Три огурца на красном заднике

То ли дело мой кузен Вася Ходер! Вот отличный парень. Не пьёт, и проблем никаких. Его бы взять на барабаны. Но ему ещё года два в Гнесинском учиться, он то на сессии, то на концертах. Впридачу ещё свою группу организовал «Башенные краны». Со мной, гляди, играть не хочет, а с чужими пожалуйста. Тоже мне, родственник называется! Всё изменилось в этом чертовом мире, а, Беня? Ты скажи, ты когда –нибудь слышал про группу «Башенные краны»? Нет? И я тоже нет. Потому что их сейчас, как кузнечиков в поле, этих групп. Но я так думаю, что пусть он тоже хлебнёт, что и я, может, поймёт тогда. А? Вот именно. Что мы, Би Джиз что ли вместе выступать!

Они посмеялись. Я, чтобы не заострять на себе их внимания, делал вид, что мне плевать на их болтовню, хотя мне было ужасно интересно слушать всё, о чём они говорят. Поэтому я сидел тихо, посасывая с отсутствующим видом пиво и боясь пропустить хоть слово.

- А Дрон, этот, знаешь, похож на будильник с рожками, - продолжал шутить Ганкин, – который лупят, когда он начинает дребезжать. Но и без него никак. Он все партитуры наизусть помнит, перед ним тетрадь не надо ставит. Мы как –то с ним на Кавказ поехали вместе работать, в ресторан там один, «Курень» называется, так в поезде уже выяснилось, что мы все нотные тетради забыли в Москве. Так ты представляешь, он по памяти нам все партитуры воспроизвёл и нигде не ошибся – вот робот! У него и прозвище поэтому –Дрон. Но зато он постоянно грызётся с Ботаником. У них прямо антогонизм какой- то! Один другому слово, тот в ответ два - и понеслось. Я их на Кавказе разнимать замучился. Два раза Скорую себе вызывал, с сердцем было плохо, представляешь? А всё потому, что Ботанку кажется, что Дрон импровизировать не умеет. Его это прямо в бешенство приводит! Я ему говорю– остынь! Дрон не импровизирует не потому что он бездарность, а потому что он дисциплинированный человек! Он играет лишь то, что сочинил для него композитор и больше ничего! Как ты это не понимаешь! Возьми нотную тетрадь, сочини него импровизацию и дай ему, он сыграет. Что, не можешь? А, то –то…Потому что ты, Ботаник нот не знаешь! Но зато считаешь себя самым умным. Конечно, доля правды в его словах есть, Дрон что ни начнёт импрозировать у него это будет чижик-пыжик в мажоре и в другом темпе, даже тошно. Но зато то, что он выучил, он никогда не забудет, в отличие, например, от Самвела, который обязательно чего –нибудь прибавит ненужного, а половину нужного выкинет! Самвел, это мой гитарист, Беня, ты помнишь, я тебе о нём рассказывал, ему недавно восемнадцать исполнилось, так что его наверно скоро заберут в армию. Но я его к тебе пошлю. Дрона не возьмут в армию, потому что он наполовину слепой, вот такие линзы толстенные на глазах. Зато памя-я-ть, хоть по голове его бей молотком, он ни одной ноты не забудет! Но, правда, жрёт во время работы…Как говорится, «нихил эст аб омни парте беатум»: «нет ничего благополучного во всех отношениях». Это из Горация.

Я сидел и делал вид, что пью пиво. На самом деле, я был единственным приглашённым на творческий вечер Ганкина и поэтому слушал, стараясь не пропустить ни слова. Вокруг нас клубился пар и сигаретный дым. Ходили люди с тарелками, на которых курились только что сваренные креветки, ища глазами место, куда сесть. За нашим столом все девять стульев были заняты и они шли дальше. Иногда, не найдя себе места, они просто ставили тарелки кружки прямо на подоконник, вздыхали, доставали из кармана папиросы либо сигареты, закуривали и мечтательно глядя в окно, принимались медленно цедить пиво, посматривая на прохожих. Жизнь удалась, думал человек, покончив с первой кружкой и выпуская в воздух сигаретную струю. Над головами у всех висел табачный дым такой плотности, что хоть топор вешай!

Сквозь эту муть были видны там и тут оплывшие лица завсегдаев пивной и коричневые, с резкими морщинами лица трудяг, заглянувших сюда отвести душу. У некоторых из посетителей бара был очень тяжёлый взгляд, такой, какой вызывает страх, если ты посмотришь на это лицо трезвым и смех, если ты уже много выпил.

Были ещё круглые столики на одной ножке в середине зала, их было всего пять или шесть. За ними можно было лишь стоять. За круглым столиком умещался один, два, в лучшем случае три человека. За такой стол, как наш, можно было сесть вдевятером.

Так случалось, что люди, часто не знакомые друг другу, знакомились здесь, выпивая вместе. Мне, конечно, тоже очень хотелось, чтобы Ганкин обратил на меня внимание, ведь это знакомство могло в дальнейшем мне очень пригодиться. Но как это было сделать, я не знал. Прерывать человека, одёргивать, встревать в разговор здесь, считалось невежливым. За это в другое время тут можно было получить и кружкой по лбу. Поэтому я просто сидел и слушал, наблюдая, как пьют другие или курят, зажав сигарету между мизинцем и безымянным пальцем, потому что это были единственно чистые пальцы, а другие обычно были испачканы рыбой или креветками, которые тут обычно ели руками. Одни, как Ганкин с Лойко приходили сюда поговорить, другие, с лицами работяг, наоборот, чтобы отдохнуть от разговоров, забыться, погрузиться с помощью пива в грёзы. Работяги говорили друг с другом потухшими и не выразительными голосами. Они давно устали от шума и пустой трескотни на работе, не любили выскочек, задир и нахалов, и поэтому они бы первыми посмотрели на тебя косо, если бы ты сделал попытку бесцеремонно встрять в чей –то разговор.

Иногда где –то в середине зала, кто –то отпускал удачную шутку и тогда по всей пивной, дробясь, как камнепад на горной дороге, глухо проносился одобрительный, разрозненный смех.

- Так вот, однажды я говорю этому Дрону, - отпив из своей кружки, продолжал Ганкин:

- В свитере на репетицию больше не приходи, а то у нас из –за него тут скоро споры начнутся. Другой бы что сказал на это? «Ладно», и все дела. А этого элементарная просьба вывела из себя, понимаешь? «Какие, на хрен из-за шерстяного свитера могут быть споры?!», начинает орать. Я ему говорю: «да такие, из-за которых появляется плесень!». Он же его, как надел, так ни разу и не стирал!

В другой раз прошу его, как человека: «ради бога, не грызи сухари за клавишами, мышам уже от них тошно!». В среду, как сейчас помню, было дело. В четверг смотрю на клавиатуре - от ми до ля бемоль шелуха от семечек. Замучился клавиши пылесосить!

В субботу играем на танцах, прошу его утром: «только не изображай из себя, ради Бога Литл Ричарда, как в прошлый раз!», вечером этот олух снова задирает в экстазе ногу, чтобы якобы играть пяткой, - это на японский -то синтезатор! - и ломает мне ручку высоты тона и модуляции. Пришлось отдать пятьдесят рублей за починку. А тут ещё обозвал нашу вахтёршу, преподавательницу Марксизма-Ленинизма на пенсии, «большевистской хунтой». Она уволилась. А перед этим написала ещё заявление в милицию: мол, оскорбили при исполнении. Еле уговорил её забрать бумагу, замучился извиняться, все связи подключил! Недавно тот же Дрон при Шагине, это наш скрипач приходящий, взял и назвал его девушку «излизанной мармеладкой». Ну, ты Шагина знаешь, еле растащили…У меня от него уже голова болит! Делаешь этому Дрону замечание – огрызается. Начинаешь хвалить – дерзит. Мне кажется, у него тяжёлая форма нарциссизма. Беня, ты же доктор, не знаешь, это вообще лечится»?

- Конечно, лечится, - обрадовался Беня. – Сейчас всё лечится, милый! Приводи обязательно, поговорю с ним…

И вот теперь, с этим -то замечательным, вылеченным наверно уже Лойко Дроном мне предстояло сыграть не что –нибудь, а «Дым над водой», легендарнейшую из композиций группы «Дип Пёпл»! Там, конечно, был особый басовый рисунок, который я, разумеется, знал, но который казался мне слишком простым. Поэтому я слегка его усовершенствовал. Отдельные куски я играл примерно так же, как соло –гитарист. Вообще-то, это было не совсем правильно, но зато я спел без ошибок и ни одного слова из выученного не забыл. Это меня настолько окрылило, что я показался себе великим. Настолько, что, не знаю, какая муха меня укусила, кольнул Дрона после того, как мы закончили:

- А на что это ты там всё время жмёшь ногой под синтезатором? – Спросил я, пытаясь поддеть Дрона, так же, как Ботаник. - Похоже на педаль унитаза.

- Конечно! Должен же кто-то за тобой плохую музыку смыть! – Сказал Дрон.

Самвел и мальчуган, услышав это, начали сразу весело чесаться. Тут я понял, что такой мелкой рыбёшке как я, лучше такую акулу, как Дрон не трогать. Клавишник подождал, будет ли от меня продолжение пикировки, и, поняв, что нет, не будет, удовлетворённо кивнул и начал не спеша собираться. Самвел тоже, подождав немного, стал зачехлять гитару.

Из –за барабанов вышел мальчуган и, подойдя ко мне, тактично заметил:

- Мне показалось, ты немного изменил басовый рисунок, да?

- Я же не попугай, чтобы всё повторять ноту в ноту, - буркнул я, аккуратно клядя гитару Ботаника на пол. – Просто мне хотелось сымпровизировать...

- Я это понял, – почесал за ухом Вася. – Знаешь, неплохо, в общем, вышло.

- Спасибо.

- Слушай, а ты знаешь, где находится офис Строительной компании «Наукоградстрой»?

- Это которая на Северной? Возле магазина «Берёзка»? – Спросил я.

- Ага, точно. Мы там репетируем в актовом зале. Будет время, заходи. Мне понравилось, как ты спел.

- Хорошо.

И, салютнув мне рукой на прощание, Вася ушёл.

Но откликнуться на предложение Ходера я смог нескоро. Потому что буквально на следующий день мне вдруг несказанно повезло, и меня приняли на работу в качестве ночного повара в недавно открывшийся у нас городе ресторан «Океан». Мы с Цилей ликовали.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Ай, яй, яй –компания!

Убранство ресторана «Океан», по крайней мере, в советское время, отличалось предельным минимализмом: здесь было всего три ряда столиков, покрытых скатертями, уголок с постерами на рыболовецкую тему, драпированный настоящей рыбацкой сетью, два небольших якоря на входе и эстрада с живой музыкой.

В меню было всего около тридцати блюд, но требования к подаче были очень высоки, и с каждым заказом нужно было повозиться. В результате с работы я приходил иногда за полночь.

Сесилия, пока я был на работе, чтобы скоротать время активно посещала выставки, музеи и кинотеатры, перед сном обычно рассказывая мне, где она была. Или, если на выставку в этот день ей попасть не удавалось, то начинала пересказывать сюжет фильма, который смотрела в кинотеатре.

Выглядело это так: «Короче, там мужик переоделся в бабу и давай американцев дурить!», (фильм «Тутси»), Или: Ох, ну, этот Гойко Митич, он накачанный, как наш сосед Родион Иваныч, штангист! (фильм Винету –сын Инчучуна) и т.д.

Вскоре ей стало скучно бродить одной по Москве, и она стала навещать меня в ресторане. Пару дней она сидела в зале, с интересом прислушиваясь к тому, что происходило на сцене. Затем ей это, как видно, надоело и она начала бродить по ресторану, разглядывая мебель, антураж и репродукции на стенах. До меня стали вдруг доходить слухи, что к ней пристают иногда подвипившие посетители ресторана, но у меня совершенно не было времени с этим разбираться.

Однажды я увидел рядом с ней брата Самвела Анастаса, который подрабатывал в ресторанной группе, играя на ритм - гитаре. Надо сказать, что Анастас был симпатичным и милым в общении парнем, и Циле нетрудно было найти с ним общий язык. Иногда я видел, как в перерывах они вместе сидели и весело болтали, а порой даже уходили вместе в курилку, вызывая у меня приступы ревности.

Когда они задерживались в курилке слишком надолго, я прямо порывался бросить всё, пойти и посмотреть, что они там делают. Мысленно я уже лупасил бедного Анастаса длинной весёлкой для вымешивания пюре и с наслаждением втыкал в него острые кухонные ножи. Хорошо, что в последний момент, меня кто-то окликал, прося ему помочь, и я, скрепя сердце, шёл снимать с плиты чан с бульоном или вытаскивать из духовки котлеты. Спустя время, уже остыв, я начинал понимать, что сделал правильно, не кинувшись в припадке ревности в курилку, и мысленно даже благодарил того, кто помешал мне сделать это, потому что, если бы я сорвался, то бы неизвестно чем бы всё кончилось. Видимо сам Бог берёг меня от опрометчивых поступков, и мне следовало благодарить в первую очередь Его. Утешив себя мыслью, что надо доверять Циле, иначе можно запросто сойти с ума, я вздыхал и продолжал работать.

Когда Циля с Анастасом возвращались, а я это понимал по тому, что со сцены начинала звучать музыка, я потихоньку сбегал с кухни, чтобы посмотреть, где сейчас Циля и, найдя её, как всегда, за дальним столиком, бежал снова на кухню, счастливо улыбаясь. Немного погодя я посылал к ней кого –то из официантов, чтобы тот отнёс ей бутерброд с красной рыбой, либо икрой или салат из креветок плюс чашку кофе, и увидев из своего укрытия, как она уплетает всё это, послав мне воздушный поцелуй, я взлетал на седьмое небо от счастья.

Бросив после Цили взгляд на Анастаса, певшего в этот момент на сцене какой-то шансон, я думал: «интересно, где учат драться?». «Нет, правда, мне бы это не помешало».

Я уже думал, мне придётся объясняться с Цилей насчёт брата Самвела, как вдруг во время перерыва на обед со мной заговорил руководитель ресторанного ансамбля Петрас Станкявичус. Забирая у меня тарелку с супом и ожидая, когда ему положат второе, он спросил:

- Я слышал, ты тоже где-то музицировал?

- Ну, да, играл тут в группе, а потом ещё в одной, а что? – Пробурчал я.

- Ничего. Просто здорово, что ты ещё готовить умеешь, - похвалил он меня.- На парнасе лабуха сильно не разживёшься. Правильно говорят, что талантливый человек, талантлив во всём!

- Не так уж хорошо у меня и получается, - заметил я, скромно опусти глаза долу.

- Почему? Мне нравится, как вы здесь готовите. Всё вкусное, свежее.

- Спасибо.

- Слушай, а это твоя там девушка в зале каждый день нас слушает, симпатичная такая? –Спросил он меня.

- Да. Что, нельзя?

Я посмотрел на него с испугом. В СССР ведь всё запрещали.

- Нет, почему? Ты главное за неё не бойся, - сказал Фомин. – Я смотрю, ты нервничаешь, мечешься, бегаешь туда-сюда. Ну, и попросил Стасик за ней присматривать. К ней тут пару раз уже подходили разные, думали, она такая, ну, знаешь… А я видел, что она к тебе ходит. Анастас парень здоровый, дзюдо в школе занимался. Он её просто охраняет. Так что не переживай. Свои должны помогать друг другу. Верно? А за гитариста я ручаюсь, он хороший парень!

После этог разговора у меня отлегло от сердца. Петрас, будучи литовцем, был очень рассудительным и его спокойствие, по крайней мере, внешнее, к нему располагало. Не ожидая такого поворота, я положил Петрасу ещё добавки в виде колбасной нарезки и, когда он уходил, ещё сказал ему: «Спасибо! Обращайся, если что». «Добро», сказал он по-морскому:

- И ты обращайся.

Я ещё не знал тогда, что через всего пару лет мне действительно придётся к нему обратиться.

Вечером, когда мы с Цилей возвращались домой, идя пешком, потому что транспорт уже не ходил, я спросил её:

- О чём вы разговаривали в курилке со Анастасом, если не секрет?

- Со Стасиком? О, о чём только не говорили! Он классный, начитанный, у нас в Торжке такие ребята тоже нередкость. Говорили с ним музыке, о поэзии. Знаешь, у него мама, оказывается, с Украины, врач по профессии. А папа армянин, тоже, кстати, музыкант…

- Знаю. Он у нас в городском пионерском лагере завклубом работал, Ашот Вартанович его зовут. На баяне играл.

- Да?

- Точно. И маму его знаю. Она родом с западной Украины. Медсестрой у нас в школе была. У неё ещё подруга, тоже с Украины, школьной бибилиотекой заведовала. Анастас вечно там ошивался после занятий.

- А, так вот почему он столько знает! И стихи, и всякую литературу…

- Да.

- А вот в физике он слаб. – Покачала Циля головой, будто её назначили у Анастаса дуэньей.- Мне ему пришлось объяснять, как возникает эффект резонанса.

Вдруг мы увидели, как подходит к остановке автобус, вероятно дежурный, в советское время так делали, и побежали к нему.

- И ты ему объяснила? – Спросил я, когда забежав в пустой салон, мы сели вместе и прижались друг к другу.

- Ну, да. – Сказала Циля. – Растолковала, как могла.

- И поэтому вы шли, толкаясь бёдрами?

Мне с трудом удалось отразить укол ревности, которая совершенно непрошенно пролезла в нашу беседу. Чтобы Сесилия не прочитала по моему лицу, что я испытываю, мне даже пришлось отвернуться к окну и сделать вид, что я рассматриваю прохожих на улице. Кажется, она ничего не заметила, потому что, в следующий момент, беспечно махнув рукой, сказала:

- Нет. Это я ему просто показывала ему, как «ча-ча-ча!» танцуют.

- Тебе не пришло в голову, что это нескромно со стороны выглядело. – Всё-таки не смог я удержаться от язвительной реплики.

- Ой, ну, извини! Такой танец. – Отмахнулась она уже злее.- Я просто пыталась не умереть от скуки в твоём ресторане!

Сесилия тоже отвернулась и начала смотреть в другую сторону.

- Если бы он был мой! – Хмыкнул я. – Мне не пришлось бы стоять на раздаче чуть ли не до полуночи. А кто там к тебе в зале приставал?

- Кто тебе сказал? – Удивилась она, повернувшись ко мне снова.

- Петрас Станкявичюс, их руководитель.

- Да, какие –то типы, представляешь, действительно подошли. Встали передо мной и говорят, девушка, поедемте с нами, у нас всё есть! И с таким акцентом, как у кавказцев. Я испугалась.

- Испугалась?

- Ну, можно и так сказать. Я ведь знала, что ты не выйдешь и не дашь им по морде.

Здесь мне пришлось покраснеть до корней волос.

- Ну, а если ты испугалась, почему не пришла на кухню и не переждала там? – Спросил я, взяв её за руку.

- На самом деле, я не испугалась, - высвободила она свою руку из под моей. – Было бы кого бояться! Ты у нас ещё в Торжке не сидел в Новоямской! Вот, где тебя и накормят, и напоят, и утанцуют до потери сознания, причём не спрашивая! Просто я привыкла, что Гриша за меня, если что, любому глотку перережет…

Чтобы не слушать про Гришу, я встал и пошёл к дверям.

- Подожди…к- куда ты? – Даже начала она заикаться от неожиданности. - А я?

- Извини, не хочу просто про твоего геройского Гришу слушать.- Обернувшись, буркнул я, натягивая капюшон своей лётной куртки на голову и засовывая руки в карманы.

- А, вот что…- буркнула Циля, отворачиваясь и скрещивая руки на груди.

Я постоял. Увидев в окно, что ехать ещё далеко, вернулся и сел на место. Циля сидела всё также, скрестив руки, надувшись и глядя перед собой. Я увидел, как на шее у неё появилась гусиная кожа от холода.

- Холодно? – Спросил я, снимая куртку и пытаясь пристроить её ей на плечи.

- Не очень. – Одной рукой и резким движением плеч, сбросила она её. – Переживу.

Я надел снова куртку, затем попытался обнять её, сказав: «ну, хватит, не дуйся». Но, она, дёрнув плечом, показала, что не хочет этих «сюси-пуси», отвернулась, продолжив смотреть в окно.

До нашей остановки мы ехали молча. Мелькали за окном жёлтые фонари и освещённые ими довольно пустынные в это позднее время тротуары. Пробегали мимо автобусные пункты с гуляющими тенями от столбов и стоек внутри, тёмные фасады длинных многоэтажек, редкие прохожие, выгуливающие не дотерпевших до утра собак, наряд патрульной милиции, решающего забрать пьяного мужика, уснувшего на остановке, в вытрезвитель или просто растормошить его и на своих двоих отправить домой.

- А что ещё там у тебя за фотосессия была? – Спросил я, посмотрев на Цилин затылок.

- Какая фотосессия? – Повернула она ко мне удивлённое лицо.

Я молчал, разглядывая её красивое лицо: без единой морщинки лоб, край гладко зачёсанных тёмных волос, зелёные глаза, аккуратно припудренный носик, подведённые тушью глаза и красиво очерченные губы, из-под которых сейчас немного кокетливо выглядывали ровные белые зубки.

- А! – Она вдруг радостно хлопнула меня по куртке, будто вспомнив что –то приятное. – Сейчас расскажу. Значит, сижу я, скучаю, вдруг подходит ко мне мужик и говорит: девушка, я не местный в командировке. В жизни, говорит, не видел такого красивого лица: дайте я с вами сфотографируюсь! И начал: и так, и так. Надоел, прямо! Да ещё, говорит, сядьте ко мне на колени и официанту говорит: сфотографируй нас.

- И ты села?

- Да. А что? Раз человек просит!

Ещё минут десять мы сидели молча, глядя снова в разные стороны. Меня душила ревность, но я понимал, что если начну показывать это, то нашей любви нашей конец. Кое – как я поборол это чувство. Но когда стал говорить, то понял, что пережил свою ревность не до конца:

- Тебе, наверно, лучше не приезжать больше в ресторан. – Буркнул я.

- Почему? – Удивилась она.

- Одной, по крайней мере.

- А с кем же я, по-твоему, туда приеду? – Спросила она.

- Не знаю, просто одной тебе нельзя. Тебя приглашают, с тобой танцуют, тебя фотографируют… Ты что, интерьер?

- Я же просто сижу, они первые начинают!

- Да. Но ты вправе отказаться!

- Говорю тебе – мне скучно!

Некоторое время мы опять ехали молча, потом, не в силах держать это в себе, я спросил:

- Значит, тебе было скучно и поэтому села на колени первому встречному мужчине?

Циля прикусила губу, и некоторое время молча смотрела в окно. Потом сказала:

- Послушай, я здесь совершенно одна, тебе этого не понять! Вчера, проснувшись, я открыла глаза в пустой квартире, где нет мебели, штор и тюли, будильника, нет даже элементарного зеркала! Понимаешь ли ты, что чувствует женщина, которой некуда даже посмотреться время от времени?! Ты не понимаешь, каково это быть в чужом городе, где у тебя нет друзей и знакомых. Где у тебя дома нет даже бигудей с щипцами!

Иногда мне кажется, что я не живу и что всё вокруг это тюрьма, ад, специально сделанные для меня. Чтобы я страдала. Такое всё вокруг унылое и некрасивое! А ведь это не наш захолустный Торжок, это Москва! Ну, почти Москва. Здесь есть концертные залы, театры… Мне всего двадцать два, ты забыл? Я, может, всю жизнь мечтала жить тут и теперь уже тысячу раз спросила себя, что я тут делаю! А ты? Ты хоть раз спросил, чего я хочу от жизни, и какие у меня желания ?! Даже не пригласил меня в ресторан поужинать ни разу, мне пришлось самой напроситься!

В этом месте я благоразумно промолчал. У меня действительно не было времени возить Цилю по выставкам и концертным залам. Приглашать в ресторан, где ты работаешь, членов семьи, у нас не приветствовалось. Подружек тем более. Даже за те угощения, которые я посылал Циле, мне хотя и в шуточной форме, но высказали, и, хотя денег с меня на первый раз не взяли, всё равно дали понять, что с этим надо кончать. В конце концов, твоя девушка не такая важная шишка, чтобы её обслуживали бесплатно! Что на это было возразить?

Как нужно было правильно действовать в этой ситуацию, я не знал. Непроницаемая, как гранит ширма загораживала моё будущее. Впервые мне казалось, что я влюблён и влюблён по-настоящему, и я очень боялся потерять эту любовь.

Однако с каждым днём я чувствовал, что теряю нужный вектор, иду не туда, ощущая себя при этом всё более уязвимым и жалким. Я плутал в лабиринте неизвестных мне положений и коллизий, и если бы у меня было хоть чуть-чуть больше жизненного опыта, то я бы наверняка смог бы решить эти проблемы. Но как раз опыта у меня и не было. Про Бога мне тогда вообще никто не говорил. В общем, я действовал по наитию, принимая рещения часто интуитивно и совершенно естественно, что я ошибался. Хотя одно я знал точно – Циля со мной и какой бы срок не дала нам судьба быть вместе, я должен сделать всё от меня зависящее, чтобы она была счастлива!

Но жизнь такая штука, что она совершенно не считается с твоими пожеланиями.

Обычно, вернувшись с Цилей домой, мы вместе или по очереди принимали душ, потом ложились в постель, чтобы насладиться любовью и после этого засыпали.

Утром я просыпался первым, чтобы приготовить для нас с Цилей завтрак. Её тарелку с едой я обычно оставлял на столе, накрыв сковородой. Свою тарелку после завтрака я сразу мыл, чтобы не доставлять ей хлопот, затем чистил зубы, тихонько одевался, чтобы не разбудить Цилю и уезжал в институт. По окончании лекций я сразу ехал на работу, а оттуда, обычно уже ночью, с Цилей, если она приезжала, или без неё, если она оставалась дома, ехал обратно .

Получалось, что иногда весь день до вечера Циля была предоставлена себе и поэтому не случайно, что она чувствовала себя одинокой.

- Но ведь должен же кто –то из нас зарабатывать деньги! – Вырвалось у меня однажды в ответ на её упрёки.