Сказать несказанное: мышление против языка от Гегеля к Хайдеггеру через Маркса.

Скептицизм: самоотрицающая речь.

Скептицизм делает следующий шаг — и этот шаг уже прямо тематизирует язык. Если стоик просто не замечал внешний мир, то скептик активно его отрицает. Он обращает негативную силу против всего определённого, всего конечного. Гегель определяет скептицизм как «die Realisierung des Stoizismus» — «реализацию стоицизма». Стоик лишь говорил о безразличии к внешнему, скептик же действительно разрушает любое внешнее определение.

Но здесь возникает фундаментальное противоречие, и оно носит чисто языковой характер. Гегель описывает его с поразительной феноменологической точностью: «Es spricht das Verschwinden aller Bestimmtheit aus, und ist selbst diese Verschwinden; es ist die Negation aller Bestimmtheit, und ist selbst diese Negation. Aber es ist diese Negation nicht als ein bloßes Nichts, sondern als ein bestimmtes Nichts, das aus der Aufhebung einer Bestimmtheit herkommt, also diese Bestimmtheit an ihm hat» — «Оно высказывает исчезновение всякой определённости и само есть это исчезновение; оно есть отрицание всякой определённости и само есть это отрицание. Но оно есть это отрицание не как простое ничто, а как определённое ничто, которое происходит из снятия какой-либо определённости, следовательно, имеет эту определённость в себе». Скептик говорит: «Ничто не истинно». Но само это высказывание претендует на истинность. Он говорит: «Я утверждаю, что ничего нельзя утверждать». Он пользуется языком, чтобы отрицать правомочность языка. Это перформативное противоречие в чистом виде.

Гегель продолжает, рисуя картину скептического сознания как жизни в постоянном речевом самоопровержении: «Es spricht das eine aus und sagt, dies sei das Wesen; dann spricht es das Gegenteil aus und sagt, dies sei das Wesen. Es spricht beides aus und widerspricht sich. Aber es ist dieses widersprechende Bewußtsein selbst; es ist das Bewußtsein des Widerspruchs seiner selbst mit sich» — «Оно высказывает одно и говорит: это есть сущность; затем оно высказывает противоположное и говорит: это есть сущность. Оно высказывает и то и другое и противоречит себе. Но оно само есть это противоречащее сознание; оно есть сознание противоречия самого себя с собой». Скептик не может остановиться ни на одном высказывании. Каждое произнесённое суждение он тут же отменяет. Его речь есть непрерывный акт саморазрушения. Но именно в этом акте он и существует. Язык здесь становится не средством передачи истины, а перформансом противоречия, который и есть само скептическое сознание. Гегель сравнивает его с болтовнёй мальчишек, которые, противореча друг другу, получают удовольствие от самого процесса: «Es ist das eitle Geschwätze der Jungen, die einander widersprechen, um sich die Lust des Widerspruchs zu machen» — «Это пустая болтовня мальчишек, которые противоречат друг другу, чтобы доставить себе удовольствие противоречия».

Но здесь же Гегель показывает границу этого языкового режима. Скептик живёт в раздвоении: его жизнь как обычного человека полна утверждений о конечных вещах (он ест, пьётся, одевается, подчиняется обычаям), а его философская речь всё это отрицает. Эти два регистра — бытовой язык и скептическая речь — сосуществуют в одном сознании, не примиряясь. Гегель пишет: «Es hat die zweifache, sich widersprechende Weise des Bewußtseins an ihm selbst; es ist das Bewußtsein seiner als des unwandelbaren, einfachen, sich selbst gleichen, und das Bewußtsein seiner als des absolut wandelbaren, vielfachen, verkehrten. Es ist der Widerspruch seiner selbst» — «Оно имеет в себе самом двоякий, противоречащий себе способ сознания; оно есть сознание себя как неизменного, простого, равного себе, и сознание себя как абсолютно изменчивого, многообразного, превратного. Оно есть противоречие самого себя». Язык скептика — это язык, который раздвоен в себе. Он говорит сразу на двух языках, и эти языки взаимно уничтожают друг друга.

Несчастное сознание: язык жалобы и раздвоенности.

Из этого раздвоения рождается несчастное сознание. Если скептик ещё как-то уживался со своим противоречием, порхая от утверждения к отрицанию, то несчастное сознание осознаёт это противоречие как боль и страдание. Гегель определяет его так: «Es ist das unglückliche Bewußtsein, das Bewußtsein seiner als des gedoppelten, nur widersprechenden Wesens» — «Это несчастное сознание, сознание себя как раздвоенной, лишь противоречивой сущности».

Здесь происходит смена языкового регистра. Гегель больше не анализирует речь стоика или скептика. Он сам начинает говорить языком несчастного сознания. В текст вторгается лирика, религиозная интонация, ритм молитвы. Несчастное сознание помещает свою истину в недостижимого Бога, а себя считает ничтожным. Его речь — это «die Klage» (жалоба), «das Gebet» (молитва), «die Andacht» (благоговение). Гегель пишет: «Es ist das Bewußtsein der Entzweiung seiner selbst, und es spricht diese Entzweiung als seine Wahrheit aus» — «Оно есть сознание разорванности себя самого и высказывает эту разорванность как свою истину». Но высказать разорванность — значит не преодолеть её, а лишь выразить. Язык несчастного сознания — это язык, который всё время говорит о своей недостаточности, но самим этим говорением не достигает того, о чём говорит. Жалоба есть такой модус речи, в котором содержание (Бог, истина) остаётся потусторонним, а сама речь — посюсторонней, бессильной. Гегель описывает это с почти музыкальной интонацией: «Es fühlt sich als dieses einzelne, zufällige, vergängliche; es ist die Trauer über sein Nichtiges; es ist der Schmerz der Arbeit, des Tuns und Denkens, worin es sich als dieses Endliche, Vergängliche weiß» — «Оно чувствует себя как это единичное, случайное, преходящее; оно есть скорбь о своём ничтожестве; оно есть боль труда, действования и мышления, в которых оно знает себя как это конечное, преходящее».