Янский берег

Даня почувствовал, как внутри все сжалось в тугой ком — привычная, почти родная реакция. Он медленно поднялся, не отвечая. Сердце уже стучало часто и тяжело.

За дверью раздался медленный, шаркающий топот. Даня схватил пакет со сменкой, которую ему одолжил Паша на днях, метнулся к окну, распахнул створку. Холодный воздух ударил в лицо.

Вылез на улицу, приземлился на козырек кафешки. Сердце колотилось где-то в горле. Он натянул кроссовки на босую ногу, даже не зашнуровал — не до того. Шаги за спиной становились громче, тяжелее, они били по ушам, отдавались в голове, и он знал: если промедлит еще секунду, все, поздно.

Обернулся.

Дверная ручка пошла вниз. Медленно. Слишком медленно. И в этот момент он уже не думал — просто разбежался, оттолкнулся и прыгнул, не глядя вниз.

Приземлился на асфальт, итак ушибленое колено пронзила острая боль, штанина мгновенно намокла. Сверху донесся мат. Отец орал что-то неразборчивое.

Он даже не посмотрел, не до того. Вскочил, не чувствуя ноги, и побежал. Просто бежал. Только бы подальше, только бы не слышать этот голос. И направился он в ближайшем направлении — к Паше.

В доме Ерофеевых ужин проходил напряженно тихо и по мнению Паши как-то по снобски. Он вообще не понимал, зачем их семье эти совместные ужины, если они даже не разговаривают? Это было одно из их негласных правил: нельзя есть в одиночку. Вообще, в доме Паши было достаточно много правил. Нельзя, например, гасить свет в комнате позже одиннадцати, стирка — строго по средам, домашнее задание должно быть сделано до семи часов вечера. Нельзя есть на улице, нельзя шуметь, нельзя выходить без разрешения и далее по списку.

Паша медленно перебирал вилкой по тарелке, в надежде на скорое окончание этого фарса, но родители неприклонно молчали, полностью игнорируя сына.

Лучше б они ругались, но остраненное лицо отца был более пугающим, чем крики и моменты, когда наказание наступало сразу. Нет, его никогда не били, отец даже голос редко повышал. Но хватало одного его взгляда, чтобы у Паши поджилки затряслись, в горле пересохло и закончились слова.

Вот его сестра Дашка, как знала, что Паша сегодня вернется из школы с парой по литре и фингалом, свалила к подружке с ночевкой.

Нога нервно отбивала сбивычивый ритм, от чего трясся не только Паша, но и весь обеденный стол.

— Ну хватит уже, — наконец выдал отец, нарушая тягостное молчание.

У Паши даже от сердца немного отлегло. Нет, паника не отступила, но стало хоть понятно, что будет разговор.

— Ты хочешь нам что-то сказать?

— Нет, отец, — спокойно ответил он.

— Что ж, как знаешь.

И снова тишина. Нет, этой тишины он не вынесет.

— Я, — начал он, поднимая глаза от тарелки сначала на мать, потом на отца. Они оба укоризненно уставились на него в ответ. — Я двойку получил. По литературе.

Отец сложил губы в тонкую линию, недовольно цокнул, задумался.

— А я думал, ты просто красивый пришел, — сказал он медленно. — А ты успел дважды отличиться за этот день.

— Пап, я

— Что, ты? Ты не получил двойку? Или сбитые костяшки и синяк под глазом мне померещились?

Странно, что при всего его негативных чертах, окружающие видели в отце человека приятного, вежливого, достойного, который со всеми говорит на равных. Паша знал этот фасад наизусть.

Вступать в диалог с отцом было бесполезно. Дело было даже не в страхе, а в упертости. Отец мог спорить несколько часов без перерыва, пока Паша не сдастся и не признает, что был неправ.

— Нет, отец, — подросток выдал самый безопасный вариант ответа, после чего прикусил нижнюю губу. — Я виноват.

Отец самодовольно усмехнулся.

— Хорошо. И что мы с тобой будем делать?

— Я заслуживаю наказания, — также ровно ответил Паша.

В голове уже прокручивалось: «Что за чушь ты несешь? Какое еще наказание? Что я плохого сделал? Заступился за одного друга, за другого... С какого хрена это плохо?»

Отец положил приборы и вышел из-за стола. Следом вышла и мать, скрывшись в комнате. Она лишь сказала Паше помыть посуду.

— Хорошо.

— Две недели.— добавил отец уже с порога.

И хлопнул дверью.

«Две недели»,— подумал Паша. Две недели домашнего ареста. Не так много, в целом. Довольно просто отделался.

Отец был доволен тем, что Паша признал: ему нужно наказание. Покорность — единственная черта, выработанная Пашей, которую отец ценил.

Он мог предъявлять Дашке учебу как укор, называя ее идиоткой, а в следующую секунду, повернуться к Паше и сказать, что его учеба ничего не стоит. И здесь была тонкая грань: нельзя было соглашаться — это прозвучало бы надменно; нельзя было молчать — сочтут за дерзость; нельзя было отрицать. Паша всегда продумывал стратегию наперед, выбирая самый безопасный вариант.

С сестрой было тяжелее. Дашка импульсивная, то и дело срывалась на скандал. Паша смотрел на нее и думал: вот, реально идиотка. Но к удивлению, последние полгода Дашка почти не косячила. Хотя здесь еще играла роль того, что Паша делал за нее домашку, иногда занимался с ней — тайно, чтобы отец не застукал. Мама знала, но отцу не рассказывала. По крайней мере, Паша ни разу не слышал ни одного упрека в свою или в Дашину сторону. И на том спасибо.

Размышляя об этом, он мыл посуду и, протирая последнюю тарелку, услышал какой-то стук. Дернулся, подумал, что отец вышел из комнаты, и, как назло, выронил тарелку. Она разбилась с глухим звоном.

— Твою ж мать! — выругался он.

Не прошло и минуты, как отец вылетел из комнаты. И вот тут он разорался. Похоже, это стало последней каплей допустимого на сегодня.

— Да у тебя руки вообще откуда растут?! Ты что, разочарование? Тебе даже простейшее дело доверить нельзя!

Паша ничего не говорил. В спешке собирал осколки и случайно всадил один маленький себе в палец. Начал отряхиваться, но отец схватил его за шкирку и поднял вверх.

— Эй, ты что творишь?! Все, руки себе сейчас порежешь!

Он взял из-под раковины совок и метелку, и принялся подметать, весь покрасневший, глаза угрюмые, раздраженный.

— Быстро в комнату! Чтоб я тебя больше сегодня не видел. Ясно?

— Хорошо, — ответил Паша. — Прости, отец.

Он поспешил удалиться к себе. И как только открыл дверь, увидел в окне Даню, который скребся снаружи.

Так вот что это был за звук.

Он резко закрыл дверь, чтобы отец не заметил. Подошел к окну, дернул его, открыл:

— Ты чего творишь?!

— Я тебе звоню, звоню, — запыхавшись, затараторил Даня, — ты трубку не берешь.

Ну, конечно, не берет. За стол нельзя с телефоном — еще одно важное правило.

Даня хмыкнул, облизнул нижнюю губу и кивнул назад, за окно, на улицу:

— Ну, так что? Погнали на площадку.

— Меня наказали, — сказал Паша, и в голосе его прозвучала не столько жалоба, сколько усталость. — Две недели не выходить.

— Ну значит тебе терять нечего.

Паша прикусил губу, глядя на Даню. И только сейчас заметил, что тот стоит не совсем ровно, а чуть косо, будто придерживает бок.

— Дань, — сказал Паша тихо, кивнув на его бок, — у тебя что?

Даня проследил за его взглядом, отвел глаза, дернул плечом.

— Да ерунда, коленка разболелась просто после драки.

— Чего это она у тебя разболелась? Содрал же просто?

— Ну, разболелась и разболелась, — Даня поморщился, — не важно. Ты идешь или нет?

Паша смотрел на него и понимал, что дело тут дале не в дневной перепалке. Даня пришел не просто звать гулять — он пришел, потому что дома оставаться было невыносимо. Так же, как Паше было невыносимо оставаться здесь, в этой тишине, где отец смотрел так, что внутри все переворачивалось.

Сейчас за дверью было тихо, но эта тишина была обманчивой. Отец мог войти, увидеть открытое окно, и тогда наказание стало бы не две недели, а не известно сколько.

Паша снова перевел взгляд на Даню. Тот смотрел на друга в ожидании и улыбался так нахально, по-свойски, уверенно, будто знал, что Паша не сможет отказаться. Но в этой улыбке была и боль, которую он прятал. И Паша ее видел.

В груди что-то дрогнуло. Не от страха, а от понимания.

Если он останется, Даня уйдет один шататься по темным улицам. Если они уйдут вместе, то хотя бы будут вдвоем.

Паша сглотнул, чувствуя, как в груди нарастает какая-то странная, почти неправильная решимость. Он знал: утром будет хуже. Отец снова обо всем узнает, мать снова промолчит.

Но сейчас Сейчас он должен был идти.

— Пошли, — сказал он и, захватив одну из многочисленных пар обуви, вылез в окно следом за Даней.

Он глубоко выдохнул, когда ноги коснулись земли. В груди стало легче, как будто он вынырнул из воды.

Он снова обернулся на окно. Ох и влетит же ему завтра. Просто беседой, как в этот раз уже не отделаешься, но оно того стоило. И Паша знал это.

Площадка была обычной детской: пара качелей на цепях, старая металлическая горка, вертушка. Но им было неважно. Это было их место, где можно было посидеть и побыть вместе. Главное — она находилась примерно на равном расстоянии от домов всех четверых. Ну, точнее, от трех домов. Матюшка с Глебом жили в одном, так что считай, что трех.

Глеб плюхнулся на вертушку, та слегка отъехала назад. Паша остановил ее рукой и присел рядом.

— Расскажешь? — спокойно спросил он.

— Да нечего рассказывать, — ответил Даня, отводя взгляд. — Все как всегда.

— А у тебя?

— Очевидно же: Двойка...

— А у нас телек навернулся.

— Навернулся или навернул? — Паша слегка ухмыльнулся, приподняв бровь.

— Вот на этот раз реально сам навернулся. —Даня затараторил, показательно выставив руки перед собой.

— Бывает, — усмехнулся Паша.— Ну, ничего не поделаешь. Галя не звонила?

— Нет, и слава богу. Надеюсь, и не позвонит.

— Ну, может, совесть заиграет, — пожал плечами Паша.

— Мне, честно говоря, пофиг. На этих девушек, на отношения... Все эти ваши загоны, — выдохнул Даня.

— Ну, тебе нужно пережить такое бурное расставание, — Паша потрогал свой синяк пальцем, чуть отдернул руку от боли.— Мне, похоже, тоже нужно отходить от твоего расставания.

— Ой, началось, — закатил глаза Даня и откинулся назад. — Ну ничего, Паш. Бывает. И на твоем красивом личике когда-то должен был появиться боевой раскрас. Ты главное — дыши. Это не умаляет твоей неземной красоты.

— Сам дыши: вдох-выдох. — огрызнулся Паша, пнув друга ногой.

— И мы опять играем в любимых, — добавил Даня и откинул голову назад, глядя на звезды.

В созвездиях он не разбирался. Знал только Большую Медведицу. Маленький Ковш выглядел примерно так же, и Даня, наверное, смог бы их различить, только если бы их поставили рядом. Самая яркая звезда в ковше — Полярная. Об этом он тоже знал, а больше нечего, но все равно было чертовски красиво.

— Почему мы дружим? — вдруг спросил он, не отрывая взгляда от неба.

Паша нахмурился, быстро развернулся к нему.

— Чего?

— Ну, ты просто посмотри на себя и на меня. Почему мы дружим?

— Ты серьезно?

— Не, ну Короче, меня Галя спросила на днях. Я реально задумался: а почему мы вообще дружим? С тобой, с Глебом, с Матюшкой?

Паша любил этих ребят. И ему было странно, что у них возникают такие вопросы.

Паше всегда казалось, что Даня понимал его больше всех. Может, потому что Даня жил чуть жестче — Паша это принимал и даже уважал. А еще, в какой бы заднице Даня ни оказывался, он всегда оставался классным другом. Никогда не бросал, не подставлял. Когда он был рядом — он был по-настоящему рядом. Даже когда его не просили. Даже когда выгоняли — не уходил. Потому что знал: нельзя уходить.

— Ну, Матюшка просто очаровательный, — усмехнулся Паша.

— Это да, не поспоришь. Милашка.

— А Глеб крутой и талантливый, — добавил он.

— Это точно. И добрый.

— И честный.

Даня повернулся к Паше.

— А мы?

— А мы? — Паша усмехнулся. — Блин, помнишь, в первом классе я пришел, а вы уже все общались между собой. Ты с Матюшкой, вы на подготовительных вместе были. Я вас тогда совсем не знал. Но я тебя, когда увидел — у тебя еще такой ежик был, короткий. Светлые волосы.

— Не то, что сейчас, — улыбнулся Даня.

— Ну, я тебя тогда, когда увидел, мне почему-то сразу показалось, что мы подружимся, — нервно усмехнулся Паша, и пальцами начал тереть металлический поручень. — Не знаю, как объяснить. Просто почувствовал. И так и получилось.

Даня недовольно цокнул:

— Так и знал, что блондином я тебе больше нравился. — толкнув друга в плечо, он полностью улегся на деревянную основу и снова посмотрел на звезды.

Матюшка тем временем все еще гулял с Мариной. Провожание до дома затянулось настолько, что она даже отпросилась у родителей посидеть немного возле дома. Почти все время они просто качались на качелях и разговаривали об учителях, оценках, музыке, увлечениях. Все было прекрасно ровно до того момента, пока речь не зашла о друзьях.

И вот тут вся легкость и радость с Марины в секунду слетели:

— Я считаю, что твой Даня все-таки как гад поступил, — сказала она, нахмурившись. — Так не делается.

Матюшка удивился:

— Как так? Они просто расстались, такое случается.

— А зачем тогда было встречаться, чтобы потом бросить?

Матюшка кивнул, задумавшись. Качели слегка поскрипывали под ними, цепи холодили ладони. Он смотрел на Марину и чувствовал, как что-то приятное, правильное толкается в груди.

— Слушай, ну бывает. Не сошлись характерами. Че-то не так было. Или он просто не хотел, чтобы что-то было.

— Галя, моя подруга, — в голосе Марины послышалась обида, — она, конечно, иногда бывает сложной, но он это не повод бросать. Зачем вообще начинаешь встречаться, если хочешь бросить?

Матюшка снова кивнул, уже серьезнее. Нога сама собой отталкивалась от земли, качели плавно расходились в стороны.

— Ну тут я согласен. Нельзя начинать, если думаешь бросить. Но Даня тоже мой друг. Если ему было плохо — он не должен продолжать, правильно?

— Если плохо — не должен. Мне просто казалось, что у них все хорошо.

Парень нахмурился сильнее, наклонился к ней, ловя взгляд:

— Они же ссорились, двадцать четыре на семь.

— Не знаю, я с ними не гуляла, не видела. Но она всегда так хорошо о нем отзывалась, — Марина посмотрела на него вопросительно. — А что, они часто ругались?

— Да, почти постоянно.

Девушка опустила глаза. Ветерок тронул ее косу, и Матюшка невольно проследил взглядом за прядью волос.

— Но он же тоже человек, — добавил он мягче. — Тоже переживает. Просто не показывает. У Дани семья такая, знаешь, где такое не положено показывать.

— Ты его так защищаешь. — она нежно улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое теплое, что у Матвея внутри все перевернулось. — Это мило. Как-то... не знаю.

— Конечно защищаю, — улыбнулся подросток, показательно сложив руки перед собой и надув губы, отвернувшись в шутливом возмущении. — Он — мой друг.

— Ты считаешь, он неправильно поступил?

— Мой друг не мог неправильно поступить, — твердо ответил Матюшка, хотя внутри слегка кольнуло — он знал, что Даня бывает резким, но это не меняло главного.

Марина рассмеялась, придвинулась ближе, зацепилась за его руку. Парень поднял ноги от земли, отчего обе качели начали раскачиваться в сторону.

— То есть, все-таки нельзя начинать отношения, если не хочешь в них оставаться?

— Вот чего ты ставишь меня в неудобное положение? Я скажу так: Даня во всем прав. Но я бы не начал, если бы думал, что это когда-то закончится.

— Ой, какой ты милый. А что ты говорил про семью?

Матюшка растерялся:

— Что?

— Ну ты сказал про Данину семью что-то.

— Ой, это... — парень опустил ноги, опять упирая их в землю, качели остановились. Он как-то растерянно, нервно почесал затылок, чувствуя, как жар приливает к ушам. — Извини, сказанул не подумав. У меня постоянно такое. Думаю, ты уже заметила.

— Мне кажется, это искренне.

От этих слов, от ее нежности и приятного, робкого, насмешливого тона в груди у Матюшки разливалось что-то теплое, родной, но все же слегка тревожное, от чего казалось, вот-вот дыхание перехватит. Но после каждой ее улыбки он продолжал дышать ровнее.

— Мне нравится, что тебе нравится.

— Мило. А у тебя семья какая?

— Ну, — парень слегка призадумался, прежде, чем ответить. — Мама хорошая. Мы с ней очень хорошо ладим. Она веселая, только устает постоянно работать.

— А папа твой?

Подросток пожал плечами:

— Без понятия. Ни разу в жизни этого утырка не видел. И видеть не планирую.

— Ой, прости.

— Да нет. На самом деле мне вообще все равно.

— А у меня родители тоже развелись, — вдруг выдала Марина. — Папа живет отдельно. Мы с мамой, бабушкой. И дедушка раньше с нами жил. А сейчас они поругались, он съехал. И вообще странно себя ведет.

— Странно? Как это?

— Ну... — она замялась, подбирая слова. — Он дачу продал, еще какие-то вещи. И деньги куда-то спрятал. Никто не знает, зачем ему столько на старость лет. Мама говорит, он ничего не тратит, просто копит. И никому не говорит. Она случайно документы нашла. Теперь они ругаются, вот он и съехал на другую квартиру.

— То есть, у вас две квартиры, а вы все равно вместе живете?

— Нам нравится. Удобно, все по дому успеваем. А что?

— Да так, задумался. А зачем ему столько, если он их не тратит?

— Мы задаемся тем же вопросом. Дед упорно отказывается отвечать.

Разговор прервал внезапное пиликанье Марининого телефона. Она быстро ответила, взглянула на часы и испуганно затараторила:

— Да, мам. Да, я возле дома. Хорошо, сейчас зайду. Все, я быстро, я быстро.

Она торопливо закончила разговор и подскочила с качелей:

— Мне пора. Как ты понимаешь.

Матюшка поднялся следом:

— Я провожу тебя до двери.

Голос у него получился чуть хрипловатый, будто он только что пробежал стометровку. Сердце колотилось где-то в горле, ладони стали влажными, и он незаметно вытер их о джинсы, пока они шли эти последние двадцать метров до подъезда. Марина была рядом, иногда задевая его плечом, и от каждого такого случайного касания по коже пробегали мурашки. Он старался шагать спокойно, по-мужски, но ноги почему-то стали деревянными.

У самого подъезда девука вдруг остановилась. Матюшка тоже замер, не зная, куда деть руки. Девушка повернулась к нему, подняла глаза и тихо взяла его за руку. Ее пальцы были теплыми, мягкими, чуть дрожащими. Или это его рука дрожала? Он уже не понимал.

— Спасибо, — улыбнулась она, и улыбка вышла такой светлой, что у Матюшки внутри все сжалось и одновременно развернулось.

Он стоял, как дурак, смотрел на нее и не знал, что сказать. В голове крутилось миллион слов, но ни одно не хотело вылезать наружу. Щеки горели, уши тоже. Он чувствовал себя голым под ее взглядом.

— Да... не за что, — выдавил наконец, и сразу захотелось провалиться сквозь землю.

«Не за что»? Серьезно, Моть?

Марина не отводила глаз. Матюшка неловко шагнул ближе, чувствуя, как коленки предательски подрагивают. Сердце стучало так громко, что казалось, что она тоже слышит. Он осторожно, будто боялся сломать, обнял ее. Просто так. Руки легли на спину, чуть выше талии. Обнял и... задержал. Чуть дольше, чем следовало. Гораздо дольше.

Она не отстранилась. Наоборот, охотно ответила, прильнула к его плечу, уткнулась лицом куда-то в район ключицы. От нее пахло шампунем с цветочным запахом, немного весенним воздухом и чем-то сладким, своим. Матюшка замер, боясь даже дышать громко.

— Я рада, что мы сегодня встретились, — прошептала она ему в плечо. Голос был тихий, нежный, чуть смущенный.

Матюшка сглотнул. В горле пересохло. Он прижал ее чуть крепче и ответил, стараясь, чтобы голос не сорвался:

— Я тоже...— он звучал серьезно, без обычной шутливости.

После ее ухода Матюшка еще несколько секунд постоял у подъезда, глядя на закрывшуюся дверь, будто надеялся, что она сейчас снова откроется. В груди было странно уютно, тесно и немного страшно. Он глубоко вдохнул холодный вечерний воздух, сунул руки в карманы и медленно пошел в сторону дома. Ноги сами несли его знакомой дорогой, а в голове крутилось только одно: Какая же она чудесная.

Вот так, настолько погряз в своих мыслях, что ничего вокруг не замечал. Прокручивал в голове каждое событие этого вечера, каждое слово, каждый взгляд Марины. Даже знакомые крики не сразу дошли до его ушей.

— Матюшка! Матюшка, иди к нам!

Он вздрогнул, повернул голову и рассмеялся. Под тусклым светом единственного работающего фонаря на их старой площадке сидели свои.

Матюшка подошел ближе, полностью красный, как рак, с глупой, счастливой улыбкой на лице, которую никак не мог стереть.

— О, а вы че такие красивые?

— Мы? — спросили они одновременно повернувшись друг на друга, а затем на Матюшку.

— А раньше мы были некрасивые? — с искренним удивлением переспросил Даня,

— Не, серьезно, подрались, что ли? — Матюшка удивленно заморгал.

— Да нет Нас, честно признаться, Галя отхреначила, — рассмеялся Паша и поймав на себе недоверчивый взгляд мальца, продолжил разгонять этот бред. — Короче, я иду, смотрю — Галя его просто хреначи