюртук со спинкою чуть не на самом затылке. Волосы его встряхнулись, и он повел господина по деревянной галерее, показывая ему покой, известного рода, так как гостиница была известного рода.

Покой был известного рода: гостиница была известного рода. Она была типичная для губернских городов, где за два рубля в сутки проезжающие получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими из всех углов, как чернослив, и дверью в соседнее помещение, всегда заставленной комодом. Сосед был молчаливым и спокойным человеком, но чрезвычайно любопытным, интересующимся всеми подробностями проезжающего.

Наружный фасад гостиницы отвечал ее внутренности: она была очень длинной, в два этажа; нижний не был выщекатурен и оставался в темно-красных кирпичиках, еще более потемневших от лихих погодных перемен и грязноватых уже самих по себе; верхний был выкрашен вечною желтою краскою. Внизу были лавочки с хомутами, веревками и баранками. В угольной из этих лавочек, или лучше сказать, в окне, помещался сбитенщик с самоваром из красной меди и лицом так же красным, как самовар, так что издали можно было подумать, что на окне стояло два самовара, если бы один самовар не был с черною как смоль бородою.

Пока новый постоялец осматривал свою комнату, его вещи начали появляться: сначала чемодан из белой кожи, немного потертый и видимо не в первый раз отправленный в путь. Его принес кучер Селифан – низкорослый человек в тулупчике, а лакей Петрушка, молодой парень лет тридцати, в старом сюртуке, явно барского происхождения. Петрушка был немного суров на вид, с крупными губами и носом.

За чемоданом последовал маленький деревянный ларец красного дерева, украшенный штучными выкладками из карельской березы, несколько сапожных колодок и жареная курица, завернутая в синюю бумагу. Когда все это было расставлено по местам, Селифан отправился на конюшню возиться с лошадьми, а Петрушка занялся укладыванием своей шинели в маленькой передней – темной и узкой комнатке, где уже стояла его собственная шинель, принесшая с собой какой-то особый запах. С ней он притащил еще мешок с лакейским туалетом.

Петрушка прикрепил к стене узкую трехногую кровать и накрыл ее чем-то похожим на тюфяк – плоским, как блин, и возможно даже немного замасленным. Этот тюфяк он смог вытребовать у хозяина гостиницы, который, видимо, не стал возражать против такого маленького поблажки своему лакею.

Глава 3: Город

Покамест слуги управлялись и возились, Павел Иванович Чичиков отправился в общую залу трактира "Россия". Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо. Те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими — ведь купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю. Тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками — словом, все то же, что и везде. Только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, какие читатель, верно, никогда не видывал.

Подобная игра природы, впрочем, случается на разных исторических картинах, неизвестно в какое время, откуда и кем привезенных к нам в Россию, иной раз даже нашими вельможами, любителями искусств, накупившими их в Италии по совету везущих их курьеров. Чичиков скинул с себя картуз и размотал с шеи шерстяную радужных цветов косынку — такую же, какую женатым приготовляет своими руками супруга, снабжая приличными наставлениями, как закутываться. Холостым же он не мог сказать кто делает такие косынки; он никогда не носил таких косынок.

Размотавши косынку, Чичиков велел подать себе обед. Пока ему подавались разные обычные в трактирах блюда — щи с слоеным пирожком, нарочно сберегаемым для проезжающих в течение нескольких недель, мозги с горошком, сосиски с капустой, пулярка жареная, огурец соленый и вечный слоеный сладкий пирожок — он заставил полового рассказывать всякий вздор: о том, кто содержал прежде трактир и кто теперь, и много ли дает дохода, и большой ли подлец их хозяин. Половой, по обыкновению, отвечал: "О, большой, сударь, мошенник".

Как в просвещенной Европе, так и в просвещенной России есть теперь весьма много почтенных людей, которые без того не могут покушать в трактире, чтоб не поговорить с слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним. Впрочем, приезжий делал не всё пустые вопросы; он с чрезвычайной точностью расспросил, кто в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор — словом, не пропустил ни одного значительного чиновника. Но еще с большею точностью, если даже не с участием, расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ крестьян, как далеко живет от города, какого характера и как часто приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края: не было ли каких болезней в их губернии — повальных горячек, убийственных какие-либо лихорадок, оспы и тому подобного. Все так обстоятельно и с такой точностью, что показывало более, чем одно простое любопытство.

В приемах своих Чичиков имел что-то солидное и высмаркивался чрезвычайно громко. Неизвестно, как он это делал, но только нос его звучал, как труба. Это, по-моему, совершенно невинное достоинство приобрело, однако ж, ему много уважения со стороны трактирного слуги, так что он всякий раз, когда слышал этот звук, встряхивал волосами, выпрямлялся почтительнее и, нагнув с вышины свою голову, спрашивал: не нужно ли чего?

После обеда Чичиков выкушал чашку кофе и сел на диван, подложив себе за спину подушку, которую в русских трактирах вместо эластической шерсти набивают чем-то чрезвычайно похожим на кирпич и булыжник. Тут начал он зевать и приказал отвести себя в свой номер, где, прилегши, заснул два часа. Отдохнув, он написал на лоскутке бумажки, по просьбе трактирного слуги, чин, имя и фамилию для сообщения куда следует, в полицию. На бумажке половой, спускаясь с лестницы, прочитал по складам следующее: "Коллежский советник Павел Иванович Чичиков, помещик, по своим надобностям".

Когда половой все еще разбирал по складам записку, сам Павел Иванович Чичиков отправился посмотреть город. Как казалось, он был удовлетворен: город никак не уступал другим губернским городам. Желтая краска на каменных домах била в глаза; серая на деревянных скромно темнела. Дома были в один, два и полтора этажа, с вечным мезонином — очень красивым по мнению губернских архитекторов.

Местами эти дома казались затерянными среди широкой улицы и нескончаемых деревянных заборов; местами сбивались в кучу, и здесь было заметно более движения народа и живости. Попадались почти смытые дождем вывески с кренделями и сапогами, где-то с нарисованными синими брюками и подписью какого-то Аршавского портного; где магазин с картузами, фуражками и надписью: "Иностранец Василий Федоров"; где нарисован был бильярд с двумя игроками во фраках, в которые одеваются у нас на театрах гости, входящие в последнем акте на сцену. Игроки были изображены с прицелившимися киями, несколько вывороченными назад руками и косыми ногами, только что сделавшими на воздухе антраша. Под всем этим было написано: "И вот заведение".

Кое-где просто на улице стояли столы с орехами, мылом и пряниками, похожими на мыло; где харчевня с нарисованной толстой рыбой и воткнутой в неё вилкой. Чаще всего заметно было потемневших двуглавых государственных орлов, которые теперь уже заменены лаконической надписью: "Питейный дом". Мостовая была плоховата.

Он заглянул и в городской сад, который состоял из тоненьких деревьев, дурно принявшихся, с подпорками внизу, в виде треугольников, очень красиво выкрашенных зелёной масляной краской. Впрочем, хотя эти деревца были не выше тростника, о них было сказано в газетах при описании иллюминации, что "город наш украсился, благодаря попечению гражданского правителя, садом, состоящим из тенистых, широковетвистых дерев, дающих прохладу в знойный день", и что при этом "было очень умилительно глядеть, как сердца граждан трепетали в избытке благодарности и струили потоки слез в знак признательности к господину градоначальнику".

Расспросив подробно будочника, куда можно пройти ближе, если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору, он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города. Дорогою оторвал прибитую к столбу афишу, с тем чтобы, пришедши домой, прочитать её хорошенько. Посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее, с узелком в руке; ещё раз окинув все глазами, как бы с тем, чтобы хорошо припомнить положение места, отправился домой прямо в свой номер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою.

Накушавшись чаю, он уселся перед столом, велел подать себе свечу, вынул из кармана афишу, поднес её к свече и стал читать, прищуря немного правый глаз. Впрочем, замечательного немного было в афишке: давалась драма г. Коцебу, в которой Ролла играл г. Поплёвин, Кору — девица Зяблова; прочие лица были и того менее замечательны; однако же он прочел их всех, добрался даже до цены партера и узнал, что афиша была напечатана в типографии губернского правления. Потом переворотил на другую сторону: узнать, нет ли и там чего-нибудь; но, не нашедши ничего, протер глаза, свернул опрятно и положил в свой ларчик, куда имел обыкновение складывать все, что ни попадалось.

День, кажется, был заключен порцией холодной телятины, бутылкою кислых щей и крепким сном во всю насосную завертку, как выражаются в некоторых местах обширного русского государства.

Весь следующий день был занят визитами; приезжий отправился делать визиты всем городским сановникам. Он посетил губернатора, который оказался не таким уж и толстым или тонким: на шее у него была Анна, а говорили даже, что он был представлен к звезде.[1 - Звезда — орден Станислава.] Однако он оказался большим добряком и иногда даже вышивал по тюлю. Затем приезжий отправился к вице-губернатору, затем увиделся с прокурором, председателем палаты, полицеймейстером, откупщиком и начальником над казенными фабриками… Жаль только, что несколько трудно было запомнить всех этих важных людей. Но достаточно сказать, что приезжий проявил необыкновенную активность по поводу визитов: он даже явился засвидетельствовать почтение инспектору врачебной управы и городскому архитектору. И потом еще долго сидел в бричке, придумывая, кому бы еще отдать визит, но больше в городе не осталось чиновников.

В разговорах с этими властителями он очень искусно умел польстить каждому. Губернатору он намекнул как-то вскользь, что приезжая в его губернию, словно попадаешь в рай: дороги здесь бархатные, а правительства, которые назначают мудрых сановников, достойны большой похвалы. Полицеймейстеру он сказал что-то очень лестное насчет городских будочников; а в разговорах с вице-губернатором и председателем палаты, которые были еще только статскими советниками, он даже ошибочно дважды произнес: «ваше превосходительство», что очень понравилось им. Следствием этого стало то, что губернатор пригласил его к себе на домашнюю вечеринку того же дня, а прочие чиновники тоже, с своей стороны, пригласили на обед, бостончик или даже просто на чашку чая.

Москва 2023 года. Время войны, эпидемий и растущей напряженности. На улицах города можно встретить людей в масках, а в воздухе витает запах дезинфицирующих средств. Среди них приезжий, который, как кажется, избегает говорить о себе много. Если он и говорит, то только общими местами с заметной скромностью. Разговор его часто принимает книжные обороты: что он незначащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились; что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, даже пытался убить его, и что теперь, желая успокоиться, ищет место для жительства. Прибыв в этот город, он почтительно отправил сообщение первым сановникам губернии через Telegram.

Приготовление к вечеринке заняло больше двух часов времени. В тайниках его квартиры, расположенной на окраине города, приезжий прошел через все процедуры ухода за собой: подмыл обе щеки с помощью языка, затем долго вытирал лицо полотенцем, взятым из трактира. Потом надел манишку перед зеркалом и аккуратно выщипнул два волоска из носа. Вскоре он был одет в фрак брусничного цвета с ярким галуном, который придавал ему вид человека важного.

Покатившись на своем экипаже по бесконечно широким улицам города, освещенным тусклыми огоньками фонарей и свечей, Чичиков заметил, что губернаторский дом был особенно ярко освещен. Коляски с фонарями стояли перед подъездом, жандармы стояли на постах, форейторы кричали вдалеке. Входя в зал, Чичиков должен был на минуту зажмурить глаза из-за блеска от свечей, ламп и дамских платьев. Все было залито светом.

Чичиков осмотрелся вокруг: многие дамы были хорошо одеты по последней моде, другие же оделись во что бог послал в губернский город. Мужчины здесь были двух видов: тоненькие, которые увивались около дам; и толстые, такие как Чичиков сам, не слишком толстые, но и не тонкие. Эти косились от дам и посматривали только по сторонам, не расставляя ли где губернаторский слуга зеленого стола для виста.

Лица у них были полные и круглые, на некоторых даже были бородавки. Волосы они на голове не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манер "черт меня побери", как говорят французы — волосы у них были или низко подстрижены, или прилизаны, а черты лица больше закругленные и крепкие. Это были почетные чиновники в городе.

Толстые мужчины, как Чичиков заметил, умеют лучше обделывать дела своей жизни. Тоненькие служат больше по особенным поручениям или только числятся и виляют туда и сюда; их существование слишком легко, воздушно и совсем ненадежно. Толстые же никогда не занимают косвенных мест, а все прямые, и уж если сядут где, то сядут надежно и крепко, так что скорей место затрещит и угнется под ними.

Чичиков познакомился с обходительным и учтивым помещиком Маниловым и несколько неуклюжим Собакевичем. Первый был человеком серьезным и молчаливым, а второй — остряком и философом. Они приветствовали его как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, не без приятности.

Тут же ему всунули карту на вист, которую он принял с таким же вежливым поклоном. Они сели за зеленый стол и не вставали уже до ужина. Все разговоры прекратились, как случается всегда, когда наконец предаются занятию дельному.

Почтмейстер был очень речист, но и тот, взявши в руки карты, тот же час выразил на лице своем мыслящую физиономию, покрыл нижнею губою верхнюю и сохранил такое положение во все время игры. Выходя с фигуры, он ударял по столу крепко рукою, приговаривая: "Пошла, старая попадья!" или "Пошел, тамбовский мужик!". А председатель приговаривал: "А я его по усам! А я ее по усам!"

Иногда при ударе карт по столу вырывались выражения: "А! была не была, не с чего, так с бубен!" или просто восклицания: "черви! червоточина! пикенция! или: "пикендрас! пичурущух! пичура!" и даже просто: "пичук!". Эти названия перекрестили они масти в своем обществе.

По окончании игры спорили, как водится, довольно громко. Чичиков также спорил, но как-то чрезвычайно искусно, так что все видели, что он спорил, а между тем приятно спорил. Никогда он не говорил: "вы пошли", но: "вы изволили пойти", "я имел честь покрыть вашу двойку" и тому подобное.

Чичиков особенно интересовался помещиками Маниловым и Собакевичем. Он тотчас же осведомился о них, отозвав председателя и почтмейстера. Несколько вопросов, им сделанных, показали в госте не только любознательность, но и основательность; он расспросил их о количестве душ крестьян и положении их имений, а потом уже осведомился об имени и отчестве.

Чичиков быстро очаровал Манилова. Тот очень долго жал ему руку и просил убедительно сделать ему честь своим приездом в деревню, к которой было всего пятнадцать верст от городской заставы. Чичиков с вежливым наклонением головы и искренним пожатием руки ответил, что он не только с большою охотою готов это исполнить, но даже почтет за священнейший долг.

Собакевич также сказал несколько лаконически: "И ко мне прошу", шаркнув ногою в сапоге исполинского размера.

На следующий день Чичиков отправился на обед и вечер к полицеймейстеру, где с трех часов после обеда засели в вист и играли до двух часов ночи. Там он познакомился с помещиком Ноздревым, человеком лет тридцати, разбитным малым, который ему после трех-четырех слов начал говорить «ты». С полицеймейстером и прокурором Ноздрев тоже был на «ты» и обращался по-дружески; но когда сели играть в большую игру, полицеймейстер и прокурор чрезвычайно внимательно рассматривали его взятки и следили почти за каждой картой, с которой он ходил. На другой день Чичиков провел вечер у председателя палаты, который принимал гостей своих в халате, несколько замасленном, и в том числе двух каких-то дам. Потом был на вечере у вице-губернатора, на большом обеде у откупщика, на небольшом обеде у прокурора, который, впрочем, стоил большого; на закуске после обедни, данной городским главою, которая тоже стоила обеда. Словом, ни одного часа не приходилось ему оставаться дома, и в гостиницу он приезжал только чтобы заснуть.

Приезжий во всем как-то умел найтиться и показал себя опытным светским человеком. О чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе, он говорил и о лошадином заводе; говорили ли о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною палатою — он показал, что ему небезызвестны и судейские проделки; было ли рассуждение о бильярдной игре — и в бильярдной игре не давал он промаха; говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами на глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках — и о них он судил так, как будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком. Но замечательно, что он все это умел облекать какою-то степенностью, умел хорошо держаться. Говорил ни громко, ни тихо, а совершенно так, как следует.

Словом, куда ни повернись — был очень порядочный человек. Все чиновники были довольны приездом нового лица. Губернатор об нем изъяснился, что он благонамеренный человек; прокурор — что он дельный человек; жандармский полковник говорил, что он ученый человек; председатель палаты — что он знающий и почтенный человек; полицеймейстер — что он почтенный и любезный человек; жена полицеймейстера — что он любезнейший и обходительнейший человек. Даже сам Собакевич, который редко отзывался о ком-нибудь с хорошей стороны, приехавши довольно поздно из города и уже совершенно раздевшись и легши на кровать возле худощавой жены своей, сказал ей: «Я, душенька, был у губернатора на вечере, и у полицеймейстера обедал, и познакомился с коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым: преприятный человек!» На что супруга отвечала: «Гм!» — и толкнула его ногою.

Такое мнение, весьма лестное для гостя, сложилось среди жителей города и сохранялось до тех пор, пока одно странное свойство гостя и его предприятие – или как говорят в провинции, пассаж, о котором читатель скоро узнает, – не привели почти всех горожан в совершенное недоумение.

Глава вторая

Уже более недели приезжий господин жил в городе, разъезжая по вечеринкам и обедам и таким образом проводя, как говорится, очень приятно время. Наконец он решил перенести свои визиты за город и навестить помещиков Манилова и Собакевича, которым дал слово. Может быть, к сему побудила его другая, более существенная причина, дело более серьезное, близшее к сердцу… Но обо всем этом читатель узнает постепенно и в свое время, если только будет иметь терпение прочесть предлагаемую повесть, очень длинную, имеющую после раздвинуться шире и просторнее по мере приближения к концу, венчающему дело.

Кучеру Селифану было поручено рано поутру заложить лошадей в известную бричку; Петрушке приказано было оставаться дома, смотреть за комнатой и чемоданом. Для читателя будет не лишним познакомиться с этими двумя крепостными людьми нашего героя. Хотя, конечно, они лица не так заметные, и то, что называют второстепенные или даже третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы не на них утверждены и разве кое-где касаются и легко зацепляют их, — но автор любит быть обстоятельным во всем и с этой стороны, несмотря на то что сам человек русский, хочет быть аккуратен, как немец. Это займет, впрочем, не много времени и места, потому что не много нужно прибавить к тому, что уже читатель знает, то есть что Петрушка ходил в несколько широком коричневом сюртуке с барского плеча и имел по обычаю людей своего звания, крупный нос и губы. Характера он был больше молчаливого, чем разговорчивого; имел даже благородное побуждение к просвещению, то есть чтению книг, содержанием которых не затруднялся: ему было совершенно все равно, похождение ли влюбленного героя, просто букварь или молитвенник — он всё читал с равным вниманием; если бы ему подвернули химию, он и от нее бы не отказался. Ему нравилось не то, о чем читал он, но больше самое чтение, или, лучше сказать, процесс самого чтения, что вот-де из букв вечно выходит какое-нибудь слово, которое иной раз черт знает что и значит. Это чтение совершалось более в лежачем положении в передней, на кровати и на тюфяке, сделавшемся от такого обстоятельства убитым и тоненьким, как лепешка.

Кроме страсти к чтению, он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты: спать не раздеваясь, так, как есть, в том же сюртуке, и носить всегда с собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся несколько жилым покоем, так что достаточно было ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле комнате, да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось, что в этой комнате лет десять жили люди. Чичиков, будучи человек весьма щекотливый и даже в некоторых случаях привередливый, потянувши к себе воздух на свежий нос поутру, только помарщивался да встряхивал головою, приговаривая: «Ты, брат, черт тебя знает, потеешь, что ли. Сходил бы ты хоть в баню». На что Петрушка ничего не отвечал и старался тут же заняться какие-нибудь делом; или подходил с плеткой к висевшему барскому фраку, или просто прибирал что-нибудь. Что думал он в то время, когда молчал — может быть, он говорил про себя: «И ты, однако ж, хорош, не надоело тебе сорок раз повторять одно и то же», — бог ведает, трудно знать, что думает дворовый крепостной человек в то время, барин ему дает наставление. Итак, вот что на первый раз можно сказать о Петрушке.

Кучер Селифан был совершенно другой человек… Но автор весьма совестится занимать так долго читателей людьми низкого класса, зная по опыту, как неохотно они знакомятся с низкими сословиями. Таков уже русский человек: страсть сильная зазнаться с тем, который бы хотя одним чином был его повыше, и шапочное знакомство с графом или князем для него лучше всяких тесных дружеских отношений. Автор даже опасается за своего героя, который только коллежский советник. Надворные советники, может быть, и познакомятся с ним, но те, которые подобрались уже к чинам генеральским, те, бог ведает, может быть, даже бросят один из тех презрительных взглядов, которые бросаются гордо человеком на все, что ни пресмыкается у ног его, или, что еще хуже, может быть, пройдут убийственным для автора невниманием. Но как ни прискорбно то и другое, а все, однако ж, нужно возвратиться к герою.