Любовь сквозь время и обратно

Любовь сквозь время и обратно

Предисловие.

Есть вещи, которые мы понимаем слишком поздно.

Не потому что они сложные, а потому что в будничной суете их легко не заметить.

Мы учимся жить правильно: работать, решать задачи, не тратить лишнего, держаться, не распадаться. Мы учимся быть сильными и рациональными. Мы учимся строить вокруг себя порядок, чтобы стало спокойнее. И в какой-то момент нам кажется, что так и выглядит взрослая жизнь: ровная линия, по которой надо идти.

Но где-то внутри остается другая потребность. Тихая, упрямая, почти детская. Потребность в том, чтобы кто-то был рядом не “по плану” и не “по обстоятельствам”, а потому что иначе невозможно. Потребность в тепле, которое не объясняется пользой. Потребность в любви.

Любовь не всегда громкая. Чаще она проявляется в самом простом: дождаться, удержать, простить, не отвернуться. Она не обещает нам легкой судьбы. Она вообще редко делает жизнь удобной. Зато она делает ее настоящей.

Любовь не принадлежит времени. Она не зависит от эпохи, от привычек, от языка, на котором мы говорим. Она одинаково узнаваема в любой точке истории: по тому, что ради нее человек меняется. Ради нее он становится больше, чем его страх. Ради нее он делает то, что вчера казалось невозможным.

Именно поэтому любовь всегда выглядит как маленькое чудо.

Не потому что она отменяет законы мира. А потому что она отменяет нашу капитуляцию перед ними.

Когда мы говорим “чудо”, мы часто представляем что-то внешнее: вспышку, знак, необычное совпадение. Но чудо редко приходит извне. Чудо — это когда внутри человека находится сила сделать шаг, который нельзя доказать формулами. Когда он выбирает не самый безопасный путь, не самый выгодный, не самый понятный, а самый верный.

Эта книга — не обещание счастливой сказки. В ней есть страх, усталость, ошибки, тяжелые решения. Но через все это проходит одна красная нить: любовь не исчезает даже тогда, когда мир становится холоднее, чем хотелось бы. Она может быть заглушена, спрятана, затоптана правилами и разумными доводами — но она все равно находит щель.

Потому что любовь — не украшение жизни. Это ее источник. Ее энергия. Ее электричество.

Глава 1.

Ухабистая грунтовка то и дело подкидывала старенький ГАЗон, будто проверяла на прочность и машину, и людей в ней. Рабочие в кузове держались одной рукой за что придется, привычно, почти лениво, словно ехали не по ямам, а по памяти. И только Артем, тяжело дыша и вздрагивая на каждой выбоине, цеплялся обеими: то за лавку, то за выступы в кузове. Его пальцы побелели, ногти упирались в железо, а в горле пересыхало так, будто он не ехал, а бежал.

Для Артема это был второй день на новой работе.

Последние несколько лет, после окончания училища, он трудился электриком в районной больнице. Там он знал каждую лестницу и каждый запах: хлорка в коридорах, кислый лекарственный дух в процедурной, теплое железо старых щитков, которые гудят даже тогда, когда кажется, что все выключено. Работать было не пыльно, но и не прибыльно. Когда все окончательно приелось, он хотел было перевестись из своего небольшого городка со светлым названием Богородск в Нижний Новгород, но на резюме даже никто не ответил.

Свет потух. Энтузиазм тоже.

Пришлось идти по трудовым стопам отца. Покойный батя всю жизнь тянул провода в бригаде электриков. Много пил. Часто пренебрегал правилами безопасности. Это в итоге его и сгубило. Поэтому, когда у Артема встал вопрос трудоустройства, идти в бригаду отца, общаться с мужиками, с которыми тот закладывал, и с которыми его, пьяного, отпустили устранять разрыв на высоковольтке, не было ни малейшего желания.

Однако, видя, как мать бегает с работы на работу, пытаясь вытянуть семью, в которой кроме нее и Артема есть еще пятилетняя Софа, Артем все-таки пошел в бригаду.

Взяли сразу. Несмотря на то, что зарплата неплохая, желающих в снег, дождь и ветер, рано утром и поздно ночью выезжать в самую глушь и возиться с километрами проводов и кабелей было немного. Тем более отца Артема помнили и уважали: кто-то называл его «без башки, но с руками», кто-то просто молчал, когда вспоминали тот день, и от этого молчания становилось еще неприятнее.

На должности стажера в ремонтной бригаде с окладом в 25 тысяч рублей нужно перекантоваться всего три месяца, а там зарплату поднимут почти вдвое. Возможно, даже удастся избавиться от роли «шестерки». Правда, Артему верилось с трудом. Коллеги были старше сорока. Ему же буквально на днях исполнилось двадцать четыре.

«Разве что кого-то помладше возьмут», подумал Артем, и эта мысль подпрыгнула в нем вместе с кузовом. «Хотя куда? Бригада укомплектована: водитель, бригадир, два мастера и он, “шестерка”. Ну а вдруг? Вот саданет десятитысячник, например, водилу Николая Николаевича, усатого дядьку пенсионного возраста, представится он, как и батя, и возьмут на рулевое место какого-нибудь парнишку с механизаторского. Будет этот кент с пушком над губой бегать за водкой и слушать поучения от пьяных товарищей».

Мысли вылетали из Артема на кочках одна за другой, как камешки из дырявого кармана. И чем дальше он раскручивал эту внутреннюю шарманку, тем тяжелее становилось.

Интересно, если новые коллеги ему надоели за один вчерашний день, то что будет дальше?

Привыкнет. Как в больнице. Как все и везде привыкают. Человеку свойственно привыкать: и к хорошему, и тем более к плохому. В этом и есть суть выживания и эволюции: приспосабливаться. Только вот приспосабливаться не хотелось. Хотелось наоборот: чтобы жизнь дернулась и пошла по другой колее.

Артем прокручивал все это в голове и с каждым новым кругом чувствовал, как внутри нарастает тупая тяжесть. Не о такой жизни он мечтал. Ему всегда хотелось быть в центре ярких событий, ощущать крутые повороты судьбы, принимать сложные решения, которые могут изменить мир. Хотелось чувствовать, что ты не просто день за днем латать чужие «перебои», а сам являешься чем-то важным, большим, непроходным.

Но он здесь. Едет в плохо пахнущем кузове с мужиками.

«Ничего», уговаривал себя Артем, как будто был сам себе и другом, и врачом. «Скоро подружимся. Будем бухать вместе. За дни рождения проставляться. Чекушки таскать на смену с куском сала в газете. Травить похабные анекдоты. Вспоминать прошлое. А потом напьюсь, полезу на столб и…»

Бах!

Поток дурных мыслей оборвала огромная земляная яма. ГАЗон ухнул в нее так, будто провалился в другой слой земли. Крепкие соседи по кузову, Андрей Ефимыч и Костя, не удержались и плюхнулись в угол.

«Вот! Надо было двумя руками держаться», злорадствовал про себя Артем, и сразу же испугался этой злости, как будто она была не его.

Андрей Ефимыч, дядька возрастной и суровый, с седой щетиной и пивным животом, будто услышал Артемову мысль и показал кулак. Странный. Держался бы, кто мешал.

Сорокалетний Константин, имеющий жену-стерву и двух подстать жене дочерей, лишь тяжело вздохнул и снова уселся на лавку, как человек, у которого сил спорить не осталось уже давно.

Интересно было наблюдать за этими двумя. Две противоположности: грубый небритый гуляка и стройный чистовыбритый подкаблучник. Как будто специально судьба посадила их рядом: выбирай, кем будешь в будущем.

Вот тебе свобода и всякие бабоньки, но вечно грязная рубашка и близкие, которые тебя не уважают. А вот чистота, порядок, семейный быт, но дома вместо любви долбежка клювом в лоб. Должен быть третий путь.

Должен.

Артем еще вчера это понял, когда познакомился с Николаем Николаевичем. Бригадир иногда звал его Ник Ник. Старичок, который для своего возраста на удивление крепок, тепло отзывался о супруге, ласково называя ее Пелечкой. Пелагея, видимо.

- А мне Пелечка яиц наварила с собой, да попутала, положила несколько сырых. Потекло все в сумке… хех, - рассказывал Николай Николаевич, посмеиваясь в густые седые усы. - Звонит потом, ревет как белуга… Чего ревешь, говорю, дуреха? Чай не золотые яйца побились, а?

И вот в этом смехе было что-то крепкое, правильное, человеческое. Не показное. Не бравадное. А настоящее, будто железное ведро: простое, но надежное.

Другое дело бригадир, Михаил Сергеевич Барышников. У него все с семьей и жизнью как надо: жена заведует столовой райпотребобщества, дочь учится в педуниверситете, сын где-то на стажировке в гражданском флоте. Барышникову бы самое то работать каким-нибудь министром в городе. И лицо подходящее: в меру упитанное, в меру строгое, в меру серьезное, в меру веселое. Всего в меру.

Но, видимо, из-за того, что всего в меру, и работа у него в меру высокая: показывай работягам, где что крутить и что тащить, и все. Зато можно в кабине ездить, а не в кузове. Вот он потолок.

«А мой где потолок?» думал Артем.

А вооот он. На, получай.

Еще одна кочка, и все подскочили чуть ли не до потолка. Последний рубеж. Приехали.

Из фургона Артем выползал так, будто по дороге принял на грудь: взъерошенный, помятый. Час пути по бездорожью потрепал его знатно. Остальные, конечно, привыкли. День обещал быть скучным, монотонным и очень жарким. Конец июня 2018 года выдался сухим и теплым. И потому бригаду уже вторую неделю гоняли на так называемые факультативные работы.

Все плановые ремонты закончили еще в начале месяца, ЧП в такую погоду почти не случались, а чтобы люди не простаивали и «отрабатывали зарплату», отправили на профилактику старой ЛЭП, которая шла к окраине Нижнего через Богородский район. Старые покосившиеся опоры, обвисшие провода… До капитального ремонта руки начальства, видимо, не доходили, а вот послать работяг латать и без того перемотанные кабеля было самое то. По крайней мере, так говорил Андрей Ефимыч.

Артему было все равно. Надо сделаем. Нет и слава Богу.

Он еще не знал, что этот рядовой выезд переломит всю его жизнь, разделит ее на «до» и «после».

- В общем, у нас с вами четыре часа на все про все, - командовал Барышников, заправляя рубашку за ремень. - Ефимыч и Костя, давайте готовьте кабель на этот участок, вон где стык. А ты, Темка, сгоняй по линии до конца поля, проверь, все ли чинно.

- Давай я с ним что ли спрыгаю, а, Михал Сергеич? - кинул из машины Николай Николаевич.

- Сиди, Ник Ник. Такое солнце! Напечет потом мне рулить? Ты свое дело, мы свое… - буркнул бригадир.

Он всегда с утра заряжал подчиненных знатной долей пинков, а к обеду уже шутил и даже подбивал уехать с объекта раньше времени, мол, никому не скажем. Поэтому никто на утреннюю ругань не обижался. Так, обычный распорядок.

- Ну как знаешь. Мое дело предложить… Будешь просить откажу, - прокхекал Ник Ник, но без злости, с привычной хриплой веселинкой.

Барышников убежал в противоположную сторону, поглядывая на ЛЭП, словно та могла спрятаться или натворить что-то внезапное. Ефимыч с Костей уже крутили провода, а Артем неспешно побрел через поле, задрав голову.

«Бинокль бы дали, что ли… Как я увижу на такой высоте целостность провода. Да еще солнце, зараза, прямо в глаз», ругался он себе под нос. Сначала ругался тихо, почти прилично, но чем дальше уходил от машины, тем смелее становились слова. Поле, как известно, любит откровенность.

Вообще Артем не любил ругаться. Матерился только в исключительных случаях, чаще ради забавы, пародируя неотесанного престарелого мужика: вставит в разговор с приятелями какую-нибудь «твоюмать» и довольный. А вот когда дело доходило до серьезных разборок возле кафе или на дискотеке, он предпочитал унижать противника культурно. Он умел.

Сказалось книжное детство и театральный кружок при школе. Потом был КВН в училище. А совсем недавно общение с охранником в больнице, который до пенсии, как оказалось, работал «в культуре» и разговаривал с такими интонациями, будто каждый день читал вслух. Из-за начитанности новые знакомые воспринимали Артема как слабого зубрилу. Но получая от ботана в зубы, резко меняли мнение.

У девушек он тоже всегда пользовался популярностью. Жилистый парень невысокого роста, с густыми русыми волосами, редкими конопушками на аккуратном носу и ярко-зелеными глазами привлекал их больше, чем тупые накачанные сверстники. К тому же он умел ухаживать. Воспитание матери: пока отец пропадал на работе или в загуле, мама бережно учила сына жизни.

Он понимал, что нужно женскому полу, какие темы цепляют, кого они хотят видеть рядом. Но, несмотря на все свое искусство обольщения, по-настоящему влюбиться Артему не довелось. Шесть романов он разрывал сам, честно и откровенно объясняясь. И все равно получалось так же, как если бы он просто исчез: слезы, сопли, причитания. Последний шанс, как ни крути, давить на жалость.

Но Артем был непреклонен. Он считал: если любовь закончилась, значит, она толком и не начиналась.

А вот ЛЭП, думал он, всегда имеет начало и всегда имеет конец. Начинается где-нибудь на АЭС или на гидроэлектростанции, а заканчивается, как правило, в доме у какой-нибудь несчастной многодетной семьи на окраине деревни или на даче у противного старика. И это, между прочим, честно: линия не притворяется.

А может, и любовь так же? Выработало ее сердце, как ГЭС, погнало по венам-проводам, от одного дома к другому, от одной судьбы к следующей. Дала любовь свет и радость всему вокруг, а потом раз, и закончилась в темной каморке с отсыревшими стенами и матюками из соседней комнаты. А дальше отключение за неуплату. И темнота. Навсегда. Ну или пока новые жильцы не выкинут старую мебель, не сделают ремонт, не заменят проводку, не вкрутят яркие лампочки.

Тогда, может, поживет еще любовь немного. Только вот дальше ей бежать все равно некуда. Дальше тупик. Конец линии.

Бинокль Артему не понадобился. Слабое место было видно отчетливо, едва оно показалось из-за горизонта. Одна из опор линии электропередач накренилась так, что провода едва не касались земли. Два открытых кабеля прижались друг к другу так близко, что даже немного искрили, раскачиваясь на ветру.

Эти провода были похожи на молодую парочку накануне первого поцелуя и первого прикосновения: уже близко, уже страшно, уже смешно, но все еще не случилось. Только здесь вместо смеха было сухое потрескивание, и вместо нежности могло бахнуть так, что полполя бы подпрыгнуло.

«Надо бы сообщить», подумал Артем, но рации ему никто не выдал, а связи на телефоне не было. Он обошел местечковую техногенную катастрофу со всех сторон. Может и рухнуть, и коротнуть как следует. Нужна капиталка, а не «перемотать да поехать». Видимо, ураганом в начале месяца задело. Был такой в этих местах: в интернете писали, что в одном из сел неподалеку крышу с дома культуры сорвало. ЛЭП выстояла. Покосилась, конечно, знатно, но выстояла. Серьезного замыкания не было, автоматы не отстрелили, и у диспетчера ничего не отобразилось.

А вот Артем пошел и нашел.

«Молодец. Может похвалят? Премию выпишут? Повысят? Мечтать не вредно».

Он подошел ближе и почувствовал небольшое покалывание в теле. Воздух стал плотный, звук немного глухой. В глазах помутилось, поплыло, будто кто-то распылил серебряную пыльцу. Артем протер глаза. Постоял, прислушался. Снова посмотрел вверх. Искры выскакивали редко, как нервные вздохи. Ветер был слабый. Значит, прямо сейчас не хлопнет.

«Простоит до завтра точно, если ветра сильного не будет. Почти месяц же простояла, чего уж», прикинул Артем. «Пускай влюбленные провода поворкуют еще немного».

И все-таки оставлять это было глупо. Не его уровень решать, сколько оно простоит. Его уровень увидеть и донести. Но как донести, если связи нет?

«Ладно. Дойду до конца участка, посмотрю, что там творится, а потом назад. Лицом к лицу доложу».

Пройдя еще метров триста, Артем уперся в небольшой перелесок. Просеку, вырубленную территорию в лесу, по которой должна по всем правилам проходить линия, но почему-то не проходила.

Вскоре Артем вышел на следующее поле. Тут подведомственный участок заканчивался. Дальше забота какого-нибудь другого Артема, другого Барышникова, другого Николая Николаевича.

По грунтовой дороге вдоль поля неспешно пыхтел ГАЗ-53. Артем заметил машину и почему-то решил дождаться, пока она проедет мимо. После этого в обратный путь. В их деле лучше не торопиться: вернешься раньше и заставят делать еще что-нибудь, да потяжелее. Размеренно надо работать, этому его больница научила.

И да, посмотреть на раритетную технику было интересно. Он всегда удивлялся, как местным мужикам удается держать такие древние агрегаты на ходу. К удивлению Артема, ГАЗик не выглядел потрепанным: блестящие голубые крылья, свежий деревянный борт открытого кузова. Он будто не ехал, а плыл по пыльной дороге, рождая за собой серые клубы.

На расстоянии примерно ста метров Артем рассмотрел номер: 24-58 ГО.

«Ничего не боятся местные. На учет поставить? Да зачем», усмехнулся он про себя.

Тем временем машина подошла так близко, что Артем и не заметил, как стоит уже посреди грунтовки и перекрыл ГАЗику путь. Водитель дал по тормозам.

- Твою-то мать! Очумел, что ли?! - Закричал, высунувшись в открытое окно, водитель.

- Простите. Я засмотрелся, - попытался оправдаться Артем и машинально шагнул в сторону.

Он и правда засмотрелся. Сначала на машину, а теперь на водителя. Статный усатый мужик в серой кепке, с пышной кудрявой челкой под ней, сурово и вместе с тем по-отечески смотрел на Артема. И в этом взгляде было что-то знакомое. Смешливый прищур, добрая улыбка, будто сейчас наругает и тут же простит.

Кого-то он напомнил Артему. Может, из больницы? На скорой, что ли, работал? А может пациентом был.

- Дык может отойдешь, чудак? - Продолжал усатый, лет сорока на вид.

Артем явно знал этого человека, но никак не мог вспомнить откуда. Смотрел завороженно, как будто в голове шевелилось воспоминание, да никак не могло вылезти.

- Мы с вами знакомы ведь? Вы в больнице лежали в прошлом году? Я там тоже был. Меня Артем зовут. Помните? - Спросил он, хотя сам понимал, что это сейчас вообще не важно.

- Отродясь не болел так шибко, парень. Ты нарядный, что ли, а? - Посмеялся усач.

- Да он, похоже, с другой больнички убег, с психической, - прилетел женский голос из кузова, и следом раздался дружный бабий хохот.

Артем сделал два шага назад и посмотрел в кузов. Там сидело человек пятнадцать женщин: кто в платках, кто в косынках, кто в мужской белой рубахе, кто в длинном старомодном платье. В углу были приставлены десятки деревянных грабель и рогатин. Везли явно на сенокос.

- Да нет же, он с цирка! Все уехали, а он остался. Гляди, костюм как у Никулина! - Добавил кто-то, и смех пошел волной.

Артем осмотрел себя: ярко-оранжевая футболка, синий комбинезон с большими пластмассовыми защелками на подтяжках, на грудном кармане желтая надпись «Электросети». Действительно, со стороны могло выглядеть, как спецкостюм клоуна, который перепутал манеж и поле.

Поспешив оправдаться, он сообщил, что электрик и ремонтирует тут линию.

- Вы ее сначала постройте, а уж потом ремонтируйте, - отмахнулась молодая девушка в светло-бирюзовом платочке.

И почему Артем сразу ее не заметил?

Теперь он прилип к ней взглядом так, будто кто-то щелкнул рубильником внутри груди. Из-под платка выбились золотые пряди, подчеркивая плавный контур юного лица. Большие теплые голубые глаза. Чуть вздернутый нос. Спелые розовые губы. Артему показалось, что он рассматривает ее не секунды, а часы.

Время будто замедлилось. Или, наоборот, дернулось назад, как пленка, которую перематывают.

- Надь, ну чего ты? Они ж благо делают нам, - осадил девушку усач-водитель.

- А чего?! Света что не было, что есть. Все одно с перебоями работает. Когда обещали хорошую электронику нам в деревню провести? - Не унималась Надя, адресуя слова отцу, но смотря неотрывно на Артема.

«Чего городит? Линия-то проведена давным-давно. Вон аж со старости покосилась на ветру. Ничего нет хуже неопытных экспертов и диванных аналитиков», подумал Артем и едва не улыбнулся. Но улыбка не вышла: он боялся моргнуть, чтобы не сбить это странное ощущение.

- И проведут! Председатель обещал! - Кричал через кабину отец, поправляя кепку, которая и так сидела ровно.

- Ну, бааать, ты один и веришь в эти сказки…

Ага, значит это ее отец, догадался Артем, и от этой мелочи стало как-то спокойнее, будто он получил важную справку о реальности происходящего. Пока шла перепалка, он успел рассмотреть верхнюю часть ситцевого платья Нади: аккуратную грудь, стройную шею, тонкие пальчики, которыми она держалась за доски по-мужски крепко.

- А с какой деревни-то вы? - Резко прервал спор Артем, сам не понимая, откуда в нем эта смелость.

- Чего? - Отвлекся усач.

- Где у вас проблемы с электричеством? Я сообщу, приедем, исправим. Делов-то.

- Дык с Васильевки мы. Вон, за холмом. Ладно, поехали, сено ворочить пора. А мы тут с тобой лясы точим. Давай, бабы, запевай, что ли! - Гаркнул отец.

И женский хор в кузове затянул: «Когда весна придет не знаю… Пройдут дожди, сойдут снега… но ты мне улица родная…»

ГАЗ-53 попылил дальше. Артем стоял на прежнем месте, до последнего провожая машину и ловя глазами бирюзовый платок в кузове, как будто это была не ткань, а знак, за которым теперь обязательно надо идти.

Обратно Артем шел медленнее. По дороге он машинально ел собранную землянику и размышлял о встрече.

«Надо же, до сих пор по старинке сено заготавливают. Я про сенокос и поездки в кузове всем селом только от бабули слышал. Удивительно. Где-то айфоны продают, нанотехнологии осваивают, а тут люди как ворошили сено руками, так и ворошат».

Он возвращался той же дорогой, но был так увлечен мыслями, что даже не заметил покосившуюся опору и целующиеся провода. Прошел мимо, как мимо чужой беды. И только потом, спустя секунды, память дернулась: «Стоп. Там же…»

Но было поздно. Он уже шел дальше, и внутри все равно был не провод и не опора, а Надя.

- Чего так долго, а? Ягоды жрать приехал или дело делать? - Напал на вернувшегося Артема бригадир.

- Проверял. Обнаружил сломанную опору там, у перелеска. Провода висят опасно, искрят даже, - отчитался Артем, стараясь говорить ровно.

- Постоит неделю?

- Думаю, месяц уже так стоит. Ничего вроде.

- Ладно. А то надо рванину эту сначала заменить, а потом и до туда доберемся, - отрезал Барышников, как человек, который привык отгонять от себя лишние мысли.

- Там еще местных встретил. Говорят, в деревне у них перебои с электричеством. Надо бы, наверное…

- Кого встретил? - Вмешался вспотевший и взъерошенный Ефимыч, держащий провод и кусачки. - Тут до ближайшего населенного пункта километров пятнадцать, не меньше. И питаются они не от нашей сетки. Городит, бляха.