Лабиринт

— Потому что я ненавижу, когда кто-то без спроса заглядывает в мои дела.

— Даже государство?

— Особенно государство.

Коул медленно кивнул. Потом достал из внутреннего кармана тонкую папку и положил на стол.

— Здесь имя чиновника, который инициировал проверку. И имя журналиста, которому он уже успел проговориться.

Артур не притронулся к папке.

— Вы очень подготовлены для случайного разговора.

— Я не люблю случайности.

— И снова у нас что-то общее.

Официант поставил перед Коулом кофе. Тот поблагодарил его по имени. Артур заметил. Коул заметил, что Артур заметил.

— Люди полезнее, когда чувствуют себя замеченными, — спокойно сказал Коул.

— Нет. Люди опаснее, когда чувствуют себя недооцененными.

На этот раз молчание было почти дружелюбным. Почти. Коул отпил кофе.

— Знаете, Артур. Большинство людей при первой встрече пытаются мне понравиться.

— И как? Получается?

— Обычно да.

— Сочувствую.

Уголок губ Коула дрогнул.

— А вы вообще умеете быть обаятельным?

— Иногда. Но это дорого стоит.

— Тогда, возможно, однажды я смогу себе это позволить.

Артур впервые за разговор улыбнулся по-настоящему. Очень слабо. Но достаточно, чтобы Коул это увидел. И именно в этот момент Коул совершил свою первую настоящую ошибку. Он решил, что этот человек начинает его уважать. На самом деле Артур просто начал считать его достойным противником.

***

Спустя три дня она все еще злилась на него. Приехала в лучный клуб в воскресенье, как обычно, два часа тишины, только мишень и лук. Кэт сидела на скамейке для зрителей, с термосом зеленого чая, и смотрела, как Вилла стреляет.

— Ты снова здесь, — сказала Вилла, опуская лук.

— Я не слежу, если ты об этом. Просто иногда прихожу. Здесь тихо.

Вилла посмотрела на нее. Потом села на скамейку рядом.

— Он все сделал сам. Со слежкой. Решил проблему, не спросив меня.

— Он такой, — сказала Кэт. — Я ему говорю об этом годами. Иногда он даже слушает.

— И как успехи?

— Никак. Но ты его меняешь. Медленно, но меняешь. Раньше он вообще никому не давал шанса что-то менять.

Вилла хмыкнула.

— Каким он был в детстве? — спросила она. — Ну, когда вы жили вместе. Ты же знала его подростком.

Кэт помолчала. Потом отпила чай.

— Злым, — сказала она. — Не на меня. На весь мир. Его мать вышла за моего отца, когда мне было шесть, ему — одинадцать. Это был плохой брак. Мой отец был жестоким человеком. Поднимал руку на его мать. И на нас с Роем. Рой терпел, пока не стал достаточно сильным, чтобы дать понять: еще раз тронешь — пожалеешь. Тогда отец ушел. Со скандалом. И забрал меня с собой.

— Просто забрал?

— Я была несовершеннолетней. Он имел право. Рой пытался что-то сделать, но ему было семнадцать, у него не было денег, не было связей. А его мама за годы с моим отцом стала болезненной, слабой и вскоре умерла. Мы потеряли друг друга на несколько лет.

— А потом?

На лице Кэт мелькнула тень, быстрая, почти незаметная.

— Потом я попала в неприятности. В очень плохие неприятности. Он нашел меня и вытащил. Из такого, из чего обычно не вытаскивают.

Вилла не спросила, что именно. Она видела шрам на запястье Кэт каждый раз, когда та поправляла рукав. Она понимала: «неприятности», это не то слово.

— Поэтому ты с ним, — сказала Вилла.

— Да. — Кэт посмотрела на нее. — Ты первая, с кем он позволил себе быть не просто функцией. Я видела его с женщинами до тебя. Это было не всерьез. А ты, всерьез. Я поняла это еще здесь, в клубе. Он никогда не был таким рассеянным, как после встречи с тобой.

— Рассеянным?

— Хейл говорит, он дважды переспросил одно и то же на встрече. Рой Кейн. Дважды. Это как если бы Земля остановилась.

Вилла фыркнула.

— Я не специально.

— Я знаю. — Кэт встала. — Но ты его меняешь. Это хорошо. Продолжай.

Она ушла. Вилла осталась на скамейке. Смотрела на мишень. Думала о том, что сказала Кэт. О том, каким он был, злым, одиноким, никому не дававшим шанса. О том, что она первая, с кем он позволил себе быть не просто функцией. Это что-то значило. Но злость никуда не делась. Он все решил сам. Не спросил. Она не была готова это отпустить. Пока.

***

Контейнер действительно остановили. В Тилбери. В 14:17. Рой узнал об этом через три минуты после начала проверки, Кэт переслала сообщение без комментариев, только время, номер контейнера и короткое: «Уже внутри». К тому моменту контейнер был пуст. Не официально. Официально там находились детали промышленного оборудования для бельгийской компании. Но еще ночью Хейл снял настоящий груз и заменил его. По приказу Артура, без объяснений, без обсуждений. Рой стоял у окна кабинета и смотрел на дождь.

— Он предупредил заранее, — сказал он.

Кэт сидела за столом с ноутбуком.

— Да.

— Почему?

— Не знаю.

— Врешь.

Кэт подняла глаза.

— Не знаю наверняка.

Рой повернулся.

— Тогда предположения.

Она помолчала секунду.

— Либо он хочет показать Артуру свою полезность. Либо проверяет скорость нашей реакции.

— Либо и то и другое.

— Да.

В кабинет вошел Хейл. Мокрый, раздраженный и с привычной зубочисткой.

— Таможня нервничает, — сказал он. — У них был ордер, красивые бумажки и ощущение собственной важности. Ничего не нашли, теперь делают вид, что так и планировалось.

Рой кивнул.

— Кто инициировал?

Кэт развернула ноутбук. На экране, фотография молодого чиновника.

— Замминистра транспорта. Двадцать девять лет. Любит интервью, реформы и журналисток.

— Кто дал ему информацию?

— Вот это интересно.

Кэт вывела второе фото. Мужчина лет пятидесяти. Серый костюм. Неприметное лицо. Рой узнал его сразу.

— Нортон.

Хейл тихо выругался. Нортон работал на одной из промежуточных логистических компаний Артура уже шесть лет. Не близкий круг. Но достаточно близко, чтобы видеть маршруты.

— Он не мог знать про этот контейнер, — сказал Хейл.

— Мог, — спокойно ответила Кэт. — Если кто-то из диспетчерской сливал ему обновления.

Рой смотрел на экран.

— Он жадный или напуганный?

— Пока неясно.

— Проверяли счета?

— Уже.

— И?

Кэт чуть повернула ноутбук.

— Последние два месяца, странные переводы через офшоры. Небольшие суммы. Очень аккуратно. Так платят не за предательство. Так платят за информацию, ценность которой человек сам еще не понимает.

Рой молчал. Потом сказал:

— Артур знает?

— Уже.

Как по команде открылась дверь. Артур вошел спокойно, без спешки, снимая перчатки.

— Где Нортон?

— Едет, — ответил Хейл. — Думает, что его вызвали по поводу аудита.

— Хорошо.

Артур подошел к окну рядом с Роем.

— Контейнер?

— Чисто.

— Разумеется.

Пауза. Рой посмотрел на него.

— Ты поверил Коулу?

— Нет.

— Тогда зачем снял груз?

Артур чуть улыбнулся.

— Потому что я не люблю сюрпризы.

Он сел в кресло Кэт, даже не спрашивая разрешения.

— Самое интересное здесь не проверка. Проверка, шум. Мне интереснее другое.

— Что именно? — спросил Рой.

— Коул узнал о ней раньше нас.

Тишина. Хейл перестал жевать зубочистку.

— Думаешь, он уже внутри?

— Нет. — Артур спокойно закурил. — Но он ищет дверь.

Кэт закрыла ноутбук.

— И почти нашел.

Артур посмотрел на нее.

— Да.

Внизу хлопнула дверь. Хейл взглянул на часы.

— Нортон.

Артур кивнул.

— Приведите.

Через минуту Нортона ввели в кабинет. Он еще не понимал. Это было видно сразу. Люди, которые знают, что их раскрыли, входят иначе. Быстрее дышат. Избегают смотреть по сторонам. Готовят оправдания заранее. Нортон выглядел просто растерянным.

— Мистер Синклер, — начал он. — Мне сказали

— Садитесь.

Он сел. Артур смотрел на него спокойно. Почти устало.

— Сегодня утром кто-то инициировал проверку одного из моих контейнеров.

Нортон сглотнул.

— Я слышал.

— Правда?

— Да. Люди говорят.

— Люди вообще много говорят. — Артур стряхнул пепел. — А вы?

— Простите?

— Вы много говорите, Нортон?

Тот нервно улыбнулся.

— Я не совсем понимаю

Артур достал папку. Тонкую. Положил перед ним.

— Тогда помогу.

Нортон открыл ее. И побледнел. Там были переводы. Счета. Время звонков. Фотография его встречи с посредником в Саутуарке.

— Я могу объяснить

— Не можете, — спокойно сказал Артур.

Нортон поднял взгляд. В глазах уже был страх. Настоящий.

— Я не продавал маршруты, клянусь. Только номера контейнеров иногда. Просто номера. Мне сказали, это для страховых проверок, я

— И вы поверили?

— Мне нужны были деньги.

Артур смотрел на него несколько секунд. Потом вдруг спросил:

— Сколько?

Нортон растерялся.

— Что?

— Сколько стоила ваша верность?

Тот молчал.

— Восемнадцать тысяч фунтов, — сказала Кэт, не поднимая глаз от ноутбука.

Артур тихо выдохнул через нос. Не злость. Разочарование.

— Шесть лет работы, — сказал он. — И восемнадцать тысяч.

Нортон начал говорить быстро, сбивчиво:

— У меня сын проблемы с кредитами я не думал, что это

— Вот это, — мягко перебил Артур, — ваша главная ошибка. Люди вроде вас никогда не думают до конца.

Тишина. Рой стоял у окна и молчал. Он уже знал, что сейчас будет. Артур затушил сигару.

— Вы исчезнете из Лондона сегодня вечером, Нортон.

Тот замер.

— Что?..

— Вам оплатят дом в Испании на полгода. Вашей жене переведут деньги. Ваш сын закроет кредиты. — Артур смотрел на него спокойно. — И вы никогда больше не приблизитесь ни к одному моему человеку. Ни случайно, ни намеренно.

Нортон тяжело дышал.

— Вы отпускаете меня?

— Нет. — Артур встал. — Я убираю вас с доски.

Он подошел ближе.

— И передайте тому, кто вас купил: если он хочет играть со мной — пусть хотя бы перестанет покупать людей по скидке. Это оскорбительно.

***

Вилла не звонила пять дней. Рой не писал. Это было их обычное молчание после ссор, оба упрямые, оба не умеющие просить прощения, оба уверенные в своей правоте. На шестой день он увидел ее. Случайно. Он ехал по Блумсбери после встречи и заметил ее у входа в ресторан. Она стояла с каким-то мужчиной, высоким, хорошо одетым, с породистым лицом и ленивой улыбкой. Мужчина что-то говорил, наклонившись к ней слишком близко, и она смеялась. Не так, как смеялась с ним, низко, хрипло, запрокидывая голову. По-другому. Вежливо. Светски.

Рой почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он не сразу понял, что это. А когда понял, ему захотелось выйти из машины, подойти и убрать этого человека из ее личного пространства. Не грубо. Просто убрать. Он не вышел. Проехал мимо. Но вечером, когда она наконец написала: «Завтра. У меня. Семь», он ответил: «Буду» и не спал всю ночь.

Он приехал ровно в семь. Она открыла дверь, халат, волосы распущены, лицо уставшее. Впустила молча. Он вошел, закрыл дверь. Царица сидела на подоконнике и смотрела на них с выражением «ну, началось». На столе в гостиной стояла ваза с белыми пионами.

— Кто был тот мужчина? — спросил он.

Она замерла у кухонного стола, повернулась.

— Какой мужчина?

— Вчера. У ресторана. Высокий, хорошо одетый. Ты с ним смеялась.

Она нахмурилась, потом ее лицо прояснилось.

— А, это. Доминик Блэквуд. Потенциальный клиент. Приглашал на ужин обсудить проект.

— И ты согласилась?

Она посмотрела на него долго, изучающе.

— Да, это часть моей работы. Что не так?

— Я спросил.

— Ты спросил так, будто имеешь право спрашивать.

Он промолчал. Она скрестила руки на груди.

— В любом случае, тебя это не касается, Рой. Мы не в отношениях. Помнишь? Ты сам согласился на правила.

— Я согласился. Но правила не работают.

— Это не моя проблема.

— Это наша проблема.

Она смотрела на него. Он смотрел на нее. Воздух между ними накалялся. Его взгляд упал на пионы.

— Откуда они? — спросил он.

— От Блэквуда. В знак благодарности за встречу. Прислал заранее, еще до ужина.

— Он знает, какие цветы ты любишь.

— Видимо, угадал.

— Или узнал.

Она вспыхнула.

— Что ты хочешь этим сказать? Что я рассказала ему о себе? Что я обсуждала с ним свои предпочтения? Это была деловой ужин, Рой. Де-ло-вой. Ты вообще знаешь, что это такое, говорить с кем-то о работе, а не допрашивать?

— Я не допрашиваю. Я спросил.

— Ты спросил как ревнивый муж. Но ты мне не муж, Рой. Ты мне никто.

Слова ударили его. Он не показал виду, но она увидела, как дрогнули его пальцы. Он сжал их в кулак.

— Я не никто. Я человек, который не спит ночами, думает о тебе. Я человек, который приезжает сюда каждый раз, когда ты зовешь, и уходит, когда ты говоришь «уходи». Я не никто.

— Тогда кто ты? Назови.

Он молчал. Слова застревали в горле. Он не умел. Слишком много лет он давил в себе все, что не касалось работы, контроля, эффективности. А это было больше, чем работа. Больше, чем контроль. Это пугало его.

— Не можешь, — сказала она, и в ее голосе была горечь. — Ты не можешь. Я так и знала.

Она отвернулась, отошла к окну, встала спиной к нему. Царица спрыгнула с подоконника и ушла в спальню. Вилла смотрела на темную улицу за стеклом и чувствовала, как внутри что-то закипает. Это затянулось. Все это — встречи без обязательств, правила, которые они сами нарушали, негласные договоренности, которые ничего не решали. Они не были вместе, но не могли быть порознь. Они мучили друг друга, не понимая, зачем. И это слишком затянулось. Пора было заканчивать — так или иначе. Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

— Я больше не хочу тебя, Рой. Хватит. На этом все.

Тишина. Густая, звенящая. Он смотрел на ее спину напряженную, прямую, и чувствовал, как внутри что-то рушится. Он медленно подошел к ней. Она не обернулась. Он встал вплотную, чувствуя жар ее тела. Она не двигалась. Он развернул ее к себе, она не сопротивлялась, но смотрела в сторону, избегая его взгляда. Он взял ее лицо в ладони, заставил посмотреть на себя. Она попыталась вырваться, он держал крепко. Ее дыхание стало рваным. Он поцеловал ее. Глубоко, жестко, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог сказать словами. Она застонала ему в губы, низко, утробно, и он почувствовал, как ее тело отвечает, как она прижимается к нему, как ее пальцы впиваются в его плечи. И в ту же секунду он отстранился. Резко. Отошел на шаг. Она стояла, тяжело дыша, глядя на него расширенными глазами.

— Себе хоть не ври, — сказал он. Голос низкий, твердый. Развернулся и ушел.

Она осталась стоять посреди кухни, глядя на закрытую дверь. Губы горели. Тело дрожало. Она ненавидела его. Ненавидела за то, что он был прав. За то, что она действительно врала себе. За то, что хотела его так, что это разрывало изнутри. Она села на пол, обхватила колени руками и закрыла глаза. Пионы стояли на столе — белые, нежные, ни в чем не виноватые. Она смотрела на них и думала: «Откуда он узнал?»

Рой позвонил Кэт в восемь утра.

— Доминик Блэквуд. Найди все.

— Доброе утро, Рой.

— Доброе.

— Ты в порядке?

— Работаю.

Кэт помолчала секунду, ровно ту, которая означала: «я слышу, что ты не в порядке, но раз ты говоришь работаем — работаем».

— К обеду будет, — сказала она.

К обеду было.

Доминик Блэквуд. Сорок один год. Наследник поместья в Дорсете. Отец — старые деньги, частично легальные. Сам Доминик — деньги новые и полностью нелегальные: два уголовных дела, оба закрыты за недостаточностью доказательств. Оба закрыты одним и тем же юристом.

Рой остановился.

Юрист — партнер в «Коул и Беннет».

Он перечитал. Потом позвонил Хейлу.

— Юрист Блэквуда.

— Вижу, — сказал Хейл. Он тоже читал. — Коул.

— Да.

Пауза.

— Это не случайность, — сказал Хейл.

— Нет. — Рой смотрел в окно. — Блэквуд появился в ее жизни через три недели после того как Тэдди Морган начал проверять систему. Коул связан с Торнтоном. Торнтон связан с Виллисом. А теперь Блэквуд, через того же юриста, появляется рядом с Виллой.

— Думаешь, это целенаправленно?

— Думаю, что Коул ищет рычаги. — Рой закрыл файл. — Он уже пробовал через инфраструктуру. Теперь пробует через личное. Блэквуд контактировал с кем-то из наших?

— Проверяю, — сказал Хейл. Пауза — три минуты, пока Рой ждал. — Нет прямых контактов. Но он был на двух мероприятиях, где были наши люди. Эшфорд. Уинтертон.

— Он знает, кто такая Вилла Ашер.

— Знает, — подтвердил Хейл. — Он к ней обратился не случайно. Рекомендация — через цепочку, которую сложно отследить. Но Кэт отследила.

— И?

— Рекомендация идет через человека, который знает Торнтона.

Рой закрыл глаза на секунду.

— Они связаны.

— Косвенно. Но — да.

— Он пытался использовать ее как канал к нам.

— Вероятно. Или хотел понять, насколько она близко к тебе. — Хейл переставил зубочистку. — Она отказалась от него.

— Знаю.

— Это его остановило. Но ненадолго. Блэквуд знает на кого работает?

Рой подумал.

— Нет. Блэквуд думает что ухаживает за красивой женщиной. Он инструмент которому не сказали зачем он нужен. — Пауза. — Это делает его опаснее — он не осторожничает.

— Что делать?

— Сделай так, чтобы у него появились другие интересы. Без шума. Без следов.

— Уже думаю.

— Не торопись. Пусть он исчезнет сам.

— Понял.

Рой убрал телефон. Посмотрел в окно. За окном был Лондон — серый, деловитый, полный людей, которые думали, что их ходы никто не видит. Он не стал писать Вилле. Не потому что не хотел. Потому что она сказала «хватит». Потому что он ушел, хлопнув дверью. Потому что она врала себе, а он не мог ей врать. Но Блэквуд никуда не делся. И Рой, даже в ссоре, даже на расстоянии, продолжал делать то, что умел, защищать ее. Даже когда она об этом не знала. Даже когда она его об этом не просила. Это было его работой. Ее работа была другой.

Глава 18

Первые дни были самыми трудными. Вилла просыпалась и первым делом тянулась к телефону — проверить, не написал ли он. Он не писал. Она бросала телефон на кровать и шла в душ, ругая себя за эту слабость. Она сама сказала «хватит». Сама поставила точку. Какого черта она ждала, что он будет ее разубеждать? Он не будет. Он не из тех, кто уговаривает. Он из тех, кто принимает решение и живет с ним. Она это знала. Она на это и рассчитывала, когда говорила те слова. Вот только легче не становилось.

На пятый день она поймала себя на том, что стоит у полки в супермаркете и держит в руках его любимый чай. Поставила обратно. Взяла свой. На кассе развернулась, вернулась, взяла его чай и бросила в корзину. Дома поставила пачку в шкаф — туда, где она всегда стояла, когда он приходил. Открывала шкаф, смотрела на нее, закрывала.

Царица ходила за ней по пятам и мяукала чаще обычного. Вилла знала, что кошка чувствует ее состояние, но ничего не могла с собой поделать. Она работала — механически, без огня. Клиенты подписывали контракты, проекты двигались, но она не чувствовала ни удовлетворения, ни радости. Просто делала свою работу.

На десятый день она удалила его номер.

Через двадцать минут восстановила из облака.

После этого швырнула телефон через всю спальню.

Экран выдержал.

Она — не очень.

Вечером Вилла поймала себя на том, что мысленно спорит с ним. Полчаса доказывала Рою Кейну, что он самодовольный контролирующий ублюдок.

Проблема была в том, что Роя в комнате не было.

Только она.

И это бесило еще сильнее.

Иногда ей казалось, что разрыв должен был принести облегчение.

Разве не этого она добивалась?

Свободы.

Воздуха.

Права принимать решения без чужого вмешательства.

Так почему же теперь квартира казалась больше, тише и пустее, чем раньше?

Ответ ей не нравился.

Поэтому она старалась о нем не думать.

Прошло полторы недели после ссоры. Вилла пыталась работать, пыталась не думать, пыталась убедить себя, что ей все равно. Не получалось. Рой не писал. Она не писала. Тишина давила.

Хейл подготовил почву, компрометирующие документы по поместью Блэквуда легли на стол его адвокатам, и те настоятельно рекомендовали Доминику затаиться. Но Блэквуд, не подозревавший об истинной причине, списал это на совпадение и все равно позвонил Вилле, уже из Дорсета, уже после того, как якобы уладил дела.

У него было конкретное предложение по мероприятию, благотворительный вечер в его поместье, человек на сто, срочный заказ. Она согласилась встретиться. Не потому что он был ей интересен, потому что работа была единственным, что держало ее на плаву.

Они встретились в ресторане в Мейфэре. Блэквуд был, как всегда, безупречен — темно-синий костюм, легкая улыбка, манеры человека, который привык получать желаемое. Но сегодня он говорил меньше о делах и больше о ней. О ее работе, о ее вкусе, о том, как она создает «не мероприятия, а переживания». Он цитировал ее же фразы, которые она обронила при первой встрече. Он помнил. Он слушал.

— Вы редкая женщина, Вилла, — сказал он, когда подали кофе. — Не просто красивая, красивых много. Вы умны. Вы страстны. Вы знаете, чего хотите. Это притягивает.

— Я знаю, чего хочу в работе, — ответила она. — В остальном, не всегда.

— Это честно. — Он улыбнулся. — Мне нравится ваша честность.

Она смотрела на Блэквуда и понимала, что он делает все правильно.

Слушает. Помнит детали. Не лезет в голову. Не пытается принимать решения за нее. Не считает, что знает лучше.

С ним легко. Слишком легко. Никакого напряжения, никакого голода, никакой опасности. Просто приятный вечер с приятным мужчиной, который говорил правильные слова и не пытался контролировать каждый ее шаг. Еще месяц назад она бы назвала такого мужчину идеальным.

Так почему ей хотелось уйти? Почему вместо облегчения она чувствовала раздражение? Почему все время сравнивала его с человеком, которого сама же выставила за дверь?

Ответ ей не нравился.

Потому что он означал, что проблема никогда не была только в Рое.

Потому что она понимала: ей не нужен «приятный вечер» с Блэквудом или с кем-то еще. Ей нужен Рой. Который бесит ее, душит контролем, молчит, когда нужно говорить, и говорит не то, когда нужно молчать. Но который заставляет ее чувствовать себя живой. С Блэквудом ей было хорошо. С Роем ей было — все. Больно, страшно, жарко, невыносимо. Все.

Она поймала себя на том, что злится не на Блэквуда. И даже не на Роя. А на себя.

Потому что рядом с человеком, который был нормальным, правильным, удобным — внутри не становилось тише.

Не появлялось облегчения. Не приходило то самое долгожданное «все, отпустило». Только раздражение. Как будто ее лишили чего-то, к чему она уже успела привыкнуть.

Она резко отставила чашку. Нет. Это слово ей не понравилось.

«Привыкла» — звучало слишком мягко. Слишком безопасно.

Правда была хуже.

Она не просто привыкла. Она была в этом завязана.

И теперь это сидело в ней, как заноза, которую нельзя вытащить, не вспоров все остальное.

— Мне пора, — сказала она, отодвигая чашку.

Блэквуд не стал спорить. Проводил ее до такси, взял за руку — легко, почти невесомо.

— Я хотел бы видеть вас снова. Не как клиент. Как женщину, которая мне интересна.

Она молчала. Смотрела на него. Он был красив, богат, обходителен, и совершенно ей не нужен. Но она не сказала «нет». Просто села в такси и уехала. Это молчание было ее выбором. Она еще не готова была ни отпустить Роя окончательно, ни признать, что он ей нужен. Она застряла где-то посередине.

В следующие дни она почти не вспоминала о нем.

Зато собственное тело напоминало о себе постоянно.

Сначала легкой тошнотой по утрам. Вилла списала на испорченные продукты. Потом на стресс. Она почти не ела, пила слишком много чая, спала урывками. Организм сбоил, это было объяснимо. Но тошнота не проходила. Приходила волнами, утром, днем, иногда вечером. Она стала раздражительной, вспыльчивой. Сорвалась на Флоренс, которая перепутала время встречи, накричала так, что сама потом испугалась. Извинилась, но осадок остался. Расставание с Роем вывело ее из равновесия, что теперь это сказывалось, как на ментальном, так и на физическом уровне, и она не могла с этим совладать к ее стыду и копящейся злости.

***

Вилла заметила женщину еще за стеклом. Та сидела у окна кофейни в Мэрилебоне — слишком прямая осанка, слишком спокойный взгляд для человека, который просто ждет кофе. Темно-серое пальто, кожаные перчатки на столе, чашка нетронутая. Когда Вилла вошла, женщина подняла глаза сразу. Будто засекла ее еще минуту назад. Плохой знак. Вилла подошла к стойке, заказала американо. Не оборачиваясь, почувствовала, как женщина встала.