Полная версия
Меня начало потряхивать. Я вышла в коридор и увидела то, чего не заметила сразу: на вешалке висел лёгкий бежевый тренч, явно женский, размера сорок второго. У меня сорок шестой.
Кирилл вышел из спальни. Он был в домашних штанах и футболке. Увидел меня, и его лицо не выразило ни страха, ни удивления. Только лёгкую досаду, будто я помешала ему досматривать важный матч.
— О, привет. Ты чего без звонка?
— Кто? — мой голос прозвучал глухо, как из бочки. — Кирилл, кто это?
Он вздохнул и прошёл на кухню, включил чайник.
— Кофе будешь?
— Я спросила: кто?
— Маша, — сказал он спокойно, насыпая растворимый в кружку. — Маша Кротова. Ты её знаешь.
Я её знала. Маша Кротова была нашей общей знакомой, мы пересекались на каких-то днях рождения и вечеринках. Тихая, незаметная, с вечно виноватой улыбкой. Работала бухгалтером. Я никогда не воспринимала её как угрозу. Даже не замечала.
— Давно? — спросила я, чувствуя, как внутри всё леденеет.
— Месяца два. Может, чуть больше.
— Два месяца? — я оперлась о столешницу, потому что ноги вдруг стали ватными. — Ты два месяца спишь с Машей Кротовой, а я приезжаю к тебе как к себе домой, готовлю тебе ужины, сплю в твоей постели... в нашей постели...
— Слушай, Нют, — он повернулся ко мне, и в его глазах я не увидела ни капли раскаяния. Только усталость. — Ты же сама всё чувствовала. У нас уже полгода ничего нет. Не в смысле секса, а в смысле... жизни. Ты вечно напряжённая, дёрганая. С тобой невозможно просто расслабиться. Ты приходишь, и воздух сгущается. А Маша... она лёгкая. С ней просто хорошо.
— Лёгкая, — повторила я как эхо. — А я, значит, тяжёлая.
— Ну ты же сама понимаешь. Ты всё время чего-то ждёшь, подозреваешь, ищешь подвох. Даже когда его нет. У нас с тобой не отношения, а какой-то вечный экзамен.
Я стояла и смотрела на него. На его спокойное лицо, на кружку с кофе в руке, на этот идеальный порядок на кухне, который я всегда поддерживала, приезжая к нему. И вдруг поняла: он уже всё решил. Давно. И моего мнения даже не спрашивает.
— Ты уходишь к ней?
— Да. Она переезжает сюда на следующей неделе. Свою квартиру сдаёт.
— А мои ключи? — я вытащила связку из кармана.
— Оставь на тумбочке.
Я положила ключи на тумбочку в прихожей. Рядом с ними стояла маленькая фарфоровая собачка, которую я подарила ему на прошлый Новый год. Я взяла её и сунула в сумку. Он заметил, но ничего не сказал.
Выходя, я обернулась:
— Ты мог бы просто сказать. Без этих двух месяцев лжи.
— Я не хотел тебя травмировать, — ответил он, и это прозвучало как самое отвратительное оправдание на свете.
Я вышла на лестничную клетку, и дверь за мной закрылась с мягким щелчком. В лифте я прислонилась лбом к холодному зеркалу и не плакала. Просто дышала. В голове крутилась одна мысль: «Лёгкая. Ей легко. А со мной тяжело».
Я написала Лере в вотсап: «Кирилл изменил. Ушёл к Маше Кротовой». Лера ответила через сорок минут: «Офигеть. Кошмар. Держись, Нют. Я щас не могу говорить, у Сёмки опять температура. Обнимаю».
Написала ещё одной подруге, Кате. Та прислала смайлик с объятиями и текст: «Нют, сочувствую, но ты же сама говорила, что он козёл. Может, оно и к лучшему? Давай как-нибудь встретимся, когда у меня разгребётся».
«Когда разгребётся» — это, видимо, никогда.
Третьей написала бывшей коллеге Олесе. Она ответила голосовым на десять секунд: «Слушай, ну мужики — они такие мужики. Не парься, найдёшь лучше. У меня тут своя драма, муж опять без работы, давай спишемся позже».
Я осталась одна в пустой квартире. С кошкой, которая тёрлась о ноги и просила есть. С бутылкой просекко, которую я купила для романтического вечера. С запахом чужих духов, который, казалось, въелся в мою одежду.
На следующий день я опоздала на работу на сорок минут. Просто не смогла встать с кровати. Лежала и смотрела в потолок, на трещину в углу, похожую на карту Австралии. Потом всё-таки встала, натянула первое попавшееся платье, даже не погладила, и поехала в офис.
Борис Ефимович уже стоял у моего стола и демонстративно смотрел на часы.
— Анна, вы в курсе, что у нас совещание началось в десять? Клиент ждёт коммерческое предложение, а у вас даже таблица не готова.
— Простите, Борис Ефимович, я... у меня личные обстоятельства.
— У всех личные обстоятельства, — отрезал он. — У Петровой дочь родила, у Сидорова ипотека, у меня давление скачет. Но мы работаем. А вы уже вторую неделю витаете в облаках. Вчера отправили счёт с ошибкой в сумме, позавчера забыли внести правки в договор. Что с вами?
— Я разберусь.
— Разберитесь, — он поправил очки и ушёл, оставив после себя запах дешёвого табака и раздражения.
Я села за компьютер и уставилась в экран. Буквы расплывались. Цифры путались. Я пыталась составить предложение, но мысли разбегались. Вместо цифр я видела лицо Кирилла, спокойно насыпающего кофе. Вместо названий товаров — розовую помаду на кружке.
На следующий день я перепутала файлы и отправила клиенту старую версию договора с неактуальными ценами. Клиент позвонил Борису Ефимовичу и устроил скандал. Меня вызвали в кабинет.
— Анна, — начал он, и я заметила, что он не предлагает мне сесть, — я вас предупреждал. Вы ценный сотрудник, но в таком состоянии вы не просто бесполезны, вы вредны. Либо вы берёте себя в руки, либо пишите заявление по собственному. Я даю вам два дня подумать.
Я думала не два дня. Я думала одну минуту. Прямо там, в его кабинете, под тиканье настенных часов и шум кондиционера.
— Я напишу сейчас, — сказала я.
Он поджал губы и подвинул мне лист бумаги.
Я написала заявление ровным почерком, стараясь не смотреть по сторонам. Потом собрала вещи со стола: кружку с котятами, кактус, который мне подарила Лера на восьмое марта, упаковку влажных салфеток. Сложила в пакет. Никто из коллег не подошёл попрощаться. Кто-то сделал вид, что занят, кто-то просто не заметил. Я вышла из офиса в последний раз и вдохнула сырой октябрьский воздух.
Дома я села на диван и не вставала два дня. Ела хлеб с маслом, пила чай, смотрела в стену. Кошка ходила вокруг и мяукала, я механически насыпала ей корм. Телефон молчал. Лера не писала. Стас выкладывал сториз с пляжа. Кирилл, наверное, уже обживался с Машей Кротовой в своей сталинке. Бабушка была далеко, в Подмосковье, я не хотела её беспокоить своими проблемами.
На третий день я заставила себя выйти на улицу. Просто чтобы не сойти с ума в четырёх стенах. Поехала в центр, бесцельно бродила по Тверской, потом спустилась в метро. Люди вокруг спешили, толкались, куда-то ехали. У них были дела, планы, жизнь. А у меня — ничего.
В вагоне какая-то тётка с огромной клетчатой сумкой наехала мне на ногу тележкой. Было больно, я вскрикнула и отшатнулась.
— Смотреть надо, куда прёшь! — рявкнула она вместо извинений и отвернулась.
Я смотрела на её красное, злое лицо, и вдруг что-то внутри меня оборвалось. Не от боли в ноге. От несправедливости. От того, что весь мир как будто сговорился и решил меня добить. Сначала друзья, потом Кирилл, потом работа, теперь даже случайные прохожие.
Я вышла на ближайшей станции. Не помню, как называется. Какая-то набережная, серое небо, серый асфальт, серая вода внизу. Я пошла к мосту. Не было никакого плана, никакого «сейчас я это сделаю». Было только желание, чтобы всё это закончилось. Чтобы выключили звук. Чтобы не чувствовать эту тупую, ноющую боль в груди, которая не проходила уже несколько недель.
Я остановилась у перил и посмотрела вниз. Вода была тёмной, маслянистой, с редкими бликами от фонарей. Где-то далеко гудели машины, кричали чайки, стучали колёса электрички. Но здесь, на мосту, было тихо. Почти мирно.
«Там хотя бы тихо», — подумала я и положила руки на холодный металл перил. Они были мокрыми от недавнего дождя. Капли стекали по ржавым болтам, как слёзы.
Я глубоко вдохнула и зажмурилась.
— Не советую, — раздался спокойный мужской голос совсем рядом. — Вода грязная. И холодная. Неэстетично получится.
Я вздрогнула и открыла глаза. В двух шагах от меня стоял мужчина в длинном чёрном пальто. Высокий, красивый, с тёмными волосами и странной, почти дружелюбной улыбкой. Он смотрел не на меня, а на воду, как будто мы вместе пришли полюбоваться пейзажем.
— Вы кто? — мой голос прозвучал хрипло.
— Можно сказать, прохожий. А можно — Вергилий. Выбирайте, что вам больше нравится.
Я смотрела на него и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. То ли от страха, то ли от того, что кто-то всё-таки заметил меня на этом чёртовом мосту.
Ветер на мосту пробирал до костей. Он задувал под воротник моего тонкого пуховика, трепал волосы, заставлял слезиться глаза. Или, может, глаза слезились не от ветра. Я не знала точно. Всё вокруг казалось нереальным, будто я смотрела кино про чью-то чужую жизнь и случайно застряла в кадре.
Мужчина в чёрном пальто стоял, опершись локтями о перила, и смотрел на тёмную воду. Он не торопился. Казалось, у него впереди целая вечность.
— Красиво здесь, — сказал он задумчиво, не поворачивая головы. — Москва-река в ноябре. Особый колорит. Промышленный романтизм с нотками бензина и разбитых надежд. Бродский бы оценил.
Я молчала, вцепившись пальцами в холодный металл перил. Сердце колотилось где-то в горле, дышать было трудно. Присутствие чужого человека одновременно раздражало и странным образом удерживало. Если бы он ушёл, я, наверное, снова осталась бы наедине со своими мыслями. А это было страшнее всего.
— Вы кто? — повторила я, и голос прозвучал сипло, как после долгой простуды. — Что вам нужно?
Он наконец повернулся ко мне. У него было странное лицо — красивое, но какое-то слишком правильное, будто нарисованное. Тёмные волосы падали на лоб небрежно, но в этой небрежности чувствовался расчёт. Глаза — не поймёшь какого цвета, то ли серые, то ли зеленоватые, менялись в зависимости от того, как падал свет фонаря. И улыбка. Спокойная, почти дружелюбная, но с каким-то скрытым знанием, будто он понимал про меня что-то, чего я сама о себе не знала.
— Меня зовут... — он сделал крошечную паузу, будто припоминая, — Вергилий. Можете считать это псевдонимом. Сценическим именем. Я провожатый. Потерянным душам помогаю ориентироваться на местности.
— Вергилий? — я нервно хохотнула. — Как у Данте? Типа, «Божественная комедия»? Вы меня в ад поведёте?
— Ну зачем же сразу в ад, — он мягко улыбнулся. — Просто спрошу, что случилось. Люди просто так на мостах не стоят в промозглый ноябрьский вечер. Особенно с таким выражением лица, как у вас. Как будто вы объявление о продаже души читали и нашли там мелкий шрифт.
Я хотела ответить что-то резкое, послать его куда подальше и уйти. Но вместо этого из меня вдруг полились слова. Без остановки, без цензуры, без попытки выглядеть лучше или умнее. Просто открылся какой-то кран внутри, и всё, что копилось неделями, хлынуло наружу.
— Всё случилось, — выпалила я, чувствуя, как дрожит голос. — Вся моя жизнь случилась. Вы даже не представляете. Это как... как будто меня кто-то проклял. По-настоящему. Мы ездили за город, нашли какой-то дурацкий крест в овраге с чёрным платком, Стас нацепил его на меня ради шутки, и с тех пор всё пошло под откос. Друзья исчезли, парень изменил с какой-то серой мышью, с работы уволили, бабушка далеко, и я сижу одна в пустой квартире с котом и понимаю, что никому не нужна. Вообще никому. Я даже не знаю, зачем вам это рассказываю. Вы, наверное, думаете, что я сумасшедшая.
Он слушал, не перебивая. Только чуть склонил голову набок, как внимательный врач на приёме. Когда я замолчала, он выдержал паузу — ровно столько, сколько нужно, чтобы мои слова повисли в воздухе и осели.
— Платок с молитвой, — произнёс он задумчиво. — Серебряное шитьё. Схимнический убор, если я правильно понимаю. Такие вещи просто так на крестах не висят. Вы взяли то, что вам не принадлежало. Примерили чужую судьбу. А такие примерки даром не проходят.
Я уставилась на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьёзно. Лицо оставалось спокойным, даже участливым.
— Вы что, серьёзно? — я снова нервно хохотнула. — Вы хотите сказать, что из-за какой-то тряпки из оврага моя жизнь развалилась? Это бред. Так не бывает.
— А как бывает? — он пожал плечами. — Ваш парень ушёл к другой. Почему? Потому что вы стали мнительной, дёрганой, тяжёлой. А почему вы стали такой? Потому что друзья исчезли, и вы остались в одиночестве. А почему они исчезли? У них нашлись дела, заботы, причины. И всё это случилось ровно после того, как вы прикоснулись к вещи, которая несёт на себе груз чужой судьбы. Совпадение? Возможно. А возможно, и нет.
Я молчала, переваривая. В его словах была какая-то жуткая, искажённая логика. Та самая, которой так не хватало в моей развалившейся жизни.
— И что теперь? — спросила я тихо. — Если это проклятие, его можно снять? Пойти в церковь, поставить свечку, исповедаться?
— Можно, — он кивнул. — Но есть способ проще. Быстрее. И надёжнее.
Он сунул руку во внутренний карман пальто и достал сложенный лист бумаги. Плотная, почти картонная, кремового оттенка, с неровными, будто ручной работы краями. Он развернул его и показал мне. По листу вился текст, написанный вычурным витиеватым шрифтом — буквицы с завитками, росчерки, вензеля. Я не могла разобрать ни слова, но буквы казались знакомыми, похожими на те, что были вышиты на чёрном платке.
— Что это? — я отшатнулась.
— Документ, — ответил он будничным тоном. — Контракт. Вы подписываете его своей кровью, и проклятие снимается. Взамен — сущий пустяк. Формальность. Вы обязуетесь... скажем так, принять мою помощь в будущем, когда она понадобится. Один звонок. Одна услуга. Ничего сверхъестественного.
Я смотрела на лист, и в голове у меня зашумело. Кровью. Подписать кровью. Это звучало как сценарий третьесортного фильма ужасов, который показывают по кабельному каналу в три часа ночи.
— Вы издеваетесь? — я отступила на шаг, упёрлась спиной в перила. — Кровью? Контракт? Вы кто вообще такой? Дьявол из папье-маше? У вас рога под волосами, а хвост в брюки заправлен?
Он не обиделся. Даже бровью не повёл. Только улыбнулся чуть шире, и в этой улыбке промелькнуло что-то похожее на одобрение.
— Я же сказал: зовите меня Вергилием. А рога... — он провёл рукой по волосам, откидывая чёлку назад, — у меня их нет. По крайней мере, в этой комплектации. Послушайте, Анна. Вы умная девушка. Вы не верите в Бога, не верите в чёрта. Так какая вам разница, кто я? Если я сумасшедший — вам ничего не грозит, кроме забавной истории для будущих посиделок. Если же я говорю правду... что вы теряете?
Он обвёл рукой пространство вокруг нас: тёмную реку, серое небо, мокрый асфальт, редкие огни фар на набережной.
— Посмотрите на свою жизнь. Вы на дне. Ниже некуда. Работы нет, парня нет, друзей нет, даже случайная тётка в метро и та вас пнула. Бог, в которого вы не верите, вам не помогает. Ангелы-хранители, судя по всему, ушли на обеденный перерыв. А я предлагаю реальный выход. Один росчерк пера. Ну, не пера — иглы. Кровь — это просто чернила, Анна. Символ серьёзности намерений. Вроде печати у нотариуса.
Я слушала его, и где-то в глубине души мне становилось жутко. Не от его слов, а от того, что в них была правда. Мне действительно нечего было терять. Я действительно была на дне. И этот странный человек в чёрном пальто был единственным, кто говорил со мной по-человечески за последние недели. Единственным, кому было не плевать.
Но инстинкт самосохранения — или что там от него осталось — взбрыкнул в последний раз.
— Это бред, — сказала я твёрдо, качая головой. — Вы сумасшедший. Или мошенник. Или и то, и другое. Я не буду ничего подписывать. Убирайтесь.
Он вздохнул — не разочарованно, а скорее понимающе. Как учитель, который видит, что ученица не готова к сложному материалу, но знает, что она ещё вернётся.
— Что ж, ваше право, — он положил лист на широкое бетонное ограждение моста, придавив сверху маленьким камешком, чтобы не унесло ветром. — Я оставлю это здесь. Прочитаете на досуге. Или не прочитаете. Как знаете.
Он застегнул пальто, поправил воротник и посмотрел на меня долгим, спокойным взглядом.
— Только одно, Анна. Когда — не если, а когда — вы решите, что я был прав, не звоните по старым номерам. У меня их нет. Просто возьмите контракт. Он сам вас найдёт, если понадобится.
Он развернулся и пошёл прочь по мосту, в сторону тусклых фонарей и редких машин. Его шаги были почти беззвучными на мокром асфальте. Чёрное пальто сливалось с сумерками, и через несколько секунд я уже не могла сказать, где заканчивается его фигура и начинается тень.
Я осталась одна. Ветер трепал мои волосы, пробирал до дрожи. На бетонном ограждении лежал лист бумаги, и камешек на нём подрагивал от порывов.
Я не помню, сколько простояла так. Минуту? Пять? Десять? Мысли метались в голове как испуганные птицы. «Уйти. Просто уйти. Забыть. Это розыгрыш. Это бред. Это...»
А потом я вдруг рванулась вперёд, схватила лист с ограждения, смяла его в кулаке и, не глядя по сторонам, побежала. Сама не знаю куда. Просто прочь с этого моста. Каблуки сапог стучали по асфальту, дыхание сбивалось, в боку кололо. Я бежала, сжимая в руке плотную бумагу, чувствуя, как её края врезаются в ладонь.
В метро я забилась в угол вагона, стараясь ни на кого не смотреть. Люди вокруг читали что-то в телефонах, дремали, слушали музыку в наушниках. Обычные люди с обычной жизнью. А я сидела, вцепившись в сумку, в которой лежал смятый контракт от человека, назвавшегося именем проводника в ад.
Дома я заперла дверь на все замки, проверила окна, задёрнула шторы. Кошка вышла в коридор, потянулась и вопросительно мяукнула. Я не обратила на неё внимания. Прошла на кухню, бросила смятый лист на стол и уставилась на него.
Бумага была странной. Слишком плотная, слишком гладкая, с едва заметным перламутровым отливом, который проступал, если смотреть под углом. Буквы вились по листу как змеи, сплетаясь в узоры, которые хотелось разглядывать и от которых одновременно становилось не по себе. Я не понимала языка — это была не кириллица и не латиница, а что-то древнее, незнакомое. Но внизу, в уголке, мелким, но чётким шрифтом было напечатано по-русски: «Поставить подпись кровью в присутствии Предъявителя».
Я сидела и смотрела на этот лист до тех пор, пока за окном не начал сереть рассвет.
Бабушка жила в Подмосковье, в маленьком городке, который все называли не иначе как «дыра». На самом деле это был обычный советский военный городок, переживший расцвет в восьмидесятые и тихо умиравший с тех пор. Пятиэтажки из серого кирпича, ржавые качели во дворе, старый гастроном с вечно пьяным грузчиком у входа. Но бабушкина квартира была островком уюта в этом море уныния: вышитые салфетки на телевизоре, герань на подоконнике, запах пирожков с капустой и «Красной Москвы» — духов, которыми она пользовалась последние сорок лет и которые я с детства ассоциировала с абсолютной защищённостью.
Я не стала звонить заранее. Просто села в электричку с Курского вокзала и через полтора часа уже стояла у знакомой обшарпанной двери, обитой дерматином. Кнопка звонка западала, пришлось нажать дважды. За дверью послышались шаркающие шаги, щёлкнул замок, и на пороге появилась Лидия Петровна.
— Анютка? — она прищурилась, поправляя очки. — Ты чего без звонка? Случилось что?
— Случилось, ба, — выдохнула я и вдруг, сама того не ожидая, разревелась прямо на пороге, уткнувшись в её тёплое плечо, пахнущее пирожками и старостью.
Бабушка ничего не стала спрашивать. Просто обняла меня сухими, но сильными руками и завела в квартиру, приговаривая: «Тихо, тихо, разберёмся. Иди руки мой, я чай поставлю».
Через пятнадцать минут мы сидели на кухне. Передо мной дымилась кружка с чаем, в вазочке лежали бабушкины фирменные коржики, которые она пекла по рецепту, выученному ещё в техникуме общепита в пятьдесят каком-то году. Я рассказывала. Всё подряд, сбивчиво, начиная с дурацкой поездки в пионерлагерь и заканчивая вчерашней встречей на мосту. Бабушка слушала молча, не перебивая. Только ложка в её стакане с чаем позвякивала ритмично, как метроном.
Когда я закончила и замолчала, глядя на остывший чай, она долго сидела неподвижно. Потом сняла очки, протёрла их краем фартука и водрузила обратно на нос.
— Покажи, — сказала она негромко.
Я достала из сумки смятый лист плотной бумаги и протянула ей. Бабушка взяла его осторожно, двумя пальцами, будто боялась обжечься. Поднесла к глазам, повертела, всматриваясь в витиеватые буквы. Её лицо, обычно доброе и немного рассеянное, вдруг стало жёстким и собранным. Таким я видела его только однажды — когда хоронили деда.
— Господи Иисусе, — прошептала она и положила лист на стол, придавив солонкой, будто опасаясь, что он улетит. — Это ж... Нюта, ты понимаешь, что это такое?
— Контракт какой-то, — пробормотала я. — Псих в пальто дал. Я не подписывала, ба, честно.
— И слава Богу, что не подписывала, — она перекрестилась мелкими, быстрыми движениями. — Это, внучка, не просто бумажка. Это подступ. Он тебя не проклял, он тебя запугал. Загнал в угол и подсунул договор. Старая песня, старая как мир.
Я смотрела на неё, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Баб, ты правда веришь, что это... что он...
— А кто ж ещё, — отрезала она. — Ты сама-то как думаешь? Человек на мосту, в ноябре, с контрактом, который кровью подписывать надо. И имя выбрал — Вергилий. Это ж надо додуматься. Проводник в ад. Красиво живёт, ничего не скажешь.
Она встала, подошла к старому серванту, где за стеклом стояли фотографии родных и пара иконок, и вытащила оттуда маленькую жестяную коробочку из-под леденцов. Открыла её — внутри лежали деньги. Сложенные аккуратно, купюра к купюре, перетянутые аптечной резинкой.
— Это моя заначка, — сказала она просто. — На чёрный день. Я думала, он наступит, когда трубы потекут или когда мне операцию какую делать придётся. А он, видишь, какой оказался.
— Ба, ты чего? — я замотала головой. — Не надо, это твои деньги. Мы что-нибудь придумаем, может, в церковь сходим...
— В церковь, — повторила она с усмешкой. — Ты, Нюта, в Бога-то не веришь, а в церковь идти собралась. Нет, тут попроще надо. Тут человек нужен, который в этих делах понимает. Старец один есть, Варсонофий. Под Псковом, в скиту живёт. Я про него давно слышала, ещё от матушки Антонины, Царствие ей Небесное. Говорят, видит он то, что другим не видно. И беса от человека отличить может. К нему поедем.
— Под Псков? — я представила себе расстояние. — Ба, это ж далеко. И ты... ты не молодая уже, сердце у тебя...
— А что сердце? — она выпрямилась, став вдруг выше ростом. — Сердце у меня для тебя болит, а не для себя. Если ты думаешь, что я буду сидеть тут и смотреть, как моя внучка с нечистым контракты подписывает, то ты меня плохо знаешь, Анна Сергеевна. Собирайся. Вещей много не бери, там не гостиница.
Я хотела возразить, но поняла, что спорить бесполезно. Когда бабушка принимала решение, она становилась похожа на маленький танк — несокрушимый и упрямый.
Мы выехали на следующее утро. Сначала электричка до Москвы, потом пересадка на Ленинградский вокзал, потом шесть часов в плацкарте до Пскова. Вагон был старый, с жёлтыми занавесками и запахом жжёной проводницкой еды. За окном проплывали серые подмосковные дачи, потом леса, потом болота, потом снова леса. Я сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на этот бесконечный, унылый пейзаж.
Мысли крутились по кругу, как заезженная пластинка.
«А вдруг бабушка права, и это всё на самом деле? Вдруг тот человек — не просто псих, а действительно... кто-то? Тогда выходит, что я влипла по-настоящему. Не в бытовую неудачу, а во что-то, что выходит за рамки обычного понимания. Вдруг проклятие всё-таки существует, и платок тот был не просто тряпкой?»
Я вспоминала лицо Вергилия. Его спокойную улыбку, то, как легко он говорил о крови, будто о чернилах. И то, как он смотрел на меня — без злобы, без жадности, почти с сочувствием. От этого становилось ещё страшнее.
