Реестр пустых людей.

Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным дням — а в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под руку то с одной, то с другой стороны трактирным слугою, и сел в бричку. С громом выехала бричка из-под ворот гостиницы на улицу. Проходивший поп снял шляпу, несколько мальчишек в замаранных рубашках протянули руки, приговаривая: «Барин, подай сиротиньке!» Кучер, заметивши, что один из них был большой охотник становиться на запятки, хлыснул его кнутом, и бричка пошла прыгать по камням. Не без радости был вдали узрет полосатый шлагбаум, дававший знать, что мостовой, как и всякой другой муке, будет скоро конец; и еще несколько раз ударившись довольно крепко головою в кузов, Чичиков понесся наконец по мягкой земле. Едва только ушел назад город, как уже пошли писать, по нашему обычаю, чушь и дичь по обеим сторонам дороги: кочки, ельник, низенькие жидкие кусты молодых сосен, обгорелые стволы старых, дикий вереск и тому подобный вздор. Попадались вытянутые по шнурку деревни, постройкою похожие на старые складенные дрова, покрытые серыми крышами с резными деревянными под ними украшениями в виде висячих шитых узорами утиральников. Несколько мужиков, по обыкновению, зевали, сидя на лавках перед воротами в своих овчинных тулупах. Бабы с толстыми лицами и перевязанными грудями смотрели из верхних окон; из нижних глядел теленок или высовывала слепую морду свою свинья. Словом, виды известные.

Проехавши пятнадцатую версту, он вспомнил, что здесь, по словам Манилова, должна быть его деревня, но и шестнадцатая верста пролетела мимо, а деревни все не было видно, и если бы не два мужика, попавшиеся навстречу, то вряд ли бы довелось им потрафить на лад.

На вопрос, далеко ли деревня Заманиловка, мужики сняли шляпы, и один из них, поумнее и носивший бороду клином, ответил:

— Маниловка, может быть, а не Заманиловка?

— Ну да, Маниловка.

— Маниловка! А если проедешь еще версту две, то прямо направо будет дорога в Маниловку; а Заманиловки никакой нет. Она зовется так, то есть ее прозвание Маниловка, а Заманиловки тут вовсе нет. Там прямо на холме увидишь дом, каменный, в два этажа, где живет сам господин. Вот это и есть Маниловка, а Заманиловки совсем нет никакой здесь и не было.

Кучер кивнул головой:

— Ну, понятно. А как там сейчас с дорогами? Может, придется объезжать что-то?

Мужик усмехнулся:

— Сейчас все нормально, дороги в порядке. Но лучше быстрее ехать, времени мало. Там на холме уже начали строить новый госпиталь для военных. Дrones и патрули часто проезжают по этой стороне.

Кучер кивнул:

— Хорошо, поедем быстрее. А вы знаете, там сейчас какая ситуация с мобилизацией?

Мужик вздохнул:

— Да, все сложно. Многие отправляются на фронт, а тут еще и беженцы приезжают из оккупированных районов. Проверки у стрелковых пунктов строгое, но люди помогают друг другу. Волонтеры организуются, чтобы облегчить жизнь тем, кто в пути.

Кучер кивнул:

— Спасибо за информацию. А вы сами откуда?

Мужик улыбнулся:

— Я из Подмосковья. Здесь живу уже несколько лет. Но все равно волнительно, когда приходится ездить через эти места.

**Поездка в Маниловку**

Мы отправились искать Маниловку. Проехав две версты, мы наткнулись на поворот на проселочную дорогу. Но уже через две, три, четыре версты казалось, что каменного дома в два этажа все еще не видно. Чичиков вспомнил, что если приятель приглашает к себе за пятнадцать километров, значит, у него есть тридцать верных друзей. Деревня Маниловка могла заманить своим местоположением лишь немногих.

Дом господский стоял одиночкой на юре — высоком возвышении, открытому всем ветрам. Гора под домом была покрыта подстриженным дерном; две-три клумбы с кустами сирени и желтых акаций разбросаны по-английски. Пять-шесть березок небольшими купами возносили свои мелколистные вершины. Под двуми из них виднелась беседка с плоским зеленым куполом, деревянными голубыми колоннами и надписью: «Храм уединенного размышления». Неподалеку пруд, покрытый зеленью — не такое удивительное явление в садах русских помещиков.

Подошва этого возвышения была темной полосой серых бревенчатых изб. Герой наш, неизвестно по каким причинам, начал считать их и насчитал более двухсот. Между ними не росло ни одного дерева или какой-либо зелени; везде лежали только бревна. Две женщины, картинно подобрав платья и подтыкавшись со всех сторон, брели по колену в пруде, таща за два деревянных кляча изорванный бредень, где виднелись два запутавшихся раков и блестела плотва. Женщины казались в ссоре и перебранчивали друг с другом.

Со стороны темнел скучно-синеватый цвет сосновый лес. Даже погода была кстати: день был не то ясный, не то мрачный, а какого-то светло-серого цвета — такого бывает только на старых мундирах гарнизонных солдат, но отчасти нетрезвого по воскресным дням. Для пополнения картины был петух, предвозвестник переменчивой погоды. Несмотря на то что его голова была продолблена до самого мозга носами других петухов по известным делам волокитства, он горланил очень громко и даже похлопывал крыльями, обдерганными как старые рогожки.

Подъезжая к двору, Чичиков заметил на крыльце хозяина, который стоял в зеленом шалоновом сюртуке, приставив руку ко лбу в виде зонтика над глазами, чтобы рассмотреть получше подъезжающий экипаж. По мере того как бричка приближалась к крыльцу, его глаза делались веселее и улыбка раздвигалась все шире.

— Павел Иванович! — вскричал он наконец, когда Чичиков вылезал из брички. — Насилу вы нас вспомнили!

Два приятеля обменялись крепкими поцелуями, и Манилов увел своего гостя в комнату. Хотя время, которое они провели в коридоре, холле и столовой, было довольно сжатым, попробуем воспользоваться ими для того, чтобы сказать что-нибудь о хозяине дома. Но автор должен признаться, что это будет нелегко. Описывать крупные характеры гораздо проще: достаточно просто набросать черты на холст — темные сверкающие глаза, грозные брови, морщинистая лобная кость и черный или алый плащ, перекинутый через плечо. И портрет готов; но вот эти люди, которых так много на свете, которые с первого взгляда кажутся похожими друг на друга, а при внимательном рассмотрении выявляются самые незаметные особенности — их описывать крайне сложно.

Для того чтобы передать все тонкие детали, придется сильно напрячь внимание и вникнуть во все мельчайшие черты. В общем, придется углубиться настолько глубоко, что даже специалисты по психологическому анализу могут устать.

Глава 12/273

Манилов был человеком среднего роста, с приятным лицом и голубыми глазами под белокурой шевелюрой. Встречались люди, которые сразу говорили: «Какой добрый и приветливый человек!» Но уже через несколько минут начинали задумываться: «Что это за тип такой?»

Манилов работал в крупной IT-компании на должности менеджера по развитию бизнеса. Внешне он был вполне приличным парнем, но что-то в его манере общения вызывало у людей подозрительность. Он постоянно улыбался и казалось, что ему все нравится. Однако это была улыбка, которая скрывала что-то недоброе.

Однажды к Манилову пришел новый сотрудник по имени Иванов. Иванов был молодым программистом с хорошим потенциалом. Он начал рассказывать о своих планах и идеях для улучшения работы команды. Манилов слушал его внимательно, куря трубку, которую он подобрал еще в армии, где считался одним из самых скромных и деликатных офицеров.

«Да, недурно», — говорил Манилов, когда Иванов предлагал какие-то новые идеи. Однако на следующий день Иванов обнаруживал, что его предложения были просто проигнорированы или даже забыты.

Однажды к Манилову пришел старый знакомый по имени Петров и попросил у него денег для покупки нового автомобиля. Манилов ответил: «Ступай, дружище», не задумываясь о том, что Петров мог пойти в кредит или даже налево.

Вечерами в его квартире на Новом Арбате стоял прекрасный подсвечник из темной бронзы с античными грациями и перламутровым щитом. Однако рядом с ним стоял старый медный инвалид, хромой и весь в пятнах от жира.

Манилов женился на женщине по имени Наталья. Они были вместе уже восемь лет, но каждый из них продолжал дарить друг другу мелкие подарки: яблочки, конфеты или орешки. Эти моменты были полны нежности и любви.

Но внутри Манилова все было не так радужно. Он часто говорил о том, как бы хорошо было построить подземный ход от дома до парка или каменный мост через пруд с лавками для купцов. Эти идеи никогда не воплощались в жизнь и заканчивались лишь словами.

В его кабинете всегда лежала книга, заложенная на четырнадцатой странице. Он читал ее уже два года без перерыва. В доме часто что-то не хватало: мебели в гостиной или даже комнаты для гостей.

Манилов был человеком среднего уровня, который никогда не брался за серьезные дела и всегда откладывал важные решения на потом. Его жизнь была полна нежности и любви, но внутри все было другим.

2095. В день рождения приготовления были насыщены сюрпризами: какой-нибудь бисерный чехольчик на зубочистку или небольшой венок из искусственных цветов. Иногда, сидя на диване перед телевизором, они внезапно обменивались поцелуями, которые затягивались настолько, что можно было бы легко выкурить сигарету. Они были счастливы.

Конечно, в доме было много других занятий: готовка на кухне, уборка в кладовой, заботы ключницы и слуг. Но все это казалось низким по сравнению с их счастьем. Манилова воспитывалась в хорошей пансионе, где основными предметами были французский язык, необходимый для семейной жизни; фортепьяно, чтобы составлять приятные минуты супругу; и хозяйственная часть: вязание кошельков и других сюрпризов. Время от времени появлялись усовершенствования методов, особенно сейчас, когда все зависело от благоразумия и способностей содержательниц пансионов.

Однажды Чичиков стоял перед дверями гостиной в доме Манилова. Он взялся было за ручку, но Манилов остановил его:

— Позвольте мне вас провести, Павел Иванович, — сказал он.

— Нет-нет, не беспокойтесь так для меня, я пройду после, — ответил Чичиков.

— Нет, нет, вы гость, проходите вперед, — настаивал Манилов, указывая ему на дверь.

— Не затрудняйтесь, пожалуйста. Проходите, — продолжал Чичиков.

— Нет уж извините, не допущу пройти позади такому приятному, образованному гостю, — возразил Манилов с улыбкой.

— Почему ж образованному?.. Пожалуйста, проходите, — сказал Чичиков.

— Ну да уж извольте проходить вы, — согласился Манилов.

— Да отчего ж?

— Ну да уж оттого! — ответил с приятной улыбкой Манилов.

Наконец оба приятеля вошли в дверь боком и несколько притиснули друг друга. Чичиков представил Манилова своей жене:

— Душенька, позвольте вам представить Павла Ивановича Чичикова.

Чичиков точно заметил даму, которую совсем не заметил бы, раскланиваясь с Маниловым у входа. Она была недурна собой и одета к лицу. На ней хорошо сидел матерчатый шелковый капот бледного цвета; тонкая небольшая кисть руки ее что-то бросила поспешно на стол, а затем сжала батистовый платок с вышитыми уголками. Она поднялась с дивана, на котором сидела, и Чичиков не без удовольствия подошел к ее ручке. Манилова проговорила, несколько даже картавя: «Он очень обрадовал нас своим приездом и что муж ее не проходило дня, чтобы не вспоминал о нем».

— Да, — примолвил Манилов, — уж она, бывало, все спрашивает меня: «Да что же твой приятель не едет?» — «Погоди, душенька, приедет». А вот вы наконец и удостоили нас своим посещением. Уж такое, право, доставили наслаждение… майский день… именины сердца…

Чичиков услышал, что дело уже дошло до именин сердца, несколько даже смутился и отвечал скромно: «Ни громкого имени не имею, ни даже ранга заметного».

— Вы всё имеете, — прервал Манилов с такой же приятной улыбкой, — всё имеете, даже еще более.

— А как вам показался наш город? — примолвила Манилова. — Приятно ли провели там время?

— Очень хороший город, прекрасный город, — отвечал Чичиков, — и время провел очень приятно: общество самое обходительное.

— А как вы нашли нашего губернатора? — сказала Манилова.

— Не правда ли, что препочтеннейший и прелюбезнейший человек? — прибавил Манилов.

— Совершенная правда, — сказал Чичиков, — препочтеннейший человек. И как он вошел в свою должность, как понимает ее! Нужно желать побольше таких людей.

— Как он может этак, знаете, принять всякого, блюсти деликатность в своих поступках, — присовокупил Манилов с улыбкой и от удовольствия почти совсем зажмурил глаза, как кот, у которого слегка пощекотали за ушами пальцем.

— Очень обходительный и приятный человек, — продолжал Чичиков, — и какой искусник! Я даже никак не мог предполагать этого. Как хорошо вышивает разные домашние узоры! Он мне показывал своей работы кошелек: редкая дама может так искусно вышить.

— А вице-губернатор, не правда ли, какой милый человек? — сказал Манилов, опять несколько прищурив глаза.

— Очень, очень достойный человек, — отвечал Чичиков.

— Ну, а какого вы мнения о жене полицеймейстера? — прибавила Манилова. — Не правда ли, прелюбезная женщина?

— О, это одна из достойнейших женщин, каких только я знаю, — отвечал Чичиков.

Засим не пропустили председателя палаты, почтмейстера и таким образом перебрали почти всех чиновников города, которые все оказались самыми достойными людьми.

— Вы всегда в деревне проводите время? — сделал наконец вопрос Чичиков.

— Больше в деревне, — отвечал Манилов. — Впрочем, приезжаем мы в город для того, чтобы увидеться с образованными людьми. Одичаешь, знаете ли, будешь все время жить взаперти.

— Правда, правда, — сказал Чичиков.

— Конечно, — продолжал Манилов, — другое дело, если бы соседство было хорошее, если бы, например, такой человек, с которым можно было бы поговорить о любезности, о хорошем обращении, следить какую-нибудь науку, чтобы расшевелило душу, дало паренье. — Здесь он еще что-то хотел выразить, но, заметив, что несколько зарапортовался, ковырнул только рукою в воздухе и продолжал: — Тогда, конечно, деревня и уединение имели бы очень много приятностей. Но решительно нет никого… Вот только иногда почитаешь «Сын отечества».

Чичиков согласился с этим совершенно, прибавив, что ничего не может быть приятнее, как жить в уединении, наслаждаться зрелищем природы и почитать иногда какую-нибудь книгу…

— Но знаете ли, — прибавил Манилов, — все если нет друга, с которым можно поделиться…

— О, это справедливо, это совершенно справедливо! — прервал Чичиков. — Что все сокровища тогда в мире! «Не имей денег, имей хороших людей для обращения», сказал один мудрец.

— И знаете, Павел Иванович! — сказал Манилов, явив выражение не только сладкое, но даже приторное, подобного той микстуре, которую ловкий светский доктор засластил немилосердно, воображая обрадовать пациента. — Тогда чувствуешь какое-то, в некотором роде, духовное наслаждение… Вот как, например, теперь, когда случай мне доставил счастие, можно сказать образцовое, говорить с вами и наслаждаться приятным вашим разговором…

— Помилуйте, что ж за приятный разговор?.. Ничтожный человек, и больше ничего, — отвечал Чичиков.

— О! Павел Иванович, позвольте мне быть откровенным: я бы с радостью отдал половину всего моего состояния, чтобы иметь часть тех достоинств, которые имеете вы!

— Напротив, я бы почел за величайшее…

Неизвестно, до чего бы дошло взаимное излияние чувств обоих приятелей, если бы вошедший слуга не доложил, что кушанье готово.

— Прошу покорнейше, — сказал Манилов. — Вы извините, если у нас нет такого обеда, какой на паркетах и в столицах, у нас просто, по русскому обычаю, щи, но от чистого сердца. Покорнейше прошу.

Тут они еще несколько времени поспорили о том, кому первому войти, и наконец Чичиков вошел боком в столовую.

В столовой уже стояли два мальчика, сыновья Манилова, которые были в тех летах, когда сажают детей за стол, но еще на высоких стульях. При них стоял учитель, поклонившийся вежливо и с улыбкой. Хозяйка села за свою суповую чашку; гость был посажен между хозяином и хозяйкою, слуга завязал детям на шею салфетки.

— Какие миленькие дети, — сказал Чичиков, посмотрев на них, — а который год?

— Старшему осьмой, а меньшему вчера только минуло шесть, — сказала Манилова.

— Фемистоклюс! — сказал Манилов, обращаясь к старшему ученику, который старался освободить свой подбородок, завязанный лакеем в салфетку.

Чичиков поднял несколько бровей, услышав такое отчасти греческое имя, которому, по какой-то причине, Манилов дал окончание на «юс», но тотчас же привел лицо в обычное положение.

— Фемистоклюс, скажи мне, какой лучший город во Франции?

Учитель обратил все внимание на Фемистоклюса и казалось, хотел ему вскочить в глаза, но наконец совершенно успокоился и кивнул головой, когда ученик сказал: «Париж».

— А у нас какой лучший город? — спросил опять Манилов.

Учитель снова сосредоточил внимание.

— Санкт-Петербург, — отвечал Фемистоклюс.

— А еще какой?

— Москва, — отвечал Фемистоклюс.

— Умница, душенька! — сказал на это Чичиков. — Скажите, однако ж… — продолжал он, обратившись тут же с некоторым видом изумления к Маниловым, — в такие лета и уже такие сведения! Я должен вам сказать, что в этом ребенке будут большие способности.

— О, вы еще не знаете его, — отвечал Манилов. — У него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой Алкид, тот не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазенки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание. Я его прочту по дипломатической части. Фемистоклюс, — продолжал он, снова обращаясь к нему, — хочешь быть посланником?

— Хочу, — отвечал Фемистоклюс, жуя хлеб и болтая головой направо и налево.

В это время стоявший позади лакей утер нос Фемистоклюсу, и очень хорошо сделал, иначе бы канула в суп препорядочная посторонняя капля. Разговор начался за столом об удовольствии спокойной жизни, прерываемый замечаниями хозяйки о городском театре и об актерах. Учитель очень внимательно глядел на разговаривающих и, как только замечал, что они были готовы усмехнуться, в ту же минуту открывал рот и смеялся с усердием. Вероятно, он был человек признательный и хотел заплатить этим хозяину за хорошее обращение. Один раз, впрочем, лицо его приняло суровый вид, и он строго застучал по столу, устремив глаза на сидевших насупротив его детей. Это было у места, потому что Фемистоклюс укусил за ухо Алкида, и Алкид, зажмурив глаза и открыв рот, готов был зарыдать самым жалким образом, но, почувствовав, что за это легко можно было лишиться блюда, привел рот в прежнее положение и начал со слезами грызть баранью кость, от которой у него обе щеки лоснились жиром. Хозяйка очень часто обращалась к Чичикову с словами: «Вы ничего не кушаете, вы очень мало взяли». На что Чичиков отвечал всякий раз: «Покорнейше благодарю, я сыт, приятный разговор лучше всякого блюда».

Уже встали из-за стола. Манилов был доволен чрезвычайно и, поддерживая рукою спину своего гостя, готовился таким образом препроводить его в гостиную, как вдруг гость объявил с весьма значительным видом, что он намерен с ним поговорить об одном очень нужном деле.

— В таком случае позвольте мне вас попросить в мой кабинет, — сказал Манилов и повел Чичикова в небольшую комнату, обращенную окном на синевший лес. — Вот мой уголок, — сказал Манилов.

— Приятная комната, — сказал Чичиков, окинув ее взглядом.

Комната была не без приятности: стены были выкрашены какой-то голубой краской вроде серенькой, четыре стула, одно кресло, стол с книгой и закладкой, которую мы уже упоминали. Несколько исписанных бумаг лежали на столе, но больше всего было табака. Он был в разных видах: в картузах и в табачнице, и, наконец, насыпан кучей на столе. На окнах тоже были горки выбитой из трубок золы, расставленные не без старания очень красивыми рядками. Заметно было, что это иногда доставляло хозяину препровождение времени.

— Позвольте вас попросить расположиться в этих креслах, — сказал Манилов. — Здесь вам будет попокойнее.

— Позвольте, я сяду на стуле.

— Позвольте вам этого не позволить, — сказал Манилов с улыбкой. — Это кресло у меня уже ассигновано для гостя: ради или не ради, но должны сесть.

Чичиков сел.

— Позвольте мне вас попотчевать трубочкой.

— Нет, не курю, — отвечал Чичиков ласково и как бы с видом сожаления.

— Отчего? — сказал Манилов тоже ласково и с видом сожаления.

— Не сделал привычки, боюсь; говорят, трубка сушит.

— Позвольте мне вам заметить, что это предубеждение. Я полагаю даже, что курить трубку гораздо здоровее, нежели нюхать табак. В нашем отделе был специалист, прекраснейший и образованнейший человек, который не выпускал изо рта трубки не только за столом, но даже во всех прочих местах. И вот ему теперь уже сорок с лишком лет, но, благодари бога, до сих пор так здоров, как нельзя лучше.

Чичиков заметил, что это точно случается и что природе находится много вещей, неизъяснимых даже для обширного ума.

— Но позвольте прежде одну просьбу… — проговорил он голосом, в котором отдалось какое-то странное или почти странное выражение, и вслед за тем неизвестно чего оглянулся назад. — Как давно вы изволили подавать ревизскую сказку?

— Да уж давно; а лучше сказать не припомню.

— Как с того времени много у вас умерло крестьян?

— А не могу знать; об этом, я полагаю, нужно спросить бухгалтера. Эй, человек! Позови бухгалтера, он должен быть сегодня здесь.

2035.

Приказчик явился. Это был человек лет под сорок, бривший бороду и ходивший в сюртуке. По-видимому, он проводил очень покойную жизнь, потому что его лицо казалось пухло от полноты, а желтоватый цвет кожи и маленькие глаза показывали, что он знал слишком хорошо, что такое пуховики и перины. Можно было видеть, что он совершил свое поприще, как все господские приказчики: был прежде просто грамотным мальчишкой в доме, потом женился на какой-нибудь Агашке-ключнице, барыниной фаворитке, сделался сам ключником, а там и приказчиком. А сделавшись приказчиком, поступал, разумеется, как все приказчики: водился и кумился с теми, которые на деревне были побогаче, подбавлял на тягла[3 - Тягло — крестьянская семья. Раскладка податей и повинностей производилась по тяглам], проснувшись в девятом часу утра, поджидал самовара и пил чай.

— Послушай, любезный! сколько у нас умерло крестьян с тех пор, как подавали ревизию?

— Да как сколько? Многие умирали с тех пор, — сказал приказчик и при этом икнул, заслонив рот слегка рукой, наподобие щитка.

— Да, признаюсь, а сам так думал, — подхватил Манилов, — именно, очень многие умирали! — Тут он оборотился к Чичикову и прибавил еще: — Точно, очень многие.

— А как, например, числом? — спросил Чичиков.

— Да сколько числом? — подхватил Манилов.

— Да как сказать числом? Ведь неизвестно, сколько умирало, их никто не считал.

— Да, именно, — сказал Манилов, обратясь к Чичикову, — я тоже предполагал большую смертность; совсем неизвестно, сколько умерло.

— Ты, пожалуйста, их перечти, — сказал Чичиков, — и сделай подробный реестрик всех поименно.

— Да всех поименно, — сказал Манилов.

Приказчик сказал: «Слушаю!» — и ушел.

— А для какие причин вам это нужно? — спросил по уходе приказчика Манилов.

Этот вопрос, казалось, затруднил гостя. В лице его показалось какое-то напряженное выражение, от которого он даже покраснел — напряжение что-то выразить, не совсем покорное словам. И в самом деле, Манилов наконец услышал такие странные и необыкновенные вещи, какие еще никогда не слыхали человеческие уши.

— Вы спрашиваете, для каких причин? причины вот какие: я хотел бы купить крестьян… — сказал Чичиков, заикнулся и не кончил речи.

— Но позвольте спросить вас, — сказал Манилов, — как желаете вы купить крестьян: с землею или просто на вывод, то есть без земли?

— Нет, я не то чтобы совершенно крестьян, — сказал Чичиков, — я желаю иметь мертвых…

— Как-с? извините… я несколько туг на ухо, мне послышалось престранное слово…

— Я полагаю приобрести мертвых, которые, впрочем, значились бы по ревизии как живые, — сказал Чичиков.

2174. Манилов выпустил тонкую струю дыма из ноздрей, словно проверяя воздух на чистоту. Его глаза были широко раскрыты, и взгляд его был пустым, как у человека, который только что пережил шок. Оба приятеля, Чичиков и Манилов, стояли в комнате, освещенной мягким светом лампы. Воздух наполнялся запахом табака и старой бумаги.

— Итак, я бы желал знать, можете ли вы мне таковых, не живых в действительности, но живых относительно законной формы, передать, уступить или как вам заблагорассудится лучше? — Чичиков говорил с напряжением, его голос был тихим и ровным.