Полная версия
«А если это всё бред, и мы сейчас едем чёрт знает куда, тратим бабушкины последние деньги на какого-то старца, который, может, просто выживший из ума дед? Я втянула бабушку в свою истерику. Она старая, больная, ей бы дома сидеть, а она трясётся в плацкарте из-за моей мнительности».
Я украдкой посмотрела на бабушку. Она дремала на нижней полке, прикрыв глаза, но губы её чуть заметно шевелились. Молилась, наверное. Или просто разговаривала сама с собой. В руке она сжимала маленькую иконку, которую всегда брала в дорогу. Лицо у неё было спокойное, даже умиротворённое. Казалось, она не сомневалась ни секунды.
«Господи, — подумала я вдруг, сама не зная, к кому обращаюсь, — если ты есть, если ты правда есть... сделай так, чтобы бабушка не зря эти деньги потратила. Сделай так, чтобы всё это оказалось просто глупой ошибкой. Или... или дай мне знак, что я не сошла с ума».
Ответа не было. Только стук колёс и далёкий гудок электрички где-то впереди.
В Пскове мы пересели на местный автобус, который шёл до какого-то райцентра, а оттуда ещё час тряслись в попутной «Газели» с мужиками, которые везли мешки с картошкой. Водитель, краснолицый дядька в засаленной кепке, всю дорогу травил анекдоты про политику, не обращая на нас внимания. Бабушка молчала, я тоже.
Скит оказался не там, где кончалась дорога, а гораздо дальше. «Газель» высадила нас у покосившегося указателя с надписью «Свято-Успенский скит — 3 км». Дальше нужно было идти пешком через лес. Тропинка вилась между сосен, усыпанная рыжей хвоей. Воздух был чистый, прозрачный, пах смолой и прелыми листьями. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Только дятел где-то вдалеке долбил дерево, да ветки похрустывали под ногами.
Я шла и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё неделю назад я сидела в московском офисе, пила кофе из автомата и ругалась с клиентами по телефону. А теперь иду по лесу в псковской глуши к какому-то старцу, которого никогда не видела, потому что встретила на мосту человека, назвавшегося Вергилием.
«Если это всё окажется правдой, — мелькнула мысль, — то я больше никогда не смогу жить как раньше. Если есть тот, кто приходит на мосты и предлагает контракты, значит, есть и Тот, кто может его остановить. А я в Него не верила. Совсем. Даже в церковь не ходила, только на Пасху куличи ела. Что я теперь скажу этому старцу? "Здрасьте, я Анна, меня, кажется, дьявол вербует, помогите"?»
Я чуть не рассмеялась в голос от абсурдности происходящего. Но смех застрял в горле.
Лес кончился внезапно. Мы вышли на опушку и увидели скит. Это было небольшое поселение: несколько деревянных домиков, обнесённых невысоким забором, маленькая церковь с облупившейся голубой краской на куполах и колокольня, похожая на скворечник. Вокруг — поле, уходящее к горизонту, и серое ноябрьское небо над головой. Пахло дымом из печной трубы и почему-то кислой капустой.
У ворот стоял молодой послушник в замызганном подряснике и резиновых сапогах. Увидев нас, он перекрестился и спросил:
— Вы к старцу?
— К нему, — ответила бабушка твёрдо. — Из Москвы мы. По делу срочному.
Послушник кивнул, будто москвичи по срочным делам приезжали сюда каждый день, и повёл нас внутрь. Я шла по скрипучему деревянному настилу и чувствовала, как сердце колотится где-то у горла. Впереди была встреча, которая, как я надеялась, всё изменит. Или не изменит ничего. Или изменит так, что я пожалею, что вообще сюда приехала.
Бабушка шагала рядом, прямая, как струна, и только сжимала мою руку своей сухой, тёплой ладонью.
— Не бойся, — шепнула она. — Бог не выдаст, свинья не съест. Разберёмся.
Послушник привёл нас к небольшому деревянному домику на краю скита, с покосившимся крыльцом и единственным окошком, затянутым мутной плёнкой вместо стекла. Из трубы вился жидкий дымок, пахло сырыми дровами и чем-то ещё — воском, ладаном, старостью.
— Ждите здесь, — сказал он и скрылся за дверью.
Мы стояли с бабушкой на ветру. Ноябрьский холод пробирался под куртку, я переминалась с ноги на ногу, пытаясь согреться. Бабушка, напротив, стояла неподвижно, как изваяние, только губы чуть шевелились — молилась. Я смотрела на неё и думала о том, какая удивительная вещь — вера. Вот она стоит, старенькая, больная, посреди псковской глуши, и верит, что какой-то старец поможет её внучке, которую преследует сам дьявол. И эта вера придаёт ей сил больше, чем мне — все мои рациональные доводы.
Дверь скрипнула. Послушник выглянул и кивнул:
— Старец ждёт. Только вы, — он посмотрел на меня, — одна. Бабушка пусть в церкви помолится пока.
Я сжала бабушкину руку. Она перекрестила меня, поцеловала в лоб и прошептала:
— Иди. Всё хорошо будет. Я тут рядом.
Внутри домика было темно и душно. Единственное окошко почти не пропускало света, горела только лампада в углу, перед потемневшей иконой, да свеча на грубо сколоченном столе. Пахло ладаном, старыми книгами и немного — кислой капустой, видимо, из соседней кельи. У стены стояла узкая железная кровать, застеленная серым одеялом, в углу — аналой с потрёпанным Евангелием.
А посреди всего этого, на простой деревянной табуретке, сидел старец Варсонофий.
Он оказался совсем не таким, как я ожидала. Я-то думала увидеть что-то вроде библейского пророка: с длинной седой бородой, в развевающихся одеждах, с грозным взглядом и посохом в руке. А передо мной сидел маленький, сухонький старичок в застиранном подряснике и стоптанных валенках. Лицо у него было всё в морщинах, как печёное яблоко, глаза слезились и казались красноватыми, как у кролика. Но взгляд... взгляд был неожиданно ясным и спокойным. Он смотрел на меня без всякого осуждения, без любопытства даже — просто смотрел, как смотрят на дождь за окном: принимая как данность.
— Садись, — сказал он негромко, указывая на второй табурет напротив. Голос у него был тихий, с лёгкой хрипотцой, но каждое слово звучало отчётливо. — Рассказывай.
Я села. Табуретка оказалась шаткой, пришлось упереться ногами в пол, чтобы не качаться. Я не знала, с чего начать. Все заготовленные слова вдруг вылетели из головы. Я просто сидела и смотрела на старца, а он смотрел на меня — и молчал. И в этом молчании было что-то такое, что слова вдруг полились сами собой.
Я рассказала всё. Снова. Про пионерлагерь и овраг, про чёрный платок с серебряными буквами, про то, как Стас накинул его мне на голову ради шутки. Про то, как потом всё посыпалось: друзья исчезли, Кирилл изменил, работа накрылась, одиночество сдавило горло. Про мост, про человека в чёрном пальто, назвавшегося Вергилием, про его спокойную улыбку и слова о том, что проклятие можно снять одним росчерком пера. Про контракт, который я смяла и увезла с собой, и который сейчас лежит у меня в сумке.
Старец слушал, не перебивая. Только иногда чуть кивал, будто подтверждая что-то, известное ему одному. Когда я закончила, он долго молчал, глядя куда-то поверх моего плеча, на огонёк лампады. Потом вздохнул и перевёл взгляд на меня.
— Платок тот, — сказал он медленно, — ты его с собой не взяла?
— Нет, — я покачала головой. — Оставила там, на кресте. Зачем он мне?
— И правильно, — он кивнул. — Потому что платок тот — всего лишь тряпка. Кусок чёрного шёлка с вышитыми буквами. Никакой силы в нём нет и никогда не было. Молитва на нём — это просьба человека к Богу, а не заклинание. А ты не схимница, чтобы её носить. Примерила чужое — и испугалась.
Я уставилась на него, не понимая.
— Подождите, — я нахмурилась. — Вы хотите сказать, что проклятия нет? Вообще? Но тогда почему всё это случилось? Почему именно после того дня?
Старец чуть улыбнулся — одними уголками губ, но глаза потеплели.
— А ты сама подумай, Анна. Вот скажи: твоя подруга Лера — она перестала с тобой общаться из-за платка?
— У неё ребёнок заболел...
— Правильно. А муж её, Денис — он пропал из-за платка?
— У него работа, проект горит...
— А Стас?
— Уехал в Сочи... — я осеклась, начиная понимать, к чему он клонит.
— А Кирилл? — продолжал старец. — Он изменил тебе потому, что ты прикоснулась к платку? Или потому, что он давно уже хотел уйти, да повода не было, а тут ты стала мнительной, дёрганой, и он просто использовал это как оправдание?
Я молчала. В горле встал ком.
— Работа, — старец не унимался. — Тебя уволили из-за сглаза? Или из-за того, что ты перестала справляться, потому что все твои мысли были заняты страхом и обидой?
— Но это всё совпало! — вырвалось у меня. — Всё началось после того дня! Разве так бывает?
— Бывает, — он кивнул. — Жизнь вообще штука такая: то пусто, то густо. Иногда всё валится разом, не потому что тебя прокляли, а потому что так сложилось. А ты, вместо того чтобы разбираться с каждой проблемой отдельно, поверила в красивую сказку про проклятие. И это, Анна, и есть его главное оружие.
— Чьё? — прошептала я, хотя уже знала ответ.
— Того, кто назвался Вергилием, — старец перекрестился, и я впервые увидела в его глазах что-то похожее на гнев — не на меня, а на того, о ком он говорил. — Это не просто бес, Анна. Это сам Люцифер. Отец лжи. Ему не нужен твой платок, ему не нужны твои грехи. Ему нужно только одно: чтобы ты поверила, что он сильнее. Что он имеет над тобой власть. Что без него ты не справишься.
Он замолчал, давая мне переварить. В домике стало совсем тихо, только свеча потрескивала да ветер шуршал за мутным окошком.
— Понимаешь? — продолжил он тихо. — Он не может заставить тебя подписать контракт. У него нет на это права. Он может только предложить. Искусить. Запугать. Внушить, что ты проклята, что всё пропало, что Бог тебя оставил. А когда ты в это веришь — ты уже в его руках, даже без подписи. Потому что страх и отчаяние — это дверь, через которую он входит.
— Но я же не верила... — пробормотала я. — Я не верила ни в Бога, ни в чёрта. Я вообще ни во что не верила.
— Вот именно, — старец грустно улыбнулся. — Ты ни во что не верила. А когда человек ни во что не верит, он верит во что угодно. В проклятия, в сглазы, в карму, в гороскопы, в контракты с дьяволом. Потому что пустота должна быть чем-то заполнена. Он это знает. Он пришёл к тебе не как демон с рогами — ты бы его послала. Он пришёл как элегантный мужчина в пальто, с умными разговорами, с предложением «помощи». И ты чуть не купилась. Потому что тебе было страшно и одиноко, а он оказался единственным, кто тебя «услышал».
Я сидела, глядя на свои руки, сложенные на коленях. В голове всё перемешалось. С одной стороны, слова старца звучали просто и понятно, как таблица умножения. С другой — где-то глубоко внутри ещё теплился страх: а вдруг он ошибается? Вдруг проклятие всё-таки есть?
— А контракт? — спросила я. — Зачем ему контракт, если он и так может мной манипулировать?
— Контракт, — старец усмехнулся, — это фиксация твоего согласия. Пока ты не подписала, ты ещё можешь передумать, можешь бороться, можешь обратиться к Богу. А подпишешь — и сама отдашь ему то, что он и так хочет получить: твою волю. Твою душу. Не в смысле «продажи», как в сказках, а в смысле добровольного отказа от свободы. Ты скажешь: «Я сама не справлюсь, делай со мной что хочешь». И он сделает.
Он наклонился вперёд и взял меня за руку. Ладонь у него была сухая, тёплая, шершавая от многолетней работы.
— Послушай меня, Анна, внимательно. У него нет над тобой власти. Никакой. Ты не проклята. Ты просто запуталась. Твои друзья не отвернулись — у них свои жизни. Твой парень ушёл не потому что бес попутал, а потому что он слабый человек. Работу ты потеряла, потому что перестала с ней справляться от горя. Это всё — обычная жизнь. Трудная, горькая, но обычная. А он пришёл и сказал: «Это проклятие, давай я помогу». И ты поверила, потому что так проще, чем признать, что жизнь иногда просто бьёт, и с этим надо жить.
Я почувствовала, как по щеке ползёт слеза. Я даже не заметила, когда начала плакать.
— И что мне теперь делать? — прошептала я.
— Жить, — просто ответил старец. — Просто жить. И молиться. Не заклинания читать, не экзорцизмы ждать. Просто говорить Богу: «Господи, помилуй». Даже если не веришь до конца. Даже если кажется, что не слышит. Он слышит. А ещё — перестань бояться. Страх — это его еда. Пока ты боишься, он рядом. Как только перестаёшь — он уходит, потому что ему с тобой неинтересно.
Он отпустил мою руку и встал. Подошёл к аналою, взял старенькую епитрахиль и накинул себе на плечи.
— Я поисповедую тебя сейчас, — сказал он. — Не потому что ты великая грешница, а потому что тебе нужно скинуть этот груз. Расскажи всё, что на душе. Не про платок, не про Вергилия. Про себя. Про то, что болит.
И я рассказала. Впервые за много лет — честно. Про то, как завидовала Лере, у которой есть семья. Про то, как боялась остаться одна и цеплялась за Кирилла, хотя давно понимала, что он чужой. Про то, как ненавидела свою работу, но держалась за неё, потому что страшно было что-то менять. Про то, как не верила в Бога, но в глубине души ждала чуда. Про страх смерти, про страх жизни, про ощущение пустоты внутри, которое всегда было со мной, сколько себя помню.
Старец слушал молча, иногда кивая. Когда я замолчала, он накрыл мою голову епитрахилью и прочитал разрешительную молитву. Голос его звучал тихо и монотонно, но каждое слово отдавалось где-то внутри, как будто кто-то развязывал тугие узлы, которые я носила в себе годами.
Потом он причастил меня. Достал из простого деревянного ковчежца маленькую частицу, поднёс к моим губам.
— Тело Христово приими, — прошептал он.
Я проглотила, и впервые за долгое время внутри что-то дрогнуло. Не мистический свет, не голос с небес. Просто вдруг стало легче дышать. Как будто с плеч сняли бетонную плиту, которую я таскала так долго, что уже привыкла к её тяжести и считала частью себя.
Я вышла из кельи на подкашивающихся ногах. На улице уже смеркалось, но небо над скитом вдруг показалось мне не серым и унылым, а каким-то глубоким, торжественным, как купол огромного храма. Воздух пах дымом, хвоей и чем-то ещё — чистотой, что ли.
Бабушка ждала меня у ворот, кутаясь в старенький платок. Увидев моё лицо, она ничего не спросила. Только перекрестила и обняла крепко-крепко.
— Ну что? — спросила она наконец, когда мы уже шли по лесной тропинке обратно к дороге.
— Он сказал, что проклятия нет, — ответила я, и голос мой звучал как-то по-новому, легче. — Сказал, что всё это — обычная жизнь, только я сама себе напридумывала страхов. А тот, с моста — он просто пользуется этим. Врёт. И пока я ему не поверю, он ничего не может.
Бабушка кивнула, будто ничего другого и не ожидала.
— А я тебе что говорила? Бог не выдаст. Поехали домой, внучка. Будем жить дальше.
Мы шли через лес, и впервые за долгое время я не чувствовала себя загнанной в угол. Не чувствовала себя жертвой обстоятельств или игрушкой тёмных сил. Просто человеком, у которого впереди куча проблем, но который почему-то верит, что справится.
Контракт всё ещё лежал в сумке. Но теперь он казался мне не страшным, а каким-то жалким. Просто бумажка с красивыми буквами. Завтра я её сожгу, подумала я. Или порву. Или просто выброшу. Она больше не имеет надо мной власти.
Я глубоко вдохнула холодный ноябрьский воздух и улыбнулась. Впервые за много недель.
Дорога домой заняла почти сутки. Мы с бабушкой ехали в плацкарте, пили чай из общего титана, жевали сушки и почти не разговаривали. Я смотрела в окно на проплывающие леса и полустанки, и внутри было странное, непривычное спокойствие. Не радость, не эйфория — до этого было далеко. Скорее, ощущение, что с меня сняли тяжёлый рюкзак, который я таскала так долго, что забыла, каково это — ходить с прямой спиной.
Бабушка дремала на нижней полке, укрывшись моей курткой. Лицо у неё было умиротворённое, как у ребёнка. Я смотрела на неё и думала о том, сколько же в ней сил. Пожилой человек, с больным сердцем, с кучей своих болячек, а сорвалась со мной за тридевять земель, потратила последние деньги, даже не задумываясь. Просто потому что я — её внучка, и ей не всё равно.
— Спасибо, ба, — прошептала я, хотя она не слышала.
Она приоткрыла один глаз и улыбнулась:
— Чего шепчешь? Спи давай. Завтра дома будем.
Дома мы оказались только к вечеру следующего дня. Квартира встретила нас привычным запахом — немного пыли, немного старой мебели, герань на подоконнике. Кошка, которую я оставляла с запасом корма и воды, встретила нас громким возмущённым мяуканьем и требованием немедленной ласки. Я взяла её на руки, зарылась лицом в тёплую шерсть и вдруг почувствовала, как по щекам текут слёзы — не горькие, а какие-то очищающие. Как будто я наконец-то дома. Не просто в квартире, а в своей жизни.
Бабушка хлопотала на кухне, грела суп, резала хлеб. Я смотрела на неё и думала: «Мы справились. Мы правда справились. Теперь всё будет по-другому».
Первая ночь прошла спокойно. Я спала как убитая, без снов, без кошмаров. Вторая — тоже. Я даже начала строить планы: найти новую работу, позвонить Лере и просто поговорить по-человечески, без претензий, без ожиданий. Может, сходить в церковь, как бабушка советовала. Не потому что «надо», а потому что вдруг захотелось.
На третью ночь я проснулась от резкой боли в животе.
Сначала подумала — отравление. Вчерашний бабушкин борщ? Нет, бабушка готовила всегда идеально, у неё всё было свежее. Может, нервное. Я повернулась на бок, поджала колени к груди, но боль не утихала — тупая, ноющая, скручивающая внутренности в тугой узел.
— Чёрт, — прошептала я и села на кровати.
Часы на телефоне показывали 03:17. За окном — глухая ноябрьская ночь, ни огонька, только ветер завывает в вентиляции. Я нашарила тапки и, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить бабушку, пошла на кухню. В аптечке должны быть таблетки — но-шпа или что-то такое.
В коридоре было темно, но из кухни пробивалась узкая полоска света. Странно. Я точно выключала везде свет перед сном. Может, бабушка тоже не спит, чай пьёт? Сердце у неё иногда пошаливало, бывало, что она просыпалась среди ночи и сидела на кухне с кружкой тёплой воды.
Я толкнула дверь и замерла на пороге.
За кухонным столом, лицом ко мне, сидел Вергилий. Тот самый. Только теперь он был одет не в чёрное пальто, а в простой чёрный свитер крупной вязки с жёлто-оранжевой звездой Давида на груди и голубые джинсы. Выглядел он так, будто зашёл на огонёк к старой знакомой — расслабленно, по-домашнему. В одной руке он держал мою любимую кружку с котятами, из которой поднимался пар, в другой — маленькую серебряную ложечку, которой аккуратно размешивал чай.
Рядом с ним на столе стояла открытая аптечка и лежала упаковка таблеток.
— О, проснулась, — сказал он будничным тоном, даже не обернувшись на звук двери. — Нейродикловит. От спазмов. Я подвинул поближе, не благодари.
Я стояла, вцепившись в дверной косяк, и чувствовала, как боль в животе отступает на второй план, вытесненная ледяным, парализующим ужасом. Он был здесь. В моей квартире. Ночью. Пил чай из моей кружки.
— Как ты... — голос сорвался на шёпот. — Как ты сюда попал?
— Дверь была открыта, — он пожал плечами и сделал глоток. — В смысле, метафорически. Ты сама меня впустила, когда взяла контракт. Помнишь? Я же говорил: он сам тебя найдёт.
Я перевела взгляд на его свитер. Звезда Давида. Жёлто-оранжевая, на чёрном фоне. Что-то в этом было неправильное, сбивающее с толку. В прошлый раз он был в пальто, с иголочки, как дорогой бизнесмен. А теперь — как хипстер из кофейни, случайно забредший не в тот двор.
— Что тебе нужно? — я постаралась, чтобы голос звучал твёрдо, но получилось жалко.
— Мне? — он удивлённо поднял брови. — Ничего особенного. Просто зашёл проведать. И заодно сообщить новость. Неприятную, увы.
Он поставил кружку на стол, и я заметила, что его пальцы оставляют на керамике едва заметный инеистый след. Он повернулся ко мне полностью, и я увидела его лицо — всё такое же красивое, спокойное, с лёгкой полуулыбкой. Только глаза теперь казались не серыми и не зелёными, а какими-то бесцветными, как вода в зимней реке.
— Твоя бабушка, — сказал он мягко, почти сочувственно. — Лидия Петровна. Чудесная женщина, между прочим. Редкая душа. Она умерла во сне. Сердце. Старое, знаешь ли, изношенное. Вы так далеко ездили, так надеялись, а оно возьми и остановись. Обидно.
В первую секунду я не поняла. Слова долетали до меня как сквозь вату. Бабушка. Умерла. Во сне. Сердце.
— Что ты несёшь? — выдохнула я. — Она спит в своей комнате. Я сама видела, как она ложилась. Она жива.
— Проверь, — он кивнул в сторону коридора. — Я подожду.
Я рванулась с места, даже не заметив, как подвернула ногу на пороге. Пробежала по коридору, распахнула дверь в бабушкину комнату. Там горел ночник — слабый, жёлтенький, в виде ангелочка, которого я подарила ей лет десять назад. Бабушка лежала на кровати, на боку, поджав руки под щёку, как всегда спала. Одеяло аккуратно подвёрнуто. На тумбочке — стакан с водой и упаковка её сердечных таблеток.
— Ба? — позвала я тихо. — Бабушка?
Тишина.
Я подошла ближе, дотронулась до её плеча. Оно было тёплым, но каким-то неправильно тёплым, как остывающая печка. Я потрясла её — сначала осторожно, потом сильнее.
— Ба! Ба, проснись!
Она не просыпалась. Лицо было спокойное, даже безмятежное, как тогда в поезде. Губы чуть приоткрыты, как будто она хотела что-то сказать, но передумала. Я схватила её за запястье, пытаясь нащупать пульс — ничего. Прижалась ухом к груди — тишина. Только моё собственное сердце колотилось где-то в ушах, заглушая всё остальное.
— Нет, — прошептала я. — Нет, нет, нет...
Я не помню, как оказалась на полу. Ноги просто подкосились, и я сползла по краю кровати на холодный линолеум. Перед глазами всё плыло. Бабушка. Моя бабушка. Единственный человек, которому было на меня не плевать. Которая потратила последние деньги, чтобы спасти меня от несуществующего проклятия. Которая верила, что всё будет хорошо. И вот она лежит — и её больше нет.
Я не плакала. Слёзы придут позже. Сейчас была только пустота — огромная, чёрная, засасывающая, как воронка.
В дверях комнаты появился он. Встал, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня сверху вниз. Звезда Давида на его свитере тускло поблёскивала в свете ночника.
— Я же говорил, — произнёс он тихо. — Старец не помог. Ничего не изменилось. Смерть приходит ко всем, Анна. Даже к тем, кто верит. Даже к тем, кто молится. Это просто... биология. Кардиология. Естественный ход вещей.
Я подняла на него глаза. В горле стоял ком, но я заставила себя говорить.
— Ты... ты убил её?
Он покачал головой с лёгкой грустью.
— Я? Я лишь пью чай на твоей кухне. Её срок пришёл. Или ты думала, что поездка в скит даст вам вечную жизнь? Ты просила знака, просила помощи — тебе дали слова. Слова, Анна. Тёплые, красивые, утешительные. Но против законов мироздания они бессильны. Твоя бабушка была старой и больной. Она умерла. Это не магия, это жизнь.
Он оттолкнулся от косяка и сделал шаг ко мне. Потом ещё один. Опустился рядом на корточки и вдруг обнял меня. Его руки были ледяными — в прямом смысле. Как будто меня обхватили не живые конечности, а две замёрзшие ветки. Холод проникал сквозь пижаму, сквозь кожу, добираясь до самых костей. Я попыталась отстраниться, но он держал крепко, почти нежно.
— Тише, тише, — прошептал он мне в макушку. — Всё будет хорошо. Я понимаю, это больно. Терять близких всегда больно. Но помнишь? У тебя есть выход. Тот самый контракт. Подпишешь — и боль уйдёт. Я заберу её. Всю. Останется только лёгкость.
Его дыхание пахло мятой и чем-то ещё — холодным, как зимний ветер. Я чувствовала, как моё тело начинает неметь там, где он прикасался. Пальцы сводило, мысли путались. Где-то на краю сознания билась мысль: «Это неправда, это ловушка, старец предупреждал». Но другая, гораздо более громкая, кричала: «Бабушки больше нет, что тебе теперь терять? Подпиши. Пусть всё закончится».
Я зажмурилась. И вдруг перед глазами встало лицо бабушки — не мёртвое, а живое, каким я видела его в поезде. Она улыбалась и говорила: «Бог не выдаст». Она верила. До самого конца верила. И я не могла предать эту веру. Даже если Бога нет. Даже если старец ошибался. Я не могла.
