Янский берег

Ни одного пропущенного. Ни одного сообщения.

Он проверил утром — тишина. Будто все забыли, что он уехал. Или, наоборот, обрадовались, что наконец-то можно работать спокойно, без начальника над ухом. Паша усмехнулся этой мысли, но на душе стало муторно.

Сейчас он сидел на кровати в номере отеля неподалеку от аэропорта. Голубая рубашка слегка помялась, драповое пальто валялось брошенным рядом. Нога отбивала неровный ритм. Мысли путались, не давали сосредоточиться.

И почему именно Глеб вечно выбивал его из колеи?

Паша зажмурился. Сначала надо было разобраться в том, что уже известно. Он привык опираться на факты. Но нутром чуял: предположение о том, что Глеб просто хотел увидеться, — неверно. Не вязалось это с Глебом.

Или эта интуиция ему подсказывала? В любом случае, Паша был уверен: все не так просто, как кажется.

Проблема в том, что интуиция у Паши работала крайне хреново. Обычно он руководствовался логикой. А факты, как ни посмотри, выдавали плохой расклад.

ФАКТ 1: Глеб всегда писал со своей почты.

Зайти на свою почту с любого гаджета — меньше минуты.

ФАКТ 2: Глеб никогда не обозначал точное местонахождение.

О всех своих путешествиях он рассказывал размыто, не упоминая точных локаций, иногда умалчивая имена людей. Паша всегда был уверен, что зажатый Глеб просто забывает о таких мелочах. Да и в целом — ему не рассказывали, он и не спрашивал.

ФАКТ 3: Глеб никогда не звал приехать, в какой бы заднице ни находился.

Как-то его чуть не посадили, когда он случайно оказался в рядах контрабандистов, перевозивших через границу какие-то лекарства. Просто попросил подкинуть, а в итоге провел семнадцать суток за решеткой в Саудовской Аравии. Паша тогда рвался помочь. Глеб даже слушать не стал. Сам выпутался. А тут — позвал.

ФАКТ 4: «Здорово, родной!» — и этим все сказано.

Теперь осталось самое сложное: каких деталей не хватало?

Не хватало вообще никаких.

Глеб был на раскопках в Янском улусе. Снял квартиру в Депутатском. Кстати, не очень близко, на самом деле, по крайней мере по картам. Много времени проводил в библиотеке.

И что это давало? Ровным счетом ничего. Ничего, блин, это не давало.

Что-то явно случилось. Не позвал бы он его просто так. Вот только Паша не мог предположить масштаб проблемы, из-за которой Глеб попросил тащиться невесть куда. Пазл не складывался. Деталей не хватало.

Стоп.

А если деталей не хватало именно потому, что он позволял себе думать о Глебе как о о ком? О ком-то, кто не способен на обычный звонок?

Глеб был способен на все. Кроме одного — быть предсказуемым.

Паша встал, подошел к окну. За ним висело серое небо Якутска. Самолета еще не было видно. Он смотрел на свое отражение в стекле и вдруг подумал о том, как это обычно бывало.

Глеб появлялся у него на пороге в лучшем случае пару раз за год. Такие дни нельзя было назвать счастливыми. Они были болезненно уязвимыми и казались Паше единственно настоящими, в отличие от всего остального. Глеб возвращал ему странное ощущение жизни. Тягучее, сложное, нервное, но необходимое. И всего на одни сутки к нему возвращалось это чувство целостности, а потом предстояло долго отходить и снова свыкаться с собственным одиночеством.

Еще Пашу бесил этот хаос.

В такие дни все встречи и работа летели к чертям. И хоть бы раз Глеб предупредил. Нет же. Появлялся на пороге и все. Весь день шел насмарку.

У него были свои правила. Он словно боялся задержаться в квартире друга чуть дольше. Хотя мог бы. Мог бы и пожить у него, Паша предлагал.

Если так подумать, он толком и не знал этого Глеба. Он полжизни знал другого — скромного, замкнутого мальчишку. А этот человек был ему не знаком. Появлялся на пороге пару раз в год, оставался ночевать перед аэропортом.

Почему Глеб ни разу не говорил, что прилетает? Почему не заходил по дороге домой? Почему не оставался больше, чем на сутки?

А может, Глеб просто забыл о значении этих слов и позвал его в гости?

Из мыслей вывел противный, пищащий сигнал будильника.

Нет.

Даже если забыл, письмо было слишком сухим. В нем стояли четкий адрес и дата. Это было неспроста.

Глеб никогда не оставлял следов. А тут — оставил. Намеренно. Или Или он хотел, чтобы Паша их прочитал правильно. Но для этого Паше нужно было перестать думать о Глебе как о

Как о ком?

Как о человеке, из-за которого отказывала логика?

Новый сигнал будильника.

Пора было выселяться.

Нога все еще отбивала рваный ритм. Паша взял с кровати пальто, ключ от номера, чемодан и вышел в коридор. Красный ковер, длинный, чуть стертый у лифта. Стены бежевые, с темными деревянными панелями. Тишина. Только гул кондиционера где-то под потолком.

Спустился на лифте. На первом этаже, слева от ресепшена, стояли низкие диванчики с деревянными подлокотниками. На столике стояла ваза с искусственными цветами и стопка бесплатных журналов про Якутию. В воздухе пахло кофе и сладкой ванилью.

Паша ожидал худшего: дешевая гостиница у аэропорта, где пахнет хлоркой и тараканы бегают по стенам. Но этот отель оказался вполне приличным. Даже ковры везде, и на ресепшене конфеты в вазочке, и стойка такая высокая, что детям приходилось задирать голову.

Он вышел из отеля. Воздух был холодный. На улице градусов пять, наверное. Небо серое, низкое, без солнца. До аэропорта пять минут пешком: сначала направо, потом налево, мимо стоянки такси и ряд низких зданий.

Аэропорт виднелся сразу: большое, светлое здание с куполообразной крышей. Паша толкнул стеклянную дверь и вошел внутрь.

Накопитель оказался огромным. Высокие потолки, ряды кресел, люди с чемоданами, дети, старики. Где-то слева были лавки с серебром и бриллиантами, справа еда.

Данил сидел в этом накопителе уже пятый час, в ожидании рейса до поселка Депутатский. Сам парень развалился в кресле, откинув голову на спинку и просто старался не отрубиться, хотя глаза то и дело закрывались, голова падала, тут же возвращая его в явь.

Кресло было жестким. Пластик продавился под ним, но не настолько, чтобы стало удобно. Дорожная сумка покоилась на коленях, чтобы никто ненароком не утащил. Вокруг гудели голоса. Объявления по громкой связи: сначала на русском, потом на якутском, потом снова на русском. Он уже перестал их слышать.

Пальцы сами собой нащупали в кармане куртки четки. Гладкие, деревянные бусины, чуть теплые от тела. Он перебирал их механически, не молясь, не думая, просто чтобы занять руки.

Где-то рядом, через кресло, женщина говорила с дочкой:

— Как только объявят, сразу бежим. Не отставай, слышишь? Сумку не выпускай из рук.

Девочка что-то пискнула в ответ.

— Да не ной. Если не успеем, неделю здесь проторчим. А у тебя школа.

Данил приоткрыл глаза, чтобы посмотреть на говорящих: уставшая мать в темной куртке и девочка лет десяти, с двумя косичками, в розовом рюкзаке, вертела головой, глазела по сторонам.

Он снова закрыл глаза. Где-то плакал ребенок. Громко, надрывно. Мать шипела на него, потом замолкала, потом начинала снова.

Даня потер переносицу. Под веками все плыло. Пять часов. Он прилетел, сел, и вот уже пять часов. Плечи затекли, поясница совсем разнылась. Спать хотелось невыносимо.

Он чуть подвинулся, поправил сумку, чтобы не мешала проходящим. Взгляд упал на табло. Рейс на Депутатский еще не объявлен. Время на часах тянулось, как резина.

— Ой, мам, смотри, какой дяденька сидит, — громко сказала девочка.

Данил не открыл глаз.

— Цыц! — шикнула женщина. — Не показывай пальцем.

Он почувствовал, что она на него смотрит. Или девочка. Неважно.

Четки перебирались в кармане тихо, беззвучно. Бусина за бусиной. Дерево о дерево почти не стучало. Он закрыл глаза и представил, что все это происходит не с ним. Что он сейчас в храме, в своей маленькой келье, и на улице еще темно, и надо вставать к утренней службе.

Но вместо ладана в носу неприятно щипало от запаха кофе из автомата и дешевой парфюмерии, которой кто-то облился.

— Объявляется посадка на рейс — голос из динамика прорезал тишину.

Женщина с дочкой вскочили.

— Бежим!

Даня открыл глаза. Посмотрел на табло. Не его рейс. Батагай.

И снова откинулся на спинку.

— Жутко устал, моя хорошая. Но триста рублей за воду — совсем грабеж! — вдруг послышался до боли знакомый голос.

Он не мог ошибиться. Сколько бы ни прошло лет, сколько бы ни перекрывала этот голос чужая музыка, речь, гул аэропорта, он узнает его из любой толпы.

Данил замер.

Четки в кармане остановились.

Сердце пропустило удар. Дыхание затаилось где-то в горле. Пальцы в кармане сжались на бусинах так сильно, что дерево впилось в кожу.

Может просто переутомился?

Он поднялся с кресла и обернулся: Матюшка стоял у ларька с водой в десяти метрах. Широко улыбался девушке за прилавком, протягивая купюру. Девушка что-то сказала, он кивнул, забрал бутылку и повернул голову к табло.

Их взгляды встретились.

Улыбка сползла с лица Матвея, глаза сузились, стали колючими, злыми.

Данил сделал шаг. Потом второй. Ноги двигались сами, не спрашивая разрешения. А вот Матюшка словно замер. Бутылка в его руке хрустнула.

Данил подошел ближе. Не успел ничего сказать, как Матюшка схватил его за шиворот, дернул на себя, занес кулак для удара, но напряженная, трясущаяся рука зависла в воздухе. Лбом уперся в лоб Данила. Ноздри расширились и дыхание стало тяжелым, рваным.

Даня закрыл глаза, показательно выставил ладони вперед, показывая, что драться он не намерен.

Кто-то схватил Матюшку за запястье. Пальцы крепко сжались вокруг его руки. Он дернулся, но хватка не ослабла. Вторая рука легла на плечо Данила, мягко, но настойчиво отстраняя назад.

Поднял голову, ожидая увидеть подоспевшую к ним охрану, но перед ним оказался запыхавшийся Паша, который ошеломленно переводил взгляд с одного на другого.

— Это прикол какой-то? — прохрипел Матюшка. Голос сорвался, прозвучал злобно и растерянно одновременно.

Что-то щелкнуло в динамиках, послышался негромкий треск, а затем над накопителем разнеслось:

— Авиакомпания «Северная Арктика» приглашает на посадку рейс четыре восемь пять Якутск-Депутатский. Выход номер три. Пассажиров с детьми и тех, кому нужна помощь, просим к стойке.