Янский берег

И почему именно Глеб вечно выбивал его из колеи?

Паша зажмурился. Сначала надо было разобраться в том, что уже известно. Он привык опираться на факты. Но нутром чуял: предположение о том, что Глеб просто хотел увидеться, — неверно. Не вязалось это с Глебом.

Или эта интуиция ему подсказывала? В любом случае, Паша был уверен: все не так просто, как кажется.

Проблема в том, что интуиция у Паши работала крайне хреново. Обычно он руководствовался логикой. А факты, как ни посмотри, выдавали плохой расклад.

ФАКТ 1: Глеб всегда писал со своей почты.

Зайти на свою почту с любого гаджета — меньше минуты.

ФАКТ 2: Глеб никогда не обозначал точное местонахождение.

О всех своих путешествиях он рассказывал размыто, не упоминая точных локаций, иногда умалчивая имена людей. Паша всегда был уверен, что зажатый Глеб просто забывает о таких мелочах. Да и в целом — ему не рассказывали, он и не спрашивал.

ФАКТ 3: Глеб никогда не звал приехать, в какой бы заднице ни находился.

Как-то его чуть не посадили, когда он случайно оказался в рядах контрабандистов, перевозивших через границу какие-то лекарства. Просто попросил подкинуть, а в итоге провел семнадцать суток за решеткой в Саудовской Аравии. Паша тогда рвался помочь. Глеб даже слушать не стал. Сам выпутался. А тут — позвал.

ФАКТ 4: «Здорово, родной!»— и этим все сказано.

Теперь осталось самое сложное: каких деталей не хватало?

Не хватало вообще никаких.

Глеб был на раскопках в Янском улусе. Снял квартиру в Депутатском. Кстати, не очень близко, на самом деле, по крайней мере по картам. Много времени проводил в библиотеке.

И что это давало? Ровным счетом ничего. Ничего, блин, это не давало.

Что-то явно случилось. Не позвал бы он его просто так. Вот только Паша не мог предположить масштаб проблемы, из-за которой Глеб попросил тащиться невесть куда. Пазл не складывался. Деталей не хватало.

Стоп.

А если деталей не хватало именно потому, что он позволял себе думать о Глебе как о о ком? О ком-то, кто не способен на обычный звонок?

Глеб был способен на все. Кроме одного — быть предсказуемым.

Паша встал, подошел к окну. За ним висело серое небо Якутска. Самолета еще не было видно. Он смотрел на свое отражение в стекле и вдруг подумал о том, как это обычно бывало.

Глеб появлялся у него на пороге в лучшем случае пару раз за год. Такие дни нельзя было назвать счастливыми. Они были болезненно уязвимыми и казались Паше единственно настоящими, в отличие от всего остального. Глеб возвращал ему странное ощущение жизни. Тягучее, сложное, нервное, но необходимое. И всего на одни сутки к нему возвращалось это чувство целостности, а потом предстояло долго отходить и снова свыкаться с собственным одиночеством.

Еще Пашу бесил этот хаос.

В такие дни все встречи и работа летели к чертям. И хоть бы раз Глеб предупредил. Нет же. Появлялся на пороге и все. Весь день шел насмарку.

У него были свои правила. Он словно боялся задержаться в квартире друга чуть дольше. Хотя мог бы. Мог бы и пожить у него, Паша предлагал.

Если так подумать, он толком и не знал этого Глеба. Он полжизни знал другого — скромного, замкнутого мальчишку. А этот человек был ему не знаком. Появлялся на пороге пару раз в год, оставался ночевать перед аэропортом.

Почему Глеб ни разу не говорил, что прилетает? Почему не заходил по дороге домой? Почему не оставался больше, чем на сутки?

А может, Глеб просто забыл о значении этих слов и позвал его в гости?

Из мыслей вывел противный, пищащий сигнал будильника.

Нет.

Даже если забыл, письмо было слишком сухим. В нем стояли четкий адрес и дата. Это было неспроста.

Глеб никогда не оставлял следов. А тут — оставил. Намеренно. Или Или он хотел, чтобы Паша их прочитал правильно. Но для этого Паше нужно было перестать думать о Глебе как о

Как о ком?

Как о человеке, из-за которого отказывала логика?

Новый сигнал будильника.

Пора было выселяться.

Нога все еще отбивала рваный ритм. Паша взял с кровати пальто, ключ от номера, чемодан и вышел в коридор. Красный ковер, длинный, чуть стертый у лифта. Стены бежевые, с темными деревянными панелями. Тишина. Только гул кондиционера где-то под потолком.

Спустился на лифте. На первом этаже, слева от ресепшена, стояли низкие диванчики с деревянными подлокотниками. На столике стояла ваза с искусственными цветами и стопка бесплатных журналов про Якутию. В воздухе пахло кофе и сладкой ванилью.

Паша ожидал худшего: дешевая гостиница у аэропорта, где пахнет хлоркой и тараканы бегают по стенам. Но этот отель оказался вполне приличным. Даже ковры везде, и на ресепшене конфеты в вазочке, и стойка такая высокая, что детям приходилось задирать голову.

Он вышел из отеля. Воздух был холодный. На улице градусов пять, наверное. Небо серое, низкое, без солнца. До аэропорта пять минут пешком: сначала направо, потом налево, мимо стоянки такси и ряд низких зданий.

Аэропорт виднелся сразу: большое, светлое здание с куполообразной крышей. Паша толкнул стеклянную дверь и вошел внутрь.

Накопитель оказался огромным. Высокие потолки, ряды кресел, люди с чемоданами, дети, старики. Где-то слева были лавки с серебром и бриллиантами, справа еда.

Данил сидел в этом накопителе уже пятый час, в ожидании рейса до поселка Депутатский. Сам парень развалился в кресле, откинув голову на спинку и просто старался не отрубиться, хотя глаза то и дело закрывались, голова падала, тут же возвращая его в явь.

Кресло было жестким. Пластик продавился под ним, но не настолько, чтобы стало удобно. Дорожная сумка покоилась на коленях, чтобы никто ненароком не утащил. Вокруг гудели голоса. Объявления по громкой связи: сначала на русском, потом на якутском, потом снова на русском. Он уже перестал их слышать.

Пальцы сами собой нащупали в кармане куртки четки. Гладкие, деревянные бусины, чуть теплые от тела. Он перебирал их механически, не молясь, не думая, просто чтобы занять руки.

Где-то рядом, через кресло, женщина говорила с дочкой:

— Как только объявят, сразу бежим. Не отставай, слышишь? Сумку не выпускай из рук.

Девочка что-то пискнула в ответ.

— Да не ной. Если не успеем, неделю здесь проторчим. А у тебя школа.

Данил приоткрыл глаза, чтобы посмотреть на говорящих: уставшая мать в темной куртке и девочка лет десяти, с двумя косичками, в розовом рюкзаке, вертела головой, глазела по сторонам.

Он снова закрыл глаза. Где-то плакал ребенок. Громко, надрывно. Мать шипела на него, потом замолкала, потом начинала снова.

Даня потер переносицу. Под веками все плыло. Пять часов. Он прилетел, сел, и вот уже пять часов. Плечи затекли, поясница совсем разнылась. Спать хотелось невыносимо.

Он чуть подвинулся, поправил сумку, чтобы не мешала проходящим. Взгляд упал на табло. Рейс на Депутатский еще не объявлен. Время на часах тянулось, как резина.

— Ой, мам, смотри, какой дяденька сидит, — громко сказала девочка.

Данил не открыл глаз.

— Цыц! — шикнула женщина. — Не показывай пальцем.

Он почувствовал, что она на него смотрит. Или девочка. Неважно.

Четки перебирались в кармане тихо, беззвучно. Бусина за бусиной. Дерево о дерево почти не стучало. Он закрыл глаза и представил, что все это происходит не с ним. Что он сейчас в храме, в своей маленькой келье, и на улице еще темно, и надо вставать к утренней службе.

Но вместо ладана в носу неприятно щипало от запаха кофе из автомата и дешевой парфюмерии, которой кто-то облился.

— Объявляется посадка на рейс — голос из динамика прорезал тишину.

Женщина с дочкой вскочили.

— Бежим!

Даня открыл глаза. Посмотрел на табло. Не его рейс. Батагай.

И снова откинулся на спинку.

— Жутко устал, моя хорошая. Но триста рублей за воду — совсем грабеж! — вдруг послышался до боли знакомый голос.

Он не мог ошибиться. Сколько бы ни прошло лет, сколько бы ни перекрывала этот голос чужая музыка, речь, гул аэропорта, он узнает его из любой толпы.

Данил замер.

Четки в кармане остановились.

Сердце пропустило удар. Дыхание затаилось где-то в горле. Пальцы в кармане сжались на бусинах так сильно, что дерево впилось в кожу.

Может просто переутомился?

Он поднялся с кресла и обернулся: Матюшка стоял у ларька с водой в десяти метрах. Широко улыбался девушке за прилавком, протягивая купюру. Девушка что-то сказала, он кивнул, забрал бутылку и повернул голову к табло.

Их взгляды встретились.

Улыбка сползла с лица Матвея, глаза сузились, стали колючими, злыми.

Данил сделал шаг. Потом второй. Ноги двигались сами, не спрашивая разрешения. А вот Матюшка словно замер. Бутылка в его руке хрустнула.

Данил подошел ближе. Не успел ничего сказать, как Матюшка схватил его за шиворот, дернул на себя, занес кулак для удара, но напряженная, трясущаяся рука зависла в воздухе. Лбом уперся в лоб Данила. Ноздри расширились и дыхание стало тяжелым, рваным.

Даня закрыл глаза, показательно выставил ладони вперед, показывая, что драться он не намерен.

Кто-то схватил Матюшку за запястье. Пальцы крепко сжались вокруг его руки. Он дернулся, но хватка не ослабла. Вторая рука легла на плечо Данила, мягко, но настойчиво отстраняя назад.

Поднял голову, ожидая увидеть подоспевшую к ним охрану, но перед ним оказался запыхавшийся Паша, который ошеломленно переводил взгляд с одного на другого.

— Это прикол какой-то? — прохрипел Матюшка. Голос сорвался, прозвучал злобно и растерянно одновременно.

Что-то щелкнуло в динамиках, послышался негромкий треск, а затем над накопителем разнеслось:

— Авиакомпания «Северная Арктика» приглашает на посадку рейс четыре восемь пять Якутск-Депутатский. Выход номер три. Пассажиров с детьми и тех, кому нужна помощь, просим к стойке.

Глава 5

19 апреля 2011; пгт. Терховецк

В кабинете русского языка и литературы школы 8 стоял спертый воздух.

Поздно пришедшая весна не радовала поселок теплой погодой, поэтому окна в кабинете не открывали. Но солнечный свет, пускай и не греющий, заливал комнату яркими лучами, и от этого становилось уютно.

Растерянный Глеб, заикаясь, стоял у доски под грозным взглядом учительницы и пристальным вниманием одноклассников.

— Ты вообще не читал?

— Я я — заикаясь, пытался ответить школьник, на что только получил новый укор:

— Я не понимаю, Литвинов, в чем проблема открыть и прочесть книгу?

— Я я я читал! — Голос его дрожал, звучал тихо, но последнее слово парнишка выкрикнул.

Весь класс разразился громким гоготом. Глаза Глеба забегали по одноклассникам, сердце забилось чаще. Ему буквально захотелось провалиться на месте, но ноги словно вросли в пол.

— Заткнулись все! — Громко рявкнул Даня, сидевший на второй парте первого ряда.

В классе тут же повисла тишина.

— Рудников! — Гаркнула в ответ учительница, стукнув указкой по столу. — Вы не на своих уличных стрелках! В учебном заведении ведите себя соответственно! — Женщина устало вздохнула, поправила очки и повернулась к Глебу. — А вам, Литвинов, стыдно классику не знать. Достоевский бы, прости господи, услышал — в гробу перевернулся. Садитесь, три.

Глеб неловко поплелся за парту, рухнув прямо за спиной Дани, сгорбился и прикрыл ладонью лицо. По плечу его тут же похлопала рука Матюшки.

— Юлия Вениаминовна, вы видели вообще, сколько там читать надо? Там, кажется, сам Достоевский не перечитывал бы это свое «Преступление и наказание», а вы от нас требуете рассказ, как бабушку кокнули, — вдруг прорезался голос Паши.

Он поддел локтем Даню и, повернувшись вполоборота к Глебу, подмигнул, выдавая свою коронную ослепительную улыбку.

Одобрительный смех новой волной прошелся по классу.

— Ефремов , вот от вас подобных слов вообще не ожидала. Два.

— Как два? — Паша тут же подскочил на месте, глаза его расширились, руки едва дрогнули. — Юлия Вениаминовна, я ж ничего не сделал.

— Еще одну двойку поставить?

Паша выдвинул нижнюю губу вперед, выдохнул, сдувая челку со лба, и завалился на стул, не произнося ни слова до конца урока.

После звонка, он первым вышел из кабинета, следом, сбитый с ног щекоткой от Дани, по линолеуму прокатился Матюшка, замыкал эту четверку плетущийся позади Глеб.

— Спасибо, — негромко сказал он.

Паша нахмурил брови, призадумался, после чего усмехнулся, забрасывая рюкзак на подоконник:

— Да забей ты.

Развернулся, оперся на руки, подпрыгнул и уместился возле окна, наблюдая, как Даня продолжает щекотать Матюшку, а тот отбивается, отпинывается и хохочет.

Глеб тяжело вздохнул, бросил сумку на пол у Пашиных ног:

— Да нет, правда, простите Спасибо. Извините, что из-за меня вот так

Паша продолжал смеяться, легонько стукнув Глеба кулаком в плечо:

— Эй, что ты паришься?

— Да ладно, — подскочил Даня, наконец отстав от Матюшки. — Все нормально. Что мне, двойкой больше, двойкой меньше Как будто что-то изменится?

Он подтянул ближе уже поднявшегося Матюшку за лямку ранца, приобнял того.

— Эй, — чуть ли не надув губы, проговорил последний. — Я вообще-то тоже был против. Сказать не успел.

— Да против, против, мы же ничего не говорим, — Паша сменил тему и посмотрел вверх. Старая штукатурка, белая, осыпавшаяся. Он уставился на нее, и что-то в этой трещине заставило его замереть. Завис. Не мог оторваться, хотя и не понимал, что там, собственно, разглядывает. — Правда отец мне все уши надерет.

Ребята неловко замолчали и переглянулись. Все знали: в отличие от любого из компании, Паше дома прилично влетит за плохую оценку. Его как-то за четверку в четверти наказали — месяц из дома не выходил. А тут

Тут, откуда ни возьмись, послышался громкий женский хохот. Девчонки из младшей параллели показались в коридоре. У Дани по позвоночнику будто разряд тока прошелся, когда он услышал до боли знакомый голос Гали.

Галя — последняя из его пассий, с которой он разошелся буквально на днях. И теперь всячески избегал, потому что она никак не могла успокоиться и смириться со статусом брошенной девушки.

Даня дернулся, предпринимая нелепейшую попытку сбежать, но Глеб сразу же удержал того за руку.

Компания снова рассмеялась.

— Не-не-не, нет, — нервно затараторил Даня. — Я не готов, я не хочу.

— Прими это, — продолжил улыбаться Глеб. — Будь мужиком.

Паша слегка толкнул Даню ногой по колену, сощурился и принялся подначивать:

— Давай, давай, держись, терпи, мужик.

Галя ожидаемо подошла к нему, легонько хлопнула по плечу, тихо спросила:

— Привет, можно тебя на пару минут?

У парня глаза забегали в разные стороны, ему в миг захотелось провалиться сквозь землю, оказаться где угодно, но только не здесь. Нереализованный план слиться со стеной все равно бы оказался провальным. Ничего уже не поделать.

Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, прежде чем обернуться:

— Да я сейчас очень занят, правда правда, видишь, я с пацанами.

— Ты все время с пацанами, — не отступала она. — Можем поговорить?

— Да блин, да я правда занят!

Девушка неловко обернулась на подруг. Потом снова на Даню.

— Ладно. Проводишь меня сегодня. — Не спросила, не попросила, а будто озвучила факт, от которого Даня окончательно растерялся.

— Ну ладно Наверное, — чуть отшатнулся он, но отказаться ему уже не дали бы.

— Хорошо, проводишь. Договорились. Буду ждать тебя на крыльце после шестого урока.

— Но у меня сегодня пять, — попытался возразить он.

— Подождешь, — сказала, как отрезала.

— Ну ладно.

Она ушла. Даня оглянулся на друзей.

— И что это сейчас было? — спросил он в пустоту.

А все продолжили над ним ржать.

После уроков подростки остались ждать вместе с Даней. Да, он мог бы под тихую свалить, но Галя ведь все равно его найдет. И говорили же ему друзья: «не связывайся», а он отвечал, что нормально все будет.

Бросать Галю было страшно по двум причинам: она могла сьездить и по голове и по яйцам. И если к первому Даня привык, то второе испытывать на себе совсем не хотелось.

А вторая причина — Галя была абсолютно непредсказуемой. Она могла отреагировать скандалом на абсолютную мелочь, а могла быть спокойной и не обращать внимание на действительно значительные вещи. Галя была ураганом, в который Даня планировал влететь на пару недель, как всегда делал с девушками, но задержался на пару месяцев.

Не то, чтобы он видел в ней кого-то особенного. Совсем нет. Просто до чертиков боялся ее реакции на расставание. Дане пришлось в хламину напиться, чтобы говорить с ней честно и это сработало. Правда, совсем не надолго. Галя похоже подумала, что он просто перепил и теперь то ли не понимает, что ее бросили, то ли отказывается в это верить.

Друзья повесили портфели по разные сторону параллельных уличных брусьев и пока Паша запрыгивал на них, чтобы усесться сверху, Даня, зацепившись коленками о перекладину уже висел вниз головой:

— Ну что сегодня на повестке дня? — прижав подбородок к груди, спросил он, уставившись на Пашу.

— Что говорить-то ей будешь? — послышался голос Матюшки, после чего Даня почувствовал, вибрацию проходящуюся по трубам турника.

Повернул голову на лево: Матюшка вскарабкался вверх и уселся по-другую сторону.

— Да ничего я ей говорить не буду, провожу и все.

— А ты думаешь это прокатит? — громко спросил Паша как будто бы у всех, но и ни у кого.

Даня слегка приподнялся, зацепился за перекладину руками около колен, и посмотрел на собеседника:

— А что, думаешь, не прокатит?

— Слушай, ну если ты ее сейчас ждешь, то вряд ли это будет обычная прогулка, — вставил Матюшка. — Как минимум, это будет разговор.

— Как максимум, — добавил Паша, — тебя крепко возьмут за яйца.

— А кто тебе сказал, что мне такое не нравится? — хихикнул Даня.

— О, да вы извращенец, месье. — ухмыльнулся Паша, наклонив голу вниз.

— А вы, я смотрю, в французы заделались, — закатил глаза Даня.. — Sil vous plaît, месье.

— Чего?

— Извиняюсь, — поправился Даня.

— Это не то, — насмешливо отмахнулся Паша. — Не, извиняюсь, а пожалуйста.

— Ой, да в жопу иди!

— Глеб, ты что там притих? — вдруг внимание Паши переключилось на оставшегося в стороне друга.

Все парни оглянулись. Глеб сидел напротив, опершись спиной о стойку перекладины, прямо на своем ранце, и молча наблюдал за друзьями.

— Да все в порядке. Просто

— Просто что? — переспросил Паша. — Ты что там далеко так? Давай к нам.

— Не, мне удобно.

— Ой, началось, — закатил глаза Даня.

— Он, кстати, сегодня Юлию Вениаминовну так красиво нарисовал, — вдруг вклинился Матюшка.

— А ты рисовал сегодня? Вот что она к тебе так придиралась? Покажешь?

— Эй, Глеб, Глебка, ну покажи, — начал клянчить Даня.

Он уперся руками в турник, отцепил колени от перекладины, сделал кувырок, приземлился на ноги и подошел к Глебу, который уже доставал тетрадь. Даня наклонил голову, рассматривая небольшой набросок.

Глеб, конечно, не был художником, но друзья всегда интересовались тем, что он рисовал. Хотя, по его мнению, это были лишь наброски карандашом, но его всегда хвалили, а ему нравилось, когда хвалят.

Даня взял тетрадь, повернул страницу к друзьям и гордо заявил:

— Да, вы посмотрите!

— Да что ты начинаешь? — легонько пнул его Глеб.

— Да что? Я? — Даня отступил, обернулся, посмотрел на друга. — Да я ж тебе говорю — шедевр! Слушайте, я вам говорю, нам нужно с Глеба деньги рубить. Пускай портреты рисует на заказ.

— Ой, блин, не начинай, пожалуйста, — очередной раз закатил глаза Глеб.

— Ну, а что? — добавил Матюшка, потягиваясь, — откроешь там студию, или галерею, че там художники открывают?

— Тату-студия! — вскрикнул Даня, так словно его только что осенила гениальнейшая идея.

— Чего? — одновременно послышалось с трех сторон.

— Тату-студия, говорю вам. Это тема. Глеб будет эскизы делать, откроем тату-студию. Назовем ее «Калька», — воодушевленно тараторил школьник, то и дело оборачиваясь на каждого из друзей. — Как бумага, вот эта переводная калька. Да заодно и нам будет делать. Я буду весь забит татухами, обещаю, с ног до головы. Забьешь меня, забьешь же, да?

— Не, а что? Заодно и нас научит, — подхватил Матюшка. — Вообще тема. Будем все тату-мастера. Бабки там вообще вертятся.

— Слушай, я, конечно, не уповаю на свою рукожопость, — ответил Паша. — Но я тебе обещаю — у тебя ни одной нормальной записи не будет.

— А я татухи бить не буду. Я буду — Даня начал щелкать пальцами, пытаясь вспомнить подходящее слово. Вдруг послышался громкий, финальный щелчек, рука сама потянулась вверх: — Директором!

Паша недовольно цокнул:

— А нафига нам там директор вообще нужен? Там нужно только помещение и мастер. Директор там нафиг не нужен.

— Ну а кто же зарплату будет выдавать? — не унимался Даня.

— Ну, люди будут Глебу платить лично, зачем ему посредники? — пожал плечами Паша. — Мы-то все рукожопые, если ты забыл. У нас ни навыков, ни желания, ни таланта, нихрена нет. Давай что-то более реальное.

— Шавуху! — вдруг снова щелкнул пальцами Даня.

— Табачка, — перебил Матвей.

— Табачка — классная идея, — согласился Глеб.

— Ну конечно, — раздосадовано раскинул руки Даня. — Когда Матюшка предлагает табачку — классная идея . А моя студия — говно. Ну калька, ну тема же. Калька!

Паша долбанул себя по лбу:

— Табачка. Короче, да, табачка — «Калька». Тебя устраивает?

— Нет, — уперся Даня. — Суть в названии, именно студии. Ну типа бумажка, калька.

— А табачка тогда что будет? «Папероса»? — усмехнулся Паша.

— Не, говно какое-то.

И хоть им казалось, что времени прошло совсем мало. Но по крыльцу учебного заведения повалила очередная порция школьников.

— Шестой закончился, что ли? — подозрительно и слегка испуганно спросил Даня, посмотрев на Пашу.

Последний достал телефон, щелкнул на кнопку, глянул на экран и так же хмуро перевел взгляд на друга:

— Ну, судя по всему, да.

— Жопа, конечно, — выдохнул Даня.

— Это точно, — в один голос согласились друзья.

Даня уставился на крыльцо. Поток школьников редел, но среди них не было Гали. Сердце колотилось где-то в горле. Он нервно провел ладонью по затылку, попытался унять дрожь в пальцах.

— Да не ссы ты, — хлопнул его по плечу Паша. — Чего ты как на расстрел?

— А ты бы на моем месте не ссал? — Огрызнулся Даня, не отрывая взгляда от дверей.

— Я б на твоем месте уже давно свалил, — усмехнулся Матюшка.

— Хорош, — Паша остановил диалог. — Идет.

Все трое разом повернули головы.

Завидев компашку друзей Галя нахмурилась, уперла руки в боки и не моргая уставилась перед собой, медленно поправляя черную челку.

Последнее время в школе творилось какое-то безумие: почти все девчонки разом перекрасились в черный. Даня искренне не понимал — зачем? Им это совсем не шло. Как и густой тональник на губах, и дурацкие клетчатые рубашки вместо милейших топов с бантиками. Хотя шифоновые шарфики были ничего, мягкие, приятные на ощупь.

Пока он мысленно переваривал все происходящее, из дверей следом вышла еще одна девчонка. Светлые волосы заплетены в небрежную косу, ясные голубые глаза и тонкая серебряная цепочка на шее. Она поправила прядь волос, разгладив ладонью коричневое платье в мелких ромашках, нежно улыбнулась Гале и, обняв ее на прощание, направилась к выходу. Даня невольно отметил, что Матюшка задержал на ней взгляд дольше, чем положено, зрительно проводив до самых ворот.

— Ну все, бывай, — Паша протянул руку.

Даня хлопнул по ней ладонью, затем отвел назад, ударил запястьем по предплечью, провел тыльной стороной ладони и снова отвел руку, чтобы ударить кулачком. Паша повторил движение зеркально.

Маленький ритуал, придуманный ребятами еще во втором классе. Глупость, конечно, но было приятно осознавать, что у них с друзьями были какие-то особенные мелочи, которых не было ни у кого вокруг.

— Держись, — сказал Паша. — Если что — ты знаешь.

Матюшка и Глеб подошли следом. По очереди повторили то же самое приветствие-прощание. Матюшка задержал руку на плече Дани:

— Не ссы, Дань. Она не кусается.

— Пошел ты, — буркнул друг в ответ.

Матюшка с Глебом вышли из ограды школы и свернули на лево. Они всегда ходили вместе. Их квартиры стояли буквально друг напротив друга: в одном доме, на одном этаже. Поэтому большую часть времени они были неразлучны: из школы — вместе, в школу — вместе, после уроков заглядывали друг к другу в гости.

Паша пошел в противоположную сторону. Они с Даней жили примерно в одном направлении, просто дома у них были в разных местах: Паша ближе, Даня на две улицы дальше. Вообще там была другая школа, и странно, что родители отдали Даню именно в эту. Хотя чего уж греха таить, Паша был этому несомненно рад.