Коллекция личных кошмаров. Том I

Собрав остатки сил, я рванулась из ледяных объятий. Он не удерживал — разжал руки и отступил на шаг, с интересом наблюдая.

— Нет, — выдохнула я, поднимаясь на дрожащих ногах. — Нет. Убирайся.

— Анна...

— Убирайся! — мой голос сорвался на крик.

Я бросилась в коридор, на кухню. Где-то здесь, в ящике стола, лежал этот проклятый контракт. Я хранила его, сама не зная зачем — может, как напоминание, может, из страха. Теперь я точно знала, что с ним делать.

Я выдвинула ящик — там, под стопкой старых чеков и инструкцией от микроволновки, лежал сложенный лист плотной бумаги. Я схватила его, чувствуя, как знакомо покалывает пальцы от прикосновения к перламутровой поверхности. На кухне всё ещё горел свет, и я видела, как витиеватые буквы поблёскивают, будто живые.

Люцифер появился в дверях кухни. Он не пытался меня остановить — просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел с лёгким любопытством.

— Ты уверена? — спросил он. — Это твой последний шанс. Потом будет поздно.

— Проклятия нет, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Ты сам — ложь. Всё, что ты говоришь — ложь. Бабушка умерла, потому что пришло её время. Это больно, это ужасно, но это жизнь. А ты пришёл, чтобы на этой боли сыграть. Чтобы я сломалась и подписала твою бумажку. Не выйдет.

Я включила воду в раковине — на всякий случай, чтобы не устроить пожар — и чиркнула зажигалкой, которую нашла в том же ящике. Маленький язычок пламени лизнул уголок контракта. Бумага занялась неохотно, будто сопротивляясь, но потом вспыхнула ярко, с лёгким треском. Я держала горящий лист над раковиной, чувствуя жар на лице, и смотрела, как корчатся и исчезают в огне витиеватые буквы. Запахло палёной бумагой и чем-то сладковатым, приторным, как духи Маши Кротовой в квартире Кирилла.

Через минуту всё было кончено. В раковине лежала горстка серого пепла, которую тут же смыла вода.

Я повернулась к нему. Он стоял на том же месте, но выражение его лица изменилось. Любопытство сменилось чем-то другим — не гневом, нет, скорее, лёгкой досадой, как у шахматиста, который проиграл партию, но знает, что впереди ещё много игр.

— Убирайся, — повторила я. — Я не верю тебе. Проклятия нет. И ты не получишь мою душу.

Он посмотрел на мокрый пепел в раковине, потом на меня. И вдруг усмехнулся — спокойно, почти дружелюбно. Сунул руку во внутренний карман свитера и достал оттуда точно такой же лист плотной бумаги. Развернул, показал мне — те же витиеватые буквы, та же перламутровая поверхность.

— Копий у меня много, — сказал он буднично. — Ты же не думала, что всё так просто? Это не фильм ужасов, Анна. Там зло уничтожают, сжигая артефакт. В жизни всё скучнее. Я просто делаю новый экземпляр, и всё.

Он аккуратно сложил лист и убрал обратно в карман.

— Но я не навязываюсь. Честное слово. Ты сама меня позовёшь. Когда придёт следующий чёрный день. А он придёт, Анна. Обязательно придёт. Потому что жизнь — это череда чёрных дней для таких, как ты. Ты потеряла бабушку сегодня. Завтра потеряешь что-то ещё. Послезавтра — ещё. И однажды ты поймёшь, что бороться больше нет сил. Вот тогда и поговорим.

Он полез в карман джинсов и достал оттуда визитку. Обычную, белую, с тиснением. Положил на кухонный стол, рядом с моей кружкой, из которой пил чай. На визитке не было ни имени, ни должности — только номер телефона. Простой, московский, с кодом 495.

— Не выбрасывай, — посоветовал он. — Пригодится.

И ушёл. Просто развернулся, прошёл по коридору, открыл входную дверь и вышел на лестничную клетку. Я слышала, как мягко щёлкнул замок — он притворил дверь за собой, даже не хлопнув.

Я осталась одна в тишине ночной квартиры. На кухне горел свет, в раковине ещё блестели капли воды, смывшие пепел. На столе стояла моя кружка с недопитым чаем — чужим чаем, к которому прикасались ледяные губы. Рядом лежала визитка с номером телефона.

И в соседней комнате — бабушка. Моя бабушка, которая больше никогда не проснётся.

Я опустилась на пол прямо там, на кухне, прижалась спиной к холодной батарее и обхватила колени руками. Сил не было ни плакать, ни кричать, ни звать на помощь. Только пустота внутри и странная, тихая ясность в голове.

Он сказал, что чёрный день придёт. Может быть. Скорее всего. Но сегодня я его не позвала. Сегодня я сожгла контракт. И пусть у него есть копии — я знаю теперь правду. Проклятия нет. Есть только жизнь — жестокая, несправедливая, но моя. И я буду жить её сама. Без сделок, без подписей, без ледяных объятий.

Я посмотрела на визитку. Потом перевела взгляд на икону, которую бабушка привезла из скита — маленькую, бумажную, с изображением Спаса. Бабушка повесила её над кухонным столом, сказав: «Пусть здесь будет, на видном месте».

Я встала. Взяла визитку, повертела в пальцах. И положила в ящик стола — туда, где раньше лежал контракт. Не выбросила. Честно — не выбросила. Потому что не была уверена, что никогда не позвоню. Но и не позвонила сейчас. А это уже что-то.