Янский берег

А Даня, почесывая затылок, мелкими шагами направился к Гале. Видеть обычно шутливого, дерзкого, самоуверенного подростка таким напуганным и растерянным было не просто смешно, а до одури уморительно.

Девушка стянула с плеча сумку и резко кинула в его сторону. Яркий, раздражающий, почти ослепляющий блеск паеток на ее фиолетовой кофте ударил по глазам.

Даня сощурился, глубоко вдохнул через нос, выдохнул. Нервное напряжение в груди смешалось с раздражением и злобой.

Вот всегда она так делала.

Всегда.

Он что, ей на собачку похож? Или на вешалку? — Подумал про себя, но промолчал. Повесил сумку на плечо.

Ладно. Просто доведет ее до дома и отделается. Скажет, что больше провожать не будет, развернется и уйдет.

Или не скажет.

Просто больше не подойдет.

И как он повелся-то? Сам знает как: неловко, глупо, трусливо.

Обычно с ним девушки так дерзко не разговаривали. На самом деле, это был главный критерий, по которому он вообще обратил внимание на Галю. Ее дерзость и самоуверенность казались ему интересным, забавным, но ничего хорошего из этого все равно не вышло.

— Ты идешь? — грубо бросила она, выходя за ворота школы.

Даня встряхнул головой, прогоняя оцепенение, и шагнул в скрипящие ворота. Металлическая створка подалась с протяжным визгом, и в тот же миг он почувствовал, как что-то рвануло штанину. Край ворот, с острым, зазубренным краем, зацепил ткань, и та разошлась с сухим треском. Даня замер, выругавшись сквозь зубы:

— Да твою ж мать!

Он резко опустил взгляд вниз. Вдоль бедра, от колена и почти до самого низа, зияла длинная рваная полоса. Ткань разошлась неровными краями, обнажая серую подкладку.

Даня выругался еще раз, тише, и провел пальцами по краю разрыва. Ткань была старая, выношенная, и держалась буквально на честном слове. Теперь на честном слове и этой рваной полоске.

— Чего?

— Да ничего. Порвал, походу, — разглядывая прореху на штанине, довольно спокойно произнес он.

— Ой, да хрен бы с ним.

— Хрен не хрен, а других у меня нет, — расстроено выдал парнишка..

— Ну хочешь, зашью? — спросила она примитивно, грубо.

Вроде как бы забота. А вроде, и нахер такая забота ему не нужна.

— Да не надо, сам, — ответил он, догоняя бывшую девушку. — Спасибо.

Они шли молча. Шаги по асфальту отдавались гулко, ветер шевелил листву, но ни один из них не произносил ни слова. Галя шла чуть впереди, Даня на полшага позади, сунув руки в карманы и глядя себе под ноги. Тишина давила на уши. Он чувствовал, как она вот-вот лопнет.

— Что происходит? — вдруг спросила Галя, не оборачиваясь.

Даня вздохнул, почесал затылок:

— Я ж уже все сказал.

Она резко остановилась, развернулась к нему:

— Все сказал? Серьезно? Ты мне ничего не сказал! Ты просто брякнул, что мы расстаемся, и ушел. Это не разговор!

— А что тут разговаривать? — Даня пожал плечами, стараясь не смотреть ей в глаза. — Я сказал, что так не могу. Что это не мое. Все.

— Не твое? — голос ее стал громче. — А что было твое эти два месяца, а? Ты как будто с самого начала знал, что ничего серьезного не будет. Что ты просто развлекаешься! А я?

— Галя, я не хочу ругаться, — сказал он тихо, устало.

— А я не хочу, чтобы меня бросали как вещь! — выкрикнула она.

Даня открыл рот, чтобы ответить, но передумал. Достал телефон, начал набирать номер Паши. Глаза Гали сузились.

— Ты что, уходишь?

— Я просто позвоню, — буркнул он, поднося трубку к уху.

Галя в очередной раз раздраженно посмотрела на него, как-то суетливо оглянулась и, сбавив тон, предложила:

— Давай вернемся к школе.

Даня хотел спросить «зачем?», но ровно в этот момент из-за угла показались двое. Одного он узнал сразу — Егор, старшеклассник из их школы. Забавный парень, свой в доску, со всеми ладит, тащит школьную баскетбольную команду. Но сегодня он был не просто «своим» — он был братом Гали.

С ним был здоровый шкаф из лицея — Ватников. Ватников близко общался с Егором, да и вообще со всем десятым классом их школы.

И тут все сошлось.

Даня никогда не думал, что у него могут быть проблемы с Егором. Но это стало ясно, когда старшеклассник криво ухмыльнулся и ехидно спросил:

— Сестренка, а это кто с тобой?

Галя поджала губы, стрельнула глазами, испуганно посмотрела сначала на Даню, затем снова на брата.

— Может, не надо? — сказала она робко, напуганно.

Егор от неожиданности слегка опешил. Потом перевел взгляд на Даню, и лицо его стало серьезным, почти угрожающим.

— Не получится, Галюнчик, — недовольно цокнул он.

Даня замер, стиснул телефон в руке. Сердце забилось сильнее. Ритм отдавался в груди, в голове, даже в кончиках пальцев.

В трубке раздался насмешливый голос Паши:

— Да, солнышко?

Даня поднес телефон к уху, стараясь говорить, как ни в чем не бывало:

— Здорова, родной! Я щас Галю провожу и приду.

Даня сбросил вызов.

Паша остался стоять в ступоре.

От затылка вдоль позвоночника прошелся холодок, от чего всего парня передернуло. Руки предательски затряслись, ладони вспотели. Он запаниковал, пытаясь вспомнить, в каком же направлении живет эта Галя. Вроде, от школы они ушли вперед, вряд ли куда-то сворачивали и, наверняка, ушли недалеко. Взгляд его метался из стороны в сторону.

Хватило секунды, чтобы Паша со всей скорости рванул в ту сторону, где был Даня.

«Здорова, родной» — он сказал их кодовое приветствие, их особый ритуал. Это не было просто словами. Это означало, что случилась беда, что срочно нужна помощь. Они никогда не раскидывались ими просто так.

Даня вообще произносил эти слова только один раз. Когда отец избил его за какую-то мелочь: то ли сломал что-то, то ли украл. Паша толком не помнил. Он помнил только, как бежал сломя голову, постучался в дверь и увидел Даню всего в синяках, расцарапанного, с кровью из носа. Пьяный батя валялся на диване, матери не было. Паша тогда забрал друга к себе. Ему потом, правда, влетело от родителей, но при госте они не скандалили, поэтому дождались ухода мальчишки. Паша тогда хотел, чтобы Даня остался у него подольше, но тот сам изъявил желание вернуться домой.

Сам эти слова он тоже произносил всего пару раз, когда влипал в драку и понимал, что один не справится. Самодовольная ухмылка и острый язык, как говорили одноклассники, вечно подводили его к этому моменту.

Друга он нагнал мину за пять. Может, они далеко не ушли, может, Паша так быстро несся.

Местный упырь — Ватников уже схватил Даню за грудки. Паша влетел в разборки с двух ног. Хотел пафосно, как в кино, а получилось так, что сбил одного из громил, и сам тут же распластался по асфальту. В ушах зазвенело, в локте — резкая боль.

Ну, в общем, получилось, как получилось.

Он успел подняться первым. Ноги дрожали, локоть горел после падения, но он все равно кинулся вперед. Замахнулся и неловко попал кому-то в плечо. В ответ сразу прилетело в живот. Воздух резко выбило из легких, он согнулся пополам и рухнул обратно на асфальт, больно ударившись коленом.

Поднимая голову, увидел, как один из парней разворачивает Даню и бьет его в скулу. Даня пошатнулся. Паша попытался встать снова, но его схватили за капюшон и дернули назад.

Даня еще пытался подняться, когда получил пинок в бок. Он охнул и свалился на колени, сплевывая кровь.

Паша в этот момент заметил, как Егор замахивается на Даню. Не думая, он просто вытянул ногу прямо тому под ступню. Подножка вышла коряво, почти случайно, как будто нога сама подвернулась.

Егор споткнулся, тяжело грохнулся на асфальт и сразу схватился за лодыжку, зашипев от боли.

— Су-у-ука — процедил он сквозь зубы.

На секунду все остановилось. Ватников растерянно уставился на своего приятеля. Паша тяжело дышал, чувствуя, как кровь стучит в висках.

— Да ладно, пошли, — буркнул Ватников. — Хватит с них.

Они отступили. Один из них на прощание пнул ногой рюкзак. Паша лежал на асфальте, пытаясь отдышаться. Все тело ныло, во рту был привкус железа. Он посмотрел на Даню: тот медленно поднимался, держась за колено, с разбитой губой и слезящимися глазами.

Наваляли им знатно. Грязно, больно, без шансов. Даня поднялся, оглянулся — Гали и след простыл. Испарилась. Даже не заметил, когда она ушла.

Ну хоть отделался от нее.

— Пах, живой?

Паша слегка приподнял голову, взглянул на Даню, усмехнулся, поднял руку, показав жест «Окей», а затем снова откинул голову на асфальт.

Тем временем Глеб с Матюшкой уже стояли друг напротив друга у дверей собственных квартир. В отличие от друзей, их путь до дома был беззаботным и веселым: Матюшка почти все дорогу болтал, а Глеб слушал изредка кивая и соглашаясь.

Матюшка уже потянулся к карману за ключами, как вдруг остановился, похлопал по куртке, потом по джинсам и матюкнулся себе под нос. Глеб, заметив его суету, приподнял бровь.

— Что-то случилось?

Матюшка поморщился и почесал затылок:

— Походу, ключи просрал.

Глеб усмехнулся, но не над ним, а скорее над ситуацией:

— Давай, пока мама не вернулась, у нас посидишь.

Открыл дверь и пропустил Матюшку вперед. Квартира встретила их полумраком. Из кухни тянуло свежим чаем и чем-то деревянным, что ли. Глеб шагнул следом и прикрыл дверь, щелкнул замком.

У Матюшки дома было тесно, вечно что-то валялось, мебель старая, обои местами отходили. Здесь же просторно, светло, даже в прихожей стены были оклеены ровными, не выцветшими обоями, на полу лежал целый, не потертый ковер. В гостиной виднелся добротный диван, книжный шкаф, на стенах висели аккуратные рамки с фотографиями. Дом был обставлен с чувством, без излишеств, но аккуратно.

Матюшка, как всегда, огляделся с легкой завистью, но без злобы. Стянул кроссовки, хотел уже прошмыгнуть в комнату, как из кухни вышел отец Глеба — Роман Анатольевич.

Он был высоким, подтянутым мужчиной лет под сорок пять, всегда аккуратно одетым, даже дома. Завидев Матюшку, расплылся в ровной, почти отеческой улыбке и протянул руку для приветствия.

— О, Матвей! Здравствуй, здравствуй. Как твои дела, как учеба? Маму что-то давно не видно, как она?

Матюшка приосанился, положил руку на плечо и, стараясь не выглядеть слишком довольным, ответил:

— Здравствуйте, Роман Анатольевич. Да, все хорошо. Мама нормально, работает просто много. А так все хорошо.

— А в школе? Оценки-то плохие не наполучал?

— Да нет-нет, сегодня четверку принес по алгебре. А так вроде ничего больше не получал.

— Ой, ну молодец какой! — Роман Анатольевич одобрительно похлопал мальчишку по плечу. — Рад, что ты учишься, стараешься. Не то что наш оболтус.

— Пап — склонился Глеб, все это время стоявший чуть в стороне.

— Он у нас одни тройки, да двойки носит, ужас какой-то!

Глеб тихо вздохнул, снял обувь, стараясь больше не участвовать в разговоре. И хоть Матюшка знал, что Глебу неприятно такое внимание отца к нему, сам всегда был очень рад разговорам с Романом Анатольевичем. Тот относился к нему по-свойски, как к родному.

— Может, кушать хочешь? — спросил Роман Анатольевич. — Тетя Алена суп приготовила.

— Да нет, спасибо, ничего не хочу.

— Ну, ты проходи, не стесняйся. Мы тебе всегда рады, знаешь же. С тобой хоть поговорить можно, а то Глеб у нас вечно молчит, уткнувшись в свои тетрадки.

Матюшка неловко улыбнулся, обернулся на Глеба, затем снова на отца и сказал:

— Ну, мы в комнату пойдем.

— Хорошо, хорошо, идите, — Роман Анатольевич махнул рукой. — На кухне печенье есть. Глеб, чайник поставь, раз уж гость.

— Да не надо

— Хорошо, — кивнул Глеб, но голос прозвучал тише обычного.

Он прошел на кухню, взял чайник, налил воды. Отец уже скрылся в своей комнате, не взглянув на него.

Матюшка проводил взрослого взглядом, потом посмотрел на Глеба, нахмурился:

— Слышь, Глеб

— Да нормально, — перебил тот, не оборачиваясь, и дернул кнопку чайника, чтобы закипел быстрее. — Не парься.

Наступила недолгая пауза. Он слышал, как Матюшка за спиной что-то бормочет, а затем тот просто плюхнулся на диван в гостиной, словно решая не лезть в эту тему.

Дома Глеб всегда становился тише, чем обычно. Но Матюшке, как правило, удавалось с этим справляться. Стоило двери в комнату Глеба закрыться, как на его лице появилась облегченная улыбка.

Комната была заставлена потертыми книгами и учебниками. Над столом висела большая карта, на шкафу позади — огромный глобус. Честно сказать, Матюшка никогда не понимал, зачем они Глебу. Да и сам Глеб, кажется, не особо понимал. Ему просто казалось, что карта и глобус выглядят круто. Иногда он перевешивал карту над кроватью, потом возвращал обратно на стол.

Матюшка прошел вдоль комнаты и завалился на кровать, закинув руки за голову и сложив ногу на ногу.

— Что делать будем? — спросил он.

— Поиграем?

— Давай, — оживился Матюшка и, достав из рюкзака пачку кириешек, гордо заявил: — У меня с собой контрабанда есть.

— Серьезно? — усмехнулся Глеб, глядя на пачку. — Кажется, в холодильнике была газировка. Щас принесу.

Глеб щелкнул кнопкой включения на системном блоке. Компьютер ожил, загудел вентиляторами, на экране замелькали строчки загрузки. Он вышел из комнаты и направился к холодильнику.

Глеб вообще был рад приходу Матюшки. Он всегда радовался, когда к нему заходилидрузья. В конце концов, друзья не виноваты, что его отец — утырок.

Он усмехнулся собственной мысли. Открыл дверцу холодильника, взял начатую еще вчера бутылку грушевого и уже хотел закрыть дверцу, как вдруг из комнаты послышался приглушенный голос матери:

— Да ты издеваешься, что ли?

— Может, мы сначала между собой все решим, а потом только сыну будем рассказывать? — раздражение отца было слышно и через шепот.

Глеб замер.

Голос матери стал тоньше, напряженнее:

— Ты серьезно? Я полгода все это терпела. Думала, образумишься. А ты ты просто уходишь?

— Я тебе говорил, — голос отца звучал глухо, но ровно, без попыток оправдаться. — Мы оба знали, что так будет.

— Знали? — мать почти выкрикнула, но тут же вернулась к шепоту, — Я знала, что ты уйдешь к другой? Что у тебя там уже — она запнулась, но договорила. — У тебя там уже ребенок?

Тишина.

Глебу показалось, что в ушах зашумело. Он не дышал.

— Да, — выдал отец коротко. — Так получилось.

— Так получилось — повторила мать, и в голосе ее было столько горечи, что Глебу захотелось закрыть уши. — А я, значит, должна была просто ждать? И наш сын?

— Глеб взрослый. Он поймет.

Глеб услышал это. Он стоял на кухне с бутылкой в руке, и слова отца все еще звучали в голове: «Он поймет».

Он поймет.

Он должен понять.

Бутылка в руке казалась невесомой. Пальцы онемели. Глеб хотел сделать шаг, но ноги не слушались. Он смотрел на трещину в полу, и она вдруг стала самой важной вещью в мире. Потому что если он перестанет смотреть на нее, то услышит еще что-то. А он не хотел слышать больше ничего.

Он поставил бутылку на стол. Не услышал, как она стукнулась. Сделал шаг. Второй. Все тело ватное, воздух вокруг слишком плотный, чтобы дышать.

Когда появился в дверях собственной комнаты, воодушевленный Матюшка повернулся, готовый что-то сказать, но остановился. Посмотрел на лицо Глеба и замолчал.

— Ты чего? — спросил он осторожно.

Глеб открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Сел на край кровати, посмотрел на бутылка, которая почему-то была в руке. Когда он взял ее со стола?

—Глеб, — растянуто позвал Матюшка, — ты чего такой бледный?

Бледный? Глеб повернул голову на зеркало с дверцы шкафа и внимательно оглядел себя: и правда, бледный. А еще, кажется, его подташнивает. Он сложил губы трубочкой и выдохнул, стараясь выдавить воздух из гортани в надежде, что желудок перестанет скручивать, а затем откинулся на кровать.

— Глеб, тебя две минуты не было, че с тобой? — Матюшка теперь сидел около головы друга и внимательно рассматривал его лицо. — Серьезно, я ж волнуюсь.

— Я.. я.. — Глеб снова начал заикаться.

Оба подростка знали, что это плохой знак. Глеб — парень скромный, но заикался он только в момент сильного стресса, обычно стоя у доски или когда что-то случалось.

Так Матюшка и понял, что что-то не так, но объяснить что именно Глеб сейчас был не в состоянии. Подросток просто лежал закрыв глаза и старался глубже дышать, чтобы его не настигли рвотные позывы, когда вдруг почувствовал крепкие пальцы у себя на ладони.

— Сожми крепко. — попросил Матюшка, сильнее сжимая руку друга в своей, но Глеб никак не отреагировал.

Тогда подросток резко сжал и отпустил руку несколько раз, пока Глеб не начал повторять это движение за ним и его дыхание постепенно становило тише.

Поговорить они смогли только спустя час, но Глеб толком ничего, сказал, что родители поругались, а переволновавшийся Матюшка так и не понял — ну поругались и поругались, Глеб-то почему так нервничал?

Они послушали музыку через winamp, как и планировали, немного поиграли в компьютер, и хоть, Матюшка видел, что с Глебом что-то не так, но предпочел не подавать виду, что друг плохо скрывает свои эмоции.

Вышел из квартиры Литвиновых он только к шести вечера, как раз когда Мама возвращалась домой. Он, конечно, предложил Глебу посидеть подольше, но тот был явно не настроен. И решив, что другу хочется немного побыть одному отправился встречать маму с работы.

Встретил он прямо на выходе из подьезда и тут же выхватил два здоровенных пакета из рук:

— Ну че ты их тащишь-то? Позвонила бы, я б сразу вышел.

Мама устало улыбнулась, чмокнула его в щеку и благодарно погладила по голове.

— Да ладно, Матюш, не хотела тебя беспокоить. Они не такие тяжелые

— Вообще-то тяжелые, — буркнул он, чувствуя, как ручки пакетов врезаются в ладони. — Я же говорил, звони всегда.

В подъезде мама заметила его помятую школьную рубашку и расстегнутую куртку.

— А ты чего до сих пор в форме? Не заходил домой?

Матвей слегка замялся, отводя взгляд в сторону.

— Ключи потерял — тихо признался он. — У Глеба весь день сидел.

— Ну ничего страшного. Завтра дубликат сделаю по дороге на работу. Только ты теперь смотри, не потеряй.

Она только мягко вздохнула и открыла дверь. В квартире пахло старыми обоями и немного пылью. Матвей сразу поставил пакеты на пол и начал их разбирать, с любопытством заглядывая внутрь.

— Ого, а вкусненькое купила? — спросил он с надеждой, принюхиваясь.

Мама устало улыбнулась, но в глазах мелькнула теплая искорка.

— Купила, сынок. Мороженое есть. И две шоколадки.

— Да ладно! — Матвей широко улыбнулся, и на секунду лицо его стало по-детски счастливым. Он тут же потянулся к пакету, но мама мягко шлепнула его по руке.

— Сначала ужин, потом сладкое.

Она вдруг хлопнула себя по лбу:

— Блин, хлеб-то забыла Совсем голова не варит. Матюш, сбегай, а? До магазина две минуты.

— Конечно! — он уже сорвался с места, хватая куртку.

— Стоять! — строго остановила его мать. — Сначала переоденься. Не в школьной же форме по улице бегать.

Матвей закатил глаза, но в голосе слышалась привычная сыновья покорность.

— Ну мааам, ту же быстро

— Без «ну маам». Давай.

Он послушно скинул куртку и пошел в комнату, но на пороге все-таки обернулся и улыбнулся: чуть хитро, чуть благодарно.

Быстро переоделся в домашнюю толстовку и старые джинсы, схватил деньги и выскочил из квартиры. На улице уже совсем стемнело, фонари тускло освещали потрескавшийся асфальт.

Вечером в магазине было почти пусто, продавщица — тетя Снежана устало поздаровалась и вылядела слегка недовольной. Не любила она эти вечерние визиты, ей полы мыть пора, а к ней люди приходят.

Матюшка сразу направился к полке с хлебом, взял батон сделал шаг назад и уже собирался развернуться, как вдруг спиной почувствовал, как с кем-то столкнулся.

— Простите — оборвалось на полуслове, когда он обернулся.

Позади оказалась Марина.

Марина училась в их школе на класс младше, и, что уж греха таить, Матюшка заглядывался на нее уже несколько месяцев. С тех пор, как Даня начал подкатывать к Гале, Марина, как ее подруга, постоянно оказывалась рядом. Но не настолько близко, чтобы Матюшка мог с ней познакомиться.

Он, конечно, знал о ее существовании и раньше: поселок маленький, все через одного друг друга знают, либо слышали, но как-то не обращал на нее внимания. А тут вдруг пересеклись случайно, и будто что-то перещелкнуло. То ли глаза ее красивые, то ли косичка длинная, почти до колена. Волосы ее русые, платья она носила такие красивые, легкие, пышные, с цветами. Иногда он даже отмечал на полях тетради: в понедельник — с розами, во вторник — с лилиями, сегодня вот — с ромашками.

Он хотел к ней подойти, но случая не представлялось. Да и стеснительно как-то. И вообще, нужен он ей? Это Даня у них парень нарасхват, за Пашей тоже многие бегают. А Матюшка? Ну что в нем особенного? Парень как парень, самый обычный. Такое солнце, как Марина, ему явно не светило.

И тут вот так глупо пересечься.

Он развернулся и, кажется, еще и ногу ей отдавил. Хлопнул себя по лбу, принялся извиняться.

— Да все в порядке, ничего страшного, — добродушно усмехнулась девушка.

Матвей заикался хуже Глеба.

— Марина?.. Прив.. вет, — выдавил он.

— Привет, — так же нелепо улыбнулась она.

— А ты это хлеб выбираешь? — сказал он и тут же быстро выдохнул, да так, что получилось с присвистом.

Девушка совсем рассмеялась. А Матюшка был готов провалиться сквозь землю. «Хлеб выбираешь?» Серьезно? Вот идиот.

— А я думала, что ты не знаешь, как меня зовут. Мы вроде лично не знакомились.

— Ну да, — Матюшка встряхнул руку и протянул ее вперед. — Матвей.

— Я знаю, — она снова рассмеялась, пожимая его руку. — Просто вроде не представлялись, как-то все

Матвей раскраснелся, накрыл лицо рукой и смеялся сам уже не понимал с чего: то ли с себя, то ли с ситуации.

— Прости, что-то перенервничал совсем.

— А чего ты нервничаешь?

— Так, просто — он замялся. — Нервничаю, потому что ты красивая. Вот и нервничаю.

— Спасибо, — голос ее звучал искренне радостно и немного удивленно.

Матюшка придвинулся чуть ближе, чувствуя, что щеки пылают и громко вздохнул:

— Кажется, я совсем облажался.

— Нет, тебе есть еще куда расти, — насмешливо кивнула она.

— Правда? Тогда, может, я тебя провожу? — вдруг спросил он. — Смогу по полной облажаться. Не против?

— Не против, — ответила она. — Даже рада.

— Только я тут рядом живу, на самом деле. Заскочу домой, маме хлеб отдать и провожу, ладно?

— Конечно.

Оба подростка, нелепо улыбаясь, направились к кассе, стараясь не смотреть друг другу в глаза, чтобы хоть как-то спугнуть это чувство неловкости.

Даня к этому моменту уже вернулся домой, промыл кровоподтеки под холодной водой и теперь сидел за обшарпанным столом, тупо глядя в учебник. Компьютера не было, а телевизор, как назло, именно сегодня окончательно сдох. Тишина в квартире давила.

Он откинулся на скрипучем стуле и уставился в потрескавшийся потолок. Голова гудела. Колено после драки ныло, губа саднила.

Конечно, Галя проблем подкинула еще тех. Хотя он надеялся, что это были последние проблемы, хоть как-то с ней связанные. Нет, больше он с таким не свяжется. Да и зачем? Один вынос мозга, и никакой радости. Никакого удовольствия. Только психи, вечное желание что-то доказать: то ли ему, то ли себе, то ли окружающим. Пустышка. В общем, ничего особенного. Хотя, конечно, были и свои преимущества

Из мыслей вывел знакомый щелчок замка входной двери. Та распахнулась, и послышался неразборчивый пьяный бубнеж. Родители пришли сегодня вдвоем. Интересно, они действительно вышли с работы в одно время, или их уже выперли?

Хотя, какая разница? Дане было как-то до лампочки. В крайнем случае, его заберут в детдом.

Правда, для этого кто-то должен пожаловаться. Сам он жаловаться не собирался. Соседям тоже было все равно, или они просто жалели его. Соседка по подъезду, тетя Оля иногда приглашала к себе попить чай. Даже помыться пускала, когда в очередной раз отключали горячую воду. Матюшка с Глебом тоже пускали. Покормить всегда кормили. Переночевать, правда, не каждый день можно. К Паше вообще нельзя — у него родители, мягко говоря, строгие. А грубо говоря, не хотят, чтобы он якшался со всякой швалью типа Данилы.

Все равно на них.

Что его родители, что Пашины — ублюдки какие-то. Ничего в них хорошего нет.

Хотя если бы была такая возможность, Даня бы поменялся родителями с Пашей. Те хотя бы не поколачивали, одевали нормально, переживали за него. Были бы у Дани такие родители — он бы тоже старался.

Неожиданно послышался хриплый отцовский голос, раздавшийся по всему дому:

— Эй, ушлепок, что с телеком?