Три огурца на красном заднике

- Ты хочешь сказать, что…

- Некоторым, представь, не нужно работать для этого с утра до ночи! – Ввернула она.

- Что ты имеешь в виду? Уж не фарцовку ли? – Спросил я.

- Да, почему нет?

- Но это ведь противозаконно!

- Почти всё, что приносит деньги – противозаконно! – Парировала она.

Против этого, в самом деле, трудно было возразить. Но я не хотел попасть в тюрьму, едва начав жить:

- Да, но как ты себе это представляешь? – Спросил я. – Для этого надо иметь знакомства, связи!

- Не надо ничено иметь, кроме желания. Всё это просто. Аэропорт у нас рядом. Находишь там иностранцев, которые хотят сбыть красивые вещи, покупаешь их у них и перепродаёшь.

На словах всё было легко. Я не стал ей говорить, что пытался однажды выменять у иностранцев в аэропорту жвачку, и кончилось это тем, что из здания аэровокзала выбежали люди в тёмных костюмах, белых рубашках с чёрными галстуками и погнались за мной и моим другом. Впервые в жизни я преодолел марафонскую дистанцию, около десяти километров, без передышки. Жаль, спортивный мир об этом так и не узнал. А то бы меня наградили.

- Хорошо, но где взять первоначальную сумму? – Спросил я.

Про банковские кредиты и другие займы мы тогда даже не слышали.

- А ты продай им меня сначала! – Вдруг предложила Циля. – Как проститутку! И сразу решишь этим все проблемы!

Этими словами она будто ударила меня по лицу. Как это продать её? Это было из области запрещённых приёмов. С комком, вставшим у меня в горле после этих слов, я стоял и хлопал глазами, уставившись на неё.

- Зачем ты так? – Проглотив, наконец, комок, сказал я.- Я ведь стараюсь, Циля…Продать тебя?.. Да я даже помыслить о таком не могу! Конечно, работа отнимает много времени. Но ведь заработок это необходимость, с которой не поспоришь!

Она вдруг посмотрела на меня так, как монашка Бонасье в фильме про трёх мушкетёров на Дартаньяна, влюблённо и лукаво одновременно, а потом отвернулась.

- Если тебе надоело всё, то просто скажи мне об этом...- проворчал я, дав задний ход.

- Хорошо, завтра позвоню Зое. – Безо всякой логики заявила Циля. – Она, по крайней мере, не ищет повода, чтобы со мной поссориться.

- А я, значит, ищу!?

- Разве нет?

- Ты серьёзно? – Уставился я на неё.

- Да.

Тут мне стало ясно, что добиться перевеса в разговоре с женщиной невозможно, потому что на каждый твой довод, у неё найдётся свой, куда более весомый, поэтому, сделав вид, что сдаюсь, сказал:

- Извини, я что-то не в духе сегодня.

Мы всё ещё ехали с ней. Мелькали снова остановки с мешаниной теней внутри них, шли запоздавшие прохожие, убегали, оставаясь позади нас фонарные столбы, отсвечивали в электрическом свете окна близлежащих к дороге домов. Всё это знакомое, привычное и обыденное, на миг вдруг стало казаться мне пропастью, которая, открыв чёрную пасть, хотела меня засосать и я, чтобы удержаться на месте, бессознательно схватился за её колено.

Она посмотрела на мою руку таким взглядом, каким смотрят в американских фильмах из своих скафандров астронавты на чужую жизненную форму, удивлённо и немного брезгливо, но сбрасывать руку, как давеча, не стала, а отвернулась и стала опять смотреть в противоположную сторону.

- Пожалуйста, забудь, что я тут наболтал тебе, - попросил я.

Циля, помедлив, кивнула, а затем произнесла:

- Наверно, я, в самом деле, неправильно вела себя сегодня в ресторане, прости.

- Ладно, что было, то было, проехали...

Автобус вдруг остановился, шипанув дверями. Дружно вскочив, мы выбежали из него.

Дня через три после нашего разговора Циля пришла ко мне на работу вместе с Зоей, как и обещала. Оказалось, она чертовски была права, позвонив ей! Теперь они ходили курить втроём – Анастас, Зоя и Циля и, хотя возвращались тоже не скоро, я совершенно успокоился.

Сказать честно, я не думал, что буду так рад её подруге. Я испытывал нечто вроде благодарности к Зое, за что то, что она появилась и, каждый раз, улыбался при её виде. Она мне тоже отвечала улыбкой. Теперь я видел, что Зоя со своей ладной фигуркой, рыжими волосами, ослепительно белой кожей, голубыми глазами и чисто немецкой сдержанностью, вела себя намного уверенней Цили. Конечно, я всячески бичевал себя внутри за это мысленное предательство, но поделать с собой ничего не мог. Я просто порой запрещал себе так думать! Но иногда, когда забывая, я расслаблялся, кто –то говорил внутри меня: облажался ты, парень, такую девчонку упустил, а она ведь тебе тогда на зоне отдыха строила глазки! Как же ты её прохлопал?

Иногда после работы мы, теперь уже вчетвером, выпивали бутылочку портвейна, перед тем, как разъехаться по домам, а потом по дороге шутили и смеялись, рассказывая друг другу всякие байки.

Однажды в пятницу портвейна оказалось больше, чем нужно и Зоя с Анастасом напросились к нам с Цилей в гости.

Тот вечер, как сейчас помню, был по-осеннему туманным и дождливым. Ядрёной желчью отражался в каплях дождя на стёклах взятого нами на прокат такси свет фонарей. Надрывно кричал из радио «Прощай!» Лещенко. Прижавшись виском к стеклу, глухо подпевал ему Анастас.

Зоя, достав из сумочки бутылку адски сладкого «Шартреза», приклеилась к ней будто намертво. Возбуждая интерес шофёра такси, кивала в такт знакомому ритму Циля. У кооперативной палатки девушки попросили нас остановиться, чтобы купить закуски.

- Только не консервы, прошу, - напутствовала Стаса Зоя, доставая из сумочки и протягивая ему деньги.

Минут через десять он вернулся, сияя от удовольствия.

- Держите, - крякнул он, выгрузив на колени Зои галеты, воблу и литровую бутылку спирта.

- Это что, горючее для машины? – Шевельнула она бутылкой. - Тогда почему так мало?

- Ничего себе мало! - Хохотнул шофёр. – Да на этом можно в Брёхово уехать!

- Где это -Брёхово? – Удивилась Зоя.

- Причём без колёс, - заржал Анастас, не дав уйти разговору в географическое русло.

- Мы вообще –то про закуску, - не дала развиться теме Циля:

- Эй, повар, у нас же дома есть сказочно вкусная еда? – Обратилась она ко мне.

Вопрос был провокационным. Хотя всё правильно, раз я повар –значит, должен иметь дома вкусную еду. Но как раз её –то там и не было! Сапожник без сапог в нашей стране было нормальным делом!

- Если ты имеешь в виду сказку про три апельсина, то- да! – Свёл я всё к шутке.

Никто не засмеялся, кроме меня. Я встал вспоминать.

Дома в холодильнике, как я заметил ещё утром оставались впрямь три апельсина, какой –то напиток в стеклянной таре, кажется, лимонад, пара яиц и бутылка молока.

- Ну, омлет мы утром сделаем, - буркнул я, - а вот ужин…Слушай, шеф, может, заедем в гастроном, он тут рядом…

- А чего вы хотите там купить в пятницу вечером? – Всполошилась Зоя, отдирая ото рта присосавшуюся к ней бутылку с ликёром.

- Ну, завтрак туриста какой –нибудь взять, хлеба…

- Издеваешься? У нас в гастрономе под закрытие в пятницу только кассу и можно взять! – Сказала она.

Зоя подождала, пока мы оценим её чувство юмора и захихикаем, но, не дождавшись, спросила водителя:

- Вы пивняк в четвёртом знаете?

- «Тошниловку» -то ? Кто ж её не знает! – Охотно отозвался шеф.

- Вот. Там рядом база продовольственная. Поехали туда.

Машина тронулась. Проехав несколько светофоров, завернула направо и тихо поехала вдоль домов.

- Где –нибудь здесь встать можете? –Спросила Зоя водителя, когда мы стали подъезжать к Торговому центру.

Он кивнул, притормозив.

- Нет, только не здесь, тут вы движению помешаете. Давайте направо, прямо метров десять, ещё раз налево, туда, где площадь, и там, у ворот базы притормозите.

Водитель снова кивнул, немного проехал и остановился у ворот, как просила Зоя. Когда машина остановилась и Зоя вышла, Анастас, нарушив тишину, осторожно спросил:

- А Зоя - она вообще …кто?

- Зойка у нас обеспеченная, - не без гордости за подругу сказала Циля. - С квартирой, дачей и машиной.

- Куда же она пошла? – Сразу заволновался Стасик, крутя головой.

- На склад, - засмеялась Циля, - у неё мать товароведом работает, она сегодня на сутки заступила.

- Товароведом? Чего, правда?! Вот это да! – Засуетился Анастас, в очередной раз развеселив Цилю. - Я всю жизнь мечтал о такой встрече! Всю жизнь! Слушай, это надо отметить!

Открыв дверь, он стал вылезать из машины. Прежде, чем окончательно выйти, он наклонился в салон исказал:

- Пойду, посторожу её, не дай бог, кто –нибудь заберёт!

На эту его реплику я лишь ухмыльнулся. Зато Циля, катая по сиденью бутылку спирта двумя пальчиками, язвительно хихикнула:

- Вот народ эти армяне, им бы тёщу побогаче!

- А кто бы от такого отказался, - пошутил я, оглядываясь на неё.

Циля не ответила на мою реплику, начав что –то разглядывать за окном. Я вспомнил, что её родители погибли и, значит, с тёщей её муж тоже никогда не познакомится.

- Вы бы от богатой тёщи наверно тоже не отказались? - Спросил я, не знаю, зачем у шофёра.

Тот, ухмыльнувшись, мелко кивнул. Я снова обернулся, посмотрев на Цилю, но она с отсутствующим видом смотрела в окно, будто говоря этим: «И ты туда же»! Ругая себя, на чём свет стоит, я подумал: кто ж меня за язык всё время тянет!

Повисла пауза, во время которой я тоже начал смотреть в окно. Машина стояла возле большого Торгового центра, где помимо мелких магазинов располагались пивная и товарная база. Тоненькие деревья, торчавшие из чёрных земляных квадратов прямо посреди асфальтовой площади, от дожды и снега были словно лакированные. Дул ледяной ветер. Низко клубились асфальтово-сизые, нагоняющие тоску на сердце облака. Мокрый снег, оползая по стёклам, искривлял прохожих. Я подумал: не случайно, что люди у нас пьют. Как не пить при такой погоде? Всё время холодно и капает. А напившись, люди начинают оскорблять друг друга, даже драться, как иначе? Ведь если тебя оскорбляют, приходится отвечать. А ты до сих пор не умеешь драться, перешёл я привычно на себя. Хотя тебя сто раз учили. Дождёшься, кто-нибудь тебя изобьёт. Ты уже по лесу пройти не можешь, чтобы тебе веткой не дало по морде! Сама природа против тебя.

Будто в подтверждение этих мыслей из-за пелены облаков выглянула одетая, как бродяга в немыслимый балахон из грязной ветоши Луна, готовая обидеться на любого, кто заметит, что она полная. Едва глянув на светило, я отвёл глаза.

Циля всё также сидела сзади меня, время от времени прикладываясь к бутылке «Шартрёза», которую оставила ей Зоя. Я продолжил мысленно философствовать, глядя по сторонам.

Давно подмечено, что любая местность что –нибудь да значит. Плато Наска, например, олицетворяет вечно нераскрытую тайну. Британские острова – бодрствующего льва. Калифорнийская долина – триумфальное шествие Смерти.

Место, где возник наш город, я, думаю, олицетворяет собой наполненный мочевой пузырь. Так лютуют здесь затяжные дожди, так много луж, такие водянистые, обрюзгшие лица вокруг и такой болезненный, будто наполненный мочой взгляд у местных забулдыг. Может поэтому у всех людей, которые живут здесь, так быстро проявляется нетерпение. Взять Анастаса. Зачем он выскочил раньше времени из машины? Стоит теперь, раскачиваясь на холоде и глядя себе под ноги, будто думает отлить, а мог бы подождать в машине. Была бы на его месте женщина, было бы ощущение, что она ищет, где присесть. Нигде в мире я не видел такого количества глядящих себе под ноги мужчин и женщин, как в нашей подмосковной местности, честно! Но я их хорошо понимаю - тяжело всю жизнь ощущать себя паровозным котлом, у которого вот-вот сорвет клапан от избыточного давления.

Отвлёкшись от мыслей, я посмотрел на окна пивной, называемой всеми «тошниловкой». Это там я встретился однажды случайно с Ганкиным и его другом психотерапевтом Беней Лойко. Сейчас в её окнах горел желтоватый свет, и, несмотря на поздний час, продолжали мелькать размытые тени.

Наверно сейчас, ближе к закрытию, там убирают со столов розовую шелуху и собирают пустые кружки, думал я. Если бы не позднее время, можно было б вчетвером завалиться туда и накачаться пивом. Хотя нет, обстановка там не для девушек. Я представил себе бар, в который много раз ходил с друзьями.

В молодости аквариум пивняка напоминал мне морг и подводное царство одновременно. Из-под громоздких автоматов тут непрерывно струились вода, исчезая под решётками на полу. В котлах плавали креветки. На раздаче их ловили огромными шумовками русалки с усталыми лицами, чьи перехваченные резинкой хвосты были упрятаны под высокие накрахмаленные салфетки.

Пространство от люстр до пола в пивной заполнял густой туман из смеси табачного дыма и испарений. Сквозь них в резиновых сапогах и фартуке, оглядывая всех взглядом судьи, неслышно расхаживал ангел этого заведения – местная уборщица. Лавируя среди повисших в густой взвеси топоров, она осеняла едва стоящих ногах посетителей крестным знамением, глазами направляя отдельных к выходу. После этого она забирала со столов тарелки с отработанным хитином креветок и с грохотом сбрасывала их в мешок. Тут не причащались. Это была церковь наоборот. Свечи здесь если и горели, то в заднем проходе. Распятая на газете килька воцерковляла пьяных и отрешала трезвых. Кадилом были кипящие котлы. Иконостасом кружки. Местные служки-поварихи благосклонно кивали на фанатично горящие глаза и молитвенно сложенные руки алкашей. Шли и шли паломники, готовые отдать душу за пару кружек жёлтой влаги. За день службы картина жизни здесь у каждого изменялась с точностью до наоборот. Чёрное вдруг становилось белым. К белому пририсовывался рог. Ближе к вечеру, гремя испачканными столовыми ножами, по залу пивной ходил в резиновом фартуке уже не ангел, а похожая на смерть бабка-уборщица. Равнодушно оглядывая посетителей, будто мёртвых, она брала руками, облачёнными чуть ли не по локоть в чёрные резиновые перчатки тарелки с останками морских обитателей и, шаркая, несла трупы к мусорному баку.

На закате через изуверски громадные стёкла пивной, не защищённые шторами, ослепительно сияло красное солнце. Беспардонно вломившись в тело пивной, оно контрастно вычленяло из общей мешанины наиболее рельефные части; рыбий хлам на фоне локтя, замусоленный лацкан пиджака, леденцовую кружку с горкой соли на ободке, вспотевшее лицо, зашкуренные глаза, алюминиевые профили ударниц труда на стенах, профиль здоровяка, уплетающего раковую плоть…

Пивная было дном. И тут не зря давали рыбу. Любой здесь мог врать по советский образ жизни, что он лучший в мире и над этим все лишь добродушно бы посмеялись. Но если бы кто-то, выпив пиво, всерьёз бы стал говорить про преимущества коммунистического образа жизни, то ему бы запросто могли тут дать кружкой по лбу.

Весь зал пивной с его людьми был отличной иллюстрацией уровня жизни, состояния культуры, мыслей – всего. Если ты заходил сюда, то на ум сразу приходило лишь одно сравнение - тошниловка! Весь этот концерт бесчисленных рук, не отягощённых инструментами, напоминал заговор дирижёров, поклявшихся не играть музыку, эрзац хорошего настроения, люмбаго идиллии, вытащенный снизу и рухнувший на голову колосс из детских горшочков, слёзы Шурика и смех Вицина одновременно. Укол рапиры и татуировка вермутом мотылька на сердце, чьи крылья продолжали гноиться в глазах почти у всех, кто был здесь, как незаживающий шов после операции «Ы»!

Любому новичку, вроде меня, приходившему сюда впервые, местный бог веселья приказывал, как в сказке трижды уйти. Вначале на самом входе, когда в нос тебя ударял немыслимо кислый запах из смеси табака, пива, креветок и пота. Во второй раз– у сливных решёток возле пивных автоматов, в которые как после дождя сливались реки жидких отходов. И в третий – возле раздачи, на полках из нержавеющей стали которой не было ничего, кроме котлет за семь копеек, рыбных сосисок, хлебной нарезки и мелких, как саранча креветок, за которыми ещё надо было постоять.

Но если ты всё же оставался, то жёлтое море анестезии заливалось в тебя, делая речь китайской, а глаза косыми. Было ощущение, что все тут дружно вспоминают, как будет по- китайски тухлые яйца, но, так и не вспомнив, все ограничивались только первым слогом –ху.!

К столам чалились всё новые днища… Кто –то поднимал тост: «за тех, кто в море!»… От раздачи шли подносы с океаническими дарами. Готовые к всплытию, томились в кипятке сосиски рыбные. Те, кто наполнялся до отказа, плыли к туалету, чтобы бросить там конец, умыть руки и обдать лицо холодной водой. Мокрый и весёлый ты приходил в себя лишь на лестнице, где серо –голубой кафель, по цвету напоминавший милицейскую форму, словно предупреждал: снаружи поджидает патруль. Не шатайся, а то угодишь в вытрезвитель!

Словно забыв сейчас об этом предостережении, из пивняка шатко ступая, вышел некий мужик и, расстегнув ширинку начал мочиться прямо на фасад дома. Через зеркало я увидел, что Циля, увидев его, отвернулась и начала смотреть в другую сторону. Неприятно, когда в твоём городе творится такое. Мне захотелось выйти из машины, подбежать к мерзавцу и надавать ему оплеух. Но я лишь сжал кулаки и прикусил губу. Ведь я уже говорил, что не умею драться. Но даже если бы умел, связываться с пьяным -себе дороже.

Прошёл кто -то рядом с нашей машиной, залихватски пропев матерную частушку:

О- па! О-па, срослась .анда и .опа!

Этого не может быть,

Промежуток должен быть!

Я видел, как Анастас, дёрнув головой в сторону прошедшего, тут же отвернулся. Он тоже знал, что связываться с такими - себе дороже.

Порыв ветра трепанул окно, кинув мне через приоткрытую щель на колени несколько снежинок. Крикнув: "холодно, блин!", нырнул в машину Анастас и, не опуская воротника замер, глядя перед собой, будто окаменев.

- Когда она уже?..- Не обращаясь ни к кому конкретно, уныло спросила Циля.

- Скоро, - успокоил я её.

Пьяный возле бара, закончив мочиться, начал застёгивать штаны. А, застегнув, стал блевать. "Скотина", подумал я. Завыл в подворотне бездомный пёс и от этой жути стало даже как -то весело на душе. А, ладно, «пусть всё так и будет!», как спели «Битлз».

Мне ужасно захотелось загородить Цилю от всего, что она видит. Но у меня, видит Бог, для этого не было- ни идей, ни денег. Даже эту мечту – загородить, я наверно у кого –то позаимствовал. Такая беспомощность перед жизнью угнетала больше, чем писающий на улице пьяный мужчина или собачий вой в подворотне! Ну, так, «пусть всё так и будет», как спел Маккартни!

Когда у меня было такое настроение, я отдавал себя на волю Воображения. Вот и сейчас, стоило мне закрыть глаза, как оно тут же нарисовало мне другой мир, где было тепло и уютно, где из-за двух остеклённых высоток выглядывало солнце. Откуда взялась эта картина, я не знаю. Но стоило мне закрыть глаза – и вот она! Стоят две башни, между ними восходящее солнце. Где -то высоко, за одним из окон, когда тонкая тюль, колыхнувшись от ветра, открывала внутреннее убранство комнаты, я успевал рассмотреть мебель с дорогой обивкой, кровать с золотыми набалдашниками, царские пуфики с жёлтой бахромой по краям и зеркало в фигурной оправе. Может, однажды мы с Цилей будем жить там, думал я. Поэтому я это вижу? Мне хотелось верить в это, и я этому улыбнулся.

Возле домов в моей мечте по дорожкам ходили упитанные, красиво одетые люди. По небу над башнями летали белые птицы, играла где –то тихо музыка… Но что это? Некий пьяный мужчина, неизвестно как влезший в моё сознание, расстегнув штаны начал справлять свою надобность прямо на фасад одной из высоток. «Сволочь и сюда влез!», подумал я, открывая глаза.

Мир реальный, неприветливый и тёмный, сразу же бросился на меня, ударив по глазам летящими в стёкла ледяными осадками. Снежинки, плавясь от тепла, мгновенно теряли форму, оползая деструктивным потоком и оставляя в душе озноб. Эта одноообразная картина навевала сон.

Спал я и впрямь в последнее время немного, и глаза мои стали сами собой закрываться. Я опять увидел дом, а, может, их было много. Всё расплывалось. В полудрёме я услышал, как мимо машины по направлению к пивной, распевая песни, прошла троица. Я открыл глаза. Этих троих я видел уже раньше, узнал их по одежде. В народе их называли «алканавтами», потому что они, достав горючее и заправившись, улетели на свою планету. А утром снова появлялись возле пивной или магазина с протянутой рукой. Обычно день у этих троих начинался с того, что они выходили к магазину собирать подачки. Набрав нужную сумму, они брали выпивку и уходили в сквер, в заведения их не пускали, а после этого шли в жилой подъезд, чтобы уснуть на чьей-то лестничной клетке.

Зимой помимо лестниц местом их обитания становились также чердаки и подвалы. Сбор подачек у этих троих был отработан. Увидев кого –то подходящего, один из них с заискивающими глазами подбегал к добыче, смешно гуляя ногами, как ящерица, а потом возвращался с мелочью. Я уже знал, что завтра они снова будут стоять возле магазина и искать чьи -то глаза. Ко мне они тоже часто протягивали руку, словно чувствуя: этот не откажет. И впрямь, когда к тебе протягивают руку, то что –то вдруг шевельнётся в тебе, наподобие жалости, и ты сунешь им мелочь. А потом будешь идти и плеваться, потому что из -за твоей человечности они скоро начнут узнать тебя, своего благодетеля, как собака узнаёт своего хозяина, в самом неподходящем месте, к примеру, когда ты, усталый, ничего не подозревая, идёшь домой - и привязаться!

И тогда тебе придётся убегать от них, лавируя во дворах между ларьков, шарахаясь от кошачьего визга фрамуг, оскалов зарешеченных окон и совдеповских морд торговых ларьков. Для маскировки тебе возможно даже придётся затесаться даже в толпу пролетариев, и сделать вид, будто ты возвращаешься вместе с ними с работы. Но вскоре ты сбежишь и от них. Потому что эти, с виду вполне трезвые, но серьёзно обсуждающие решения очередного пленума ЦК КПСС, намного, в миллион раз страшнее тех, пьяных!

Отделавшись от всех своих преследователей, я бежал со всех ног к дому, мысленно уворачиваясь от наковален рабочих спецовок, кувалд ватников и кирпичей лиц, пока не замечал, наконец, родной козырёк подъезда с горящей лампочкой-луной наверху.

Здесь я останавливался, чтобы отдышаться и дальше уже шёл не спеша. Кем я только себя не чувствовал, пока лифт шёл наверх - крошечным мотыльком, попавшим в гиперловушку, солнечным зайчиком внутри грандиозного куба, единственным зрителем в пустом кинотеатре, где шёл никому не нужный фильм, преступником, сбежавшим от наказания и попавшим почему –то уже на свободе в изощрённо замаскированный карцер для исправления души, робинзоном…

Не знаю.

Двери лифта, где я ехал, были исписаны кем -то, пол вечно залит мочой...Не могу описать состояние, которое я испытывал! Брезгливость - самое заурядное из них. Когда лифт, наконец, останавливался, я выскакивал на общий балкон, чтобы вдохнуть кислорода. Вокруг были сплошные многоэтажки, крыши которых были соединены проводами. Хлопали от ветра подъездные двери. Полоскалось на верёвках бельё на балконах. В многочисленных квартирах горел свет. И они это называют: "спальным районом", бормотал я, глядя на всё едва ли не зло.

Здесь, правда, всё спало! Как на том архитекторском рисунке, где нет живого, а торжествует лишь схема. Вот он триумф школьной геометрии, парад углов, биссектрис и окружностей, диктатура площадей и четырёхугольников, засилье перпендикуляров и линий, победа цифры и владычество рейсфедера - периметр! Милые, хотелось мне крикнуть, где все природные линии, где радужные изгибы и аттики? Где капители, волюты и картуши? Где заурядный декор и элементарные краски, сволочи? Где всё то, что не помогает человеку не спать разумом! Мучители! Я агонизирую здесь, слышите, я умираю! Я просто ору вам: когда вы, наконец, проснётесь?! Что вы тут натворили, соотечественники мои?!

Из этого бетонного мрака хотелось вырваться, шагнув с балкона в вечность и крикнув напоследок: «да пошли вы все на х...»! Но вместо этого, я поворачивался и плёлся по коридору с отвалившейся плиткой домой, где тоже был сон разума, но где, по крайней мере, были книги! В них авторы оптимисты писали, что от жизни надо получать удовольствие. Но я не понимал, как можно получать удовольствие от того, что было вокруг? Даже лебедей на пруду возле дома и тех похоже съели! Или куда они тогда делись?

Этот мир давил снаружи и постепенно по микрону весь оказывался в тебе со всей его любовью и изъянами! Ты сам был плодом его дерева. Вкусным плодом или нет, сами решайте. И надо было либо ждать, пока тебя сорвут, либо упасть вниз, туда, где асфальт, чтобы растечься там у всех на глазах, никому не нужным соком, либо приготовиться к тому, чтобы гнить здесь до конца жизни – и не было другого выхода!