Сказать несказанное: мышление против языка от Гегеля к Хайдеггеру через Маркса.

Этот раздел завершает движение сознания как такового и готовит переход к самосознанию. С точки зрения языка он особенно интересен тем, что здесь Гегель работает с физическими метафорами и показывает, как рассудок, сам того не осознавая, порождает «сверхчувственный мир» собственными языковыми операциями. «Мышление против языка» предстаёт здесь как разоблачение метафоры, которая приняла себя за реальность.

Рассудок вступает на сцену, унаследовав от восприятия понятие вещи как единства «в-себе» и «для-другого». Но рассудок не хочет больше колебаться между этими определениями. Он хочет проникнуть за явления, найти их «внутреннее». Гегель описывает это стремление через ключевое понятие раздела — «Kraft» (сила). Сила — это первая форма, в которой рассудок мыслит истинное как нечто, лежащее за явлениями. Гегель пишет: «Das Innere der Dinge ist die Kraft» — «Внутреннее вещей есть сила». Но что такое сила? Она есть нечто, что выражается (äußert sich) и одновременно остаётся внутри себя. Гегель разворачивает диалектику силы через глаголы «Äußern» (выражать, проявлять вовне) и «Zurückgehen in sich» (возвращаться в себя). Сила должна выразиться, иначе она ничто; но когда она выразилась, она стала чем-то иным, она ушла из себя. Поэтому сила снова уходит внутрь, она «возвращается в себя». Это движение Hegel описывает как «Spiel der Kräfte» — игру сил, в которой одна сила побуждает другую к выражению, а та, выражаясь, побуждает первую уйти внутрь.

Обратим внимание на язык, которым всё это описывается. Гегель говорит: «Die Kraft entäußert sich» — «Сила овнешняет себя». «Entäußern» — это глагол с теологическим подтекстом, отсылающий к кенозису, к воплощению. Сила не просто действует, она именно «овнешняет» себя — становится внешней, теряет себя во внешнем и должна вернуться. Гегель также использует глагол «sich zurücknehmen» — «забирать себя обратно». Это уже язык рефлексии, самосознания, применённый к физическому понятию. Здесь происходит тонкая языковая работа: Гегель берёт физическое понятие «сила» и последовательно нагружает его глаголами, которые принадлежат сфере духа — «выражать себя», «овнешнять», «возвращаться в себя». Физика говорит языком метафизики. Но Гегель делает это не для того, чтобы одушевить природу, а чтобы показать, что сам рассудок, сам того не замечая, уже мыслит природу как дух — что его «сила» есть не физическое, а логическое понятие, замаскированное под физическое.

Из диалектики силы рождается понятие закона (Gesetz). Когда рассудок видит, что силы не просто играют, а делают это устойчивым, повторяющимся образом, он формулирует закон. Гегель приводит примеры: закон электричества, закон тяготения. Закон гласит: «явление А всегда сопровождается явлением В». В отличие от силы, которая беспокойна и всё время уходит в себя, закон есть «das ruhige Bild der Erscheinung» — «спокойный образ явления». В законе игра сил застывает в устойчивую формулу. Гегель пишет: «Das Gesetz ist das bleibende Bild der unsteten Erscheinung» — «Закон есть пребывающий образ непостоянного явления». Язык закона — это язык констатации, язык «если — то». Он фиксирует отношение и делает его постоянным.

Но здесь и начинается самая важная для нашей темы работа. Гегель показывает, что рассудок, формулируя закон, не просто описывает некую реальность, лежащую за явлениями. Он впервые эту реальность и создаёт. «Das Übersinnliche ist das ruhige Reich der Gesetze» — «Сверхчувственное есть спокойное царство законов». Сверхчувственный мир не существует до рассудка и независимо от него. Он порождается актом рассудка, который говорит: за явлениями стоит закон. Сама операция языка — формулирование закона в виде «А есть причина В» — производит сверхчувственное как особую реальность. Рассудок создаёт потусторонний мир своим собственным языковым жестом, а затем удивляется, что этот мир недоступен чувствам. Гегель вскрывает этот механизм с убийственной точностью: «Das Innere ist für den Verstand ein Jenseits des Bewußtseins, aber es ist in Wahrheit sein eigenes Produkt» — «Внутреннее есть для рассудка потустороннее сознанию, но поистине оно есть его собственный продукт». Язык рассудка гипостазирует собственные конструкции, превращает грамматические отношения в онтологические сущности.

Далее Гегель переходит ко второму закону — закону различения, который уже не просто констатирует регулярность, а вводит противоположности. Здесь он обращается к примерам из физики: магнит с его полюсами, электричество с его положительным и отрицательным зарядами. Закон теперь гласит: одноимённое отталкивается, разноимённое притягивается. На первый взгляд, это спокойный закон, как и предыдущий. Но Гегель показывает, что внутри этого закона скрыто противоречие. В самом деле: что значит «одноимённое отталкивается»? Это значит, что нечто (северный полюс магнита) отталкивает то, что ему одноимённо (другой северный полюс). Но если они одноимённы, они тождественны. Тогда закон гласит: тождественное отталкивает тождественное. То есть тождественное относится к себе как к иному. А это уже не спокойный закон, а противоречие. Гегель пишет: «In diesem Gesetze drückt sich die Entgegensetzung aus, aber so, daß sie in der Form der Ruhe, der Gleichheit bleibt» — «В этом законе выражается противоположение, но так, что оно остаётся в форме покоя, равенства». Язык закона говорит «А равно А, но А не есть А». Противоречие втиснуто в форму мирной констатации. Язык здесь скрывает диалектику, придавая ей вид тождества.

И вот здесь Гегель делает решающий шаг. Он показывает, что за этим вторым законом, за этим «спокойным» противоречием стоит нечто третье — «бесконечность» (Unendlichkeit). Бесконечность — это не ещё один закон, а сама структура движения, в котором противоположности переходят друг в друга. Гегель даёт ей знаменитое определение: «Diese einfache Unendlichkeit, oder der absolute Begriff, ist das einfache Wesen des Lebens, die Seele der Welt, das allgemeine Blut zu nennen, welches allgegenwärtig durch keinen Unterschied getrübt noch unterbrochen wird, das vielmehr selbst alle Unterschiede ist, so wie ihr Aufgehobensein, also in sich pulsiert, ohne sich zu bewegen, in sich erzittert, ohne unruhig zu sein» — «Эта простая бесконечность, или абсолютное понятие, есть простая сущность жизни, душа мира, всеобщая кровь, которая, везде присутствуя, не замутняется и не прерывается никаким различием, а, напротив, сама есть все различия и их снятость, и, таким образом, пульсирует в себе, не двигаясь, содрогается в себе, не будучи беспокойной».

Этот пассаж — один из самых поразительных в «Феноменологии» по своему языку. Гегель покидает регистр физической науки, в котором он говорил о силе и законе, и переходит в регистр, который соединяет логическое («абсолютное понятие»), биологическое («сущность жизни», «кровь», «пульсирует»), теологическое («душа мира») и поэтическое («всеобщая кровь», «содрогается в себе»). Это взрыв языка. Логическое понятие «бесконечность» не может быть адекватно высказано в терминах, которыми до сих пор пользовался рассудок. Рассудок говорит: «А не есть не-А». Бесконечность говорит: «А есть не-А в своём инобытии и возвращается к себе через это инобытие». Но сказать это прямо — значит употребить язык, который сам есть отрицание рассудочного языка. Гегель не даёт формальной дефиниции бесконечности. Он даёт серию метафор, которые сталкиваются друг с другом: кровь, душа, пульсация, содрогание, покой, движение. Эти метафоры не складываются в единую картину, они удерживают читателя в напряжении между несовместимыми планами: как может кровь быть «всеобщей»? как можно «пульсировать, не двигаясь»? «содрогаться, не будучи беспокойным»? Каждая фраза здесь есть маленькое спекулятивное предложение, в котором предикат отменяет буквальный смысл субъекта и требует переосмысления. Язык доводится до кипения, чтобы выразить то, что в спокойном языке закона невыразимо.

Но именно здесь рассудок, сам того не зная, становится самосознанием. Бесконечность как структура «я, которое есть мы, и мы, которое есть я» — это уже не закон физики, а форма самосознания. Гегель завершает раздел знаменитой фразой: «Das Bewußtsein eines Andern, eines Gegenstandes überhaupt, ist zwar selbst notwendig Selbstbewußtsein, Reflektiertsein in sich, Bewußtsein seiner selbst in seinem Anderssein. Der notwendige Fortgang von den bisherigen Gestalten des Bewußtseins, welchen ihr Wahres ein Ding, ein Anderes war, als sie selbst, drückt dies aus, daß nicht allein das Bewußtsein vom Dinge nur für ein Selbstbewußtsein möglich ist, sondern daß dies allein die Wahrheit jener Gestalten ist» — «Сознание иного, какого-либо предмета вообще, само необходимо есть самосознание, рефлектированность в себя, сознание самого себя в своём инобытии. Необходимый переход от предыдущих формообразований сознания, для которых их истинным было нечто иное, вещь, отличная от них самих, выражает то, что не только сознание вещи возможно лишь для самосознания, но что лишь самосознание есть истина этих формообразований». Язык сил, законов и сверхчувственного мира исчерпал себя — и на его руинах возникает язык самосознания, к которому «Феноменология» переходит в следующем разделе.

В разделе о рассудке Гегель делает видимой ту работу, которую язык совершает за спиной сознания. Рассудок говорит о силах, законах, сверхчувственном мире — и думает, что описывает объективную реальность. На деле он порождает эту реальность своими собственными языковыми операциями: гипостазирует метафоры, фиксирует отношения в форме законов, скрывает противоречия под грамматическим покровом тождества. «Мышление против языка» здесь есть разоблачение этого порождения: Гегель показывает, что «внутреннее», «закон», «сверхчувственное» суть не что иное, как овеществлённые языковые формы. А когда язык рассудка доходит до своего предела — до закона, в котором тождественное отталкивает тождественное, — он взрывается изнутри, и из этого взрыва рождается бесконечность, которая требует уже совершенно иного языка: не констатирующего, а спекулятивного, не фиксирующего, а движущегося вместе с предметом. Гегель завершает раздел, взломав границу между физикой и метафизикой, между логикой и поэзией, между понятием и метафорой. Этот взлом и есть «мышление против языка» в его самой зрелищной форме: язык, который преодолевает сам себя, чтобы дать высказаться тому, что в нём самом не умещалось.

8. Самосознание, господство и рабство

Локализация: «Феноменология духа», раздел B. Selbstbewußtsein, IV. Die Wahrheit der Gewißheit seiner selbst, A. Selbständigkeit und Unselbständigkeit des Selbstbewußtseins; Herrschaft und Knechtschaft. В издании Meiner страницы 120–136, в Suhrkamp том 3 — страницы 137–155.

Мы вступаем в раздел, который является, вероятно, самым читаемым и комментируемым во всей «Феноменологии». Парадокс нашего анализа в том, что именно здесь, где язык становится центральной силой духовной жизни, Гегель, казалось бы, не говорит о языке прямо — в отличие от раздела о чувственной достоверности, где язык был главным действующим лицом. Но эта имплицитность обманчива. На самом деле диалектика господина и раба вся пронизана языковыми структурами, речевыми актами и, главное, самой логикой высказывания, которая здесь доводится до предела противоречивости. «Мышление против языка» предстаёт здесь не как критика метафор или грамматических форм, а как удержание в языке такого противоречия, которое обычный язык вынести не может.

Гегель начинает с определения самосознания как желания (Begierde). Но это не просто биологическое влечение. Желание самосознания направлено на другое самосознание. Ключевая формула: «Das Selbstbewußtsein erreicht seine Befriedigung nur in einem anderen Selbstbewußtsein» — «Самосознание достигает своего удовлетворения только в другом самосознании». Это означает, что самосознание с самого начала существует в стихии взаимности, которая по своей структуре есть не что иное, как стихия языка. Желание быть признанным — это желание, чтобы другой сказал «ты», чтобы другой обратился ко мне и своим обращением конституировал меня как самосознание. Признание есть речевой акт ещё до того, как он становится эксплицитной речью. Структура обращения уже встроена в желание.

Затем разворачивается знаменитая сцена борьбы за признание. Два самосознания встречаются. Каждое хочет, чтобы другое признало его, но само не хочет признавать другого — потому что признать другого значит признать его равным себе, то есть утратить свою исключительность. Возникает «Kampf auf Leben und Tod» — борьба на жизнь и смерть. Обратим внимание на то, что это не просто физическая драка. Это борьба за то, что может быть только высказано. Один хочет, чтобы другой признал его господином. Признал — то есть сказал (или хотя бы помыслил, что для Гегеля уже есть форма внутренней речи): «Ты господин, я раб». Без этого высказывания, хотя бы потенциального, борьба бессмысленна.

Исход борьбы известен: один испугался смерти и сдался, другой не испугался и победил. Так возникают фигуры господина (Herr) и раба (Knecht). И здесь начинается диалектика, которая вся построена на противоречии, невыразимом в простом суждении.

Господин победил. Он заставил раба работать на себя. Казалось бы, он достиг признания. Но что это за признание? Раб признаёт господина, но сам раб не признан господином. Господин не признаёт раба равным себе — он признаёт его только как вещь, как орудие. Следовательно, признание, которое господин получает, исходит от того, кто сам не обладает самосознанием в глазах господина. Гегель описывает это с холодной точностью: «Der Herr bezieht sich auf den Knecht mittelbar durch das selbständige Sein; denn gerade hieran wird der Knecht gehalten; es ist seine Kette, von der er im Kampfe nicht abstrahieren konnte, und darum sich als unselbständig erwies, seine Selbständigkeit in der Dingheit zu haben. Der Herr aber ist die Macht über dieses Sein, denn er erwies im Kampfe, daß es ihm nur als ein Negatives gilt; indem er die Macht darüber, dies Sein aber die Macht über den Andern ist, so hat er in diesem Schlusse diesen Andern unter sich» — «Господин относится к рабу опосредованно через самостоятельное бытие; ибо именно этим бытием раб удерживается; это его цепь, от которой он не мог абстрагироваться в борьбе, и потому он оказался несамостоятельным, имея свою самостоятельность в вещности. Господин же есть власть над этим бытием, ибо он показал в борьбе, что оно имеет для него значение лишь негативного; обладая властью над этим бытием, а это бытие есть власть над другим, он в этом умозаключении имеет этого другого под собой». Господин господствует над рабом через вещь. Но именно поэтому он не входит в прямое отношение с рабом как с самосознанием. Он потребляет вещи, которые производит раб, и через это потребление относится к рабу. Но это отношение не есть признание.

Теперь попробуем высказать эту ситуацию в форме суждения. «Господин признан». Так? Но кем? Рабом. А раб признан? Нет. Может ли непризнанный признавать? Это всё равно что сказать: «Тот, кто не имеет права говорить, говорит мне: ты прав». Формально акт речи совершён, но он лишён силы. Гегель не формулирует это прямо, но логика его аргументации подводит к тому, что признание со стороны раба есть противоречивый речевой акт: это признание, которое не признаёт самого себя в качестве правомочного признавать. Господин получает слово «ты господин» от того, чьё слово ничего не стоит. Это слово — пустое. Оно не достигает того, что должно достичь. Язык здесь даёт сбой: речевой акт совершён по всем внешним правилам, но его перформативная сила равна нулю.

Гегель делает из этого вывод, который и составляет ядро диалектики господина и раба: «Es ist darin die Wahrheit des selbständigen Bewußtseins das knechtische Bewußtsein» — «Истиной самостоятельного сознания оказывается рабское сознание». Господин, который казался победителем, на деле несамостоятелен. Он зависит от раба и в потреблении (ему нужно, чтобы раб производил вещи), и в признании (ему нужно признание раба, но оно обесценено тем, что раб не признан). Раб же, напротив, проходит путь к самостоятельности. И здесь мы должны обратить внимание на два ключевых момента: страх (Furcht) и труд (Arbeit).

Страх перед смертью, перед «абсолютным господином» — это не просто эмоция. Это опыт, в котором всё твёрдое расплавилось. Гегель пишет: «Dieses Bewußtsein hat nämlich nicht um dieses oder jenes, noch für diesen oder jenen Augenblick Angst gehabt, sondern um sein ganzes Wesen; denn es hat die Furcht des Todes, des absoluten Herrn, empfunden. Es ist darin innerlich aufgelöst worden, hat in sich selbst durchaus erzittert, und alles Fixe hat in ihm gebebt» — «Это сознание испытывало страх не по тому или иному поводу, не в тот или иной момент, а за всю свою сущность; ибо оно ощутило страх смерти, абсолютного господина. Оно в этом страхе внутренне растворилось, совершенно содрогнулось в себе самом, и всё неподвижное в нём задрожало». Этот страх есть, по сути, внутреннее слово, обращённое к самому себе. Раб говорит себе: «Я — ничто перед лицом смерти». Это акт самовысказывания, в котором самосознание отказывается от своей непосредственной единичности. Страх проговаривает конечность «я», и это проговаривание есть первая ступень освобождения.

Труд есть вторая ступень. Раб трудится над вещью, формирует её. Но труд — это не немое действие. Труд есть выражение самосознания в материи, своего рода материализованная речь. Гегель пишет: «Die Arbeit ist gehemmte Begierde, aufgehaltenes Verschwinden, oder sie bildet» — «Труд есть заторможённое желание, задержанное исчезновение, или он формирует». Вместо того чтобы потребить вещь и уничтожить её, раб её обрабатывает — и в этой обработке оставляет на ней отпечаток своего «я». Вещь становится знаком раба, его высказыванием в материи. Гегель говорит: «Das arbeitende Bewußtsein kommt also hierdurch zur Anschauung des selbständigen Seins als seiner selbst» — «Работающее сознание приходит таким образом к созерцанию самостоятельного бытия как самого себя». Раб видит себя в вещи, которую он сделал. Это уже семиозис: вещь означает своего создателя. Труд есть пра-язык, первая форма означивания, в которой самосознание полагает себя вовне и узнаёт себя в этом внешнем.

Таким образом, страх и труд вместе образуют то, что можно назвать языком раба — языком, который не есть говорение в узком смысле, но который есть означивание себя в мире. Раб говорит через свой страх («я ничто») и через свой труд («вот я, в этой вещи»). Это противоречивое двойное высказывание: «я ничто» и «я есмь». Именно это противоречие и есть двигатель, который ведёт раба к стоицизму, то есть к сознанию, которое мыслит себя свободным независимо от внешних обстоятельств.

Вернёмся к центральному вопросу: где здесь «мышление против языка»? В отличие от чувственной достоверности, где язык прямо тематизировался, здесь он скрыт в структуре самого отношения. Гегель описывает ситуацию, которая по своей сути есть речевая, но при этом не может быть адекватно высказана ни одним из участников. Господин не может высказать свою истину, потому что она противоречива: он говорит «я господин», но это «я» держится на рабе, который не признан. Раб не может высказать свою истину, потому что он ещё не знает её: он говорит «я раб», но в труде и страхе он уже больше чем раб. Оба находятся внутри языка, который не поспевает за их действительным положением. Язык с его субъектно-предикатной формой требует, чтобы каждый был либо господином, либо рабом. Но диалектика показывает, что господин есть на деле раб своего раба, а раб есть на деле господин своего господина. Это не просто парадокс, это взрыв предикативной формы. Сказать «господин есть раб» — значит произнести спекулятивное предложение в чистом виде, где предикат уничтожает субъект и заставляет переосмыслить всё значение «господства». Гегель не говорит этого прямо, но его текст движется именно к этому выводу.

Более того, сам Гегель как повествователь вынужден удерживать в своём языке это противоречие, не снимая его преждевременно. Он говорит о господине и рабе, но его собственная речь не встаёт ни на сторону одного, ни на сторону другого. Она всё время движется между ними, показывая, как одно переходит в другое. Это требует от философского языка невозможного: сохранять позицию «für uns», которая видит то, чего не видит ни один из участников, и при этом не превращать это «für uns» в догматическое утверждение. Гегель решает эту задачу через сам стиль изложения: через последовательное развёртывание, в котором каждое определение снимается следующим, и читатель проходит путь от иллюзии господства к истине рабства вместе с самим сознанием. Это насилие над языком повествования: рассказчик знает развязку с самого начала, но не имеет права сказать её раньше времени. Он должен дать языку пройти через противоречие, а не обойти его.

Наконец, страх и труд образуют то, что можно назвать «языком до языка». Гегель показывает, что самосознание освобождается не через говорение в обычном смысле, а через опыт, который структурирован как язык: страх есть внутреннее проговаривание своей конечности, труд есть внешнее означивание себя в вещи. Оба эти акта суть акты означивания, то есть в широком смысле языковые акты. Но они происходят до того, как самосознание обретает способность эксплицитно говорить о себе. Это означает, что язык как стихия духа шире, чем язык как система слов. И Гегель заставляет нас увидеть эту более широкую языковую стихию в том, что обычно считается немым: в страхе и в труде. «Мышление против языка» здесь означает: мышление против отождествления языка с говорением, против редукции языкового к вербальному. Дух говорит, даже когда молчит. Гегель заставляет философский язык уловить это молчаливое говорение — и это требует от языка выхода за собственные пределы, в сферу, где он только ещё становится собой.

9. Свобода самосознания: стоицизм, скептицизм, несчастное сознание

Локализация: «Феноменология духа», раздел B. Selbstbewußtsein, IV. B. Freiheit des Selbstbewußtseins; Stoizismus, Skeptizismus und das unglückliche Bewußtsein. В издании Meiner страницы 136–156, в Suhrkamp том 3 — страницы 155–176.

Этот раздел — настоящая лаборатория языковых экспериментов. Если в диалектике господина и раба язык действовал имплицитно, через структуры признания, страха и труда, то здесь он выходит на авансцену как прямой предмет анализа. Три фигуры — стоик, скептик, несчастное сознание — представляют собой не просто три философские позиции, но три режима речи, три способа отношения языка к собственному содержанию. И каждый из этих режимов терпит крушение именно как языковой режим.

Стоицизм: риторика пустой свободы.

Стоицизм рождается из опыта раба, который в труде и страхе обрёл внутреннюю самостоятельность. Его принцип: «Das Bewußtsein ist denkend, und der Gegenstand ist das Wahre und Gute» — «Сознание есть мыслящее, и предмет есть истинное и благое». Стоик провозглашает, что он свободен «auf dem Throne wie in Ketten» — «на троне, как и в цепях». Внешние обстоятельства не властны над мыслящим сознанием. Истина и благо — не во внешнем мире, а в самом мышлении. Гегель признаёт величие этого жеста: здесь впервые сознание постигает себя как мыслящее, как всеобщее. Но тут же начинается критика, которая с точки зрения языка убийственно точна.

Гегель пишет: «Die Freiheit des Selbstbewußtseins im Stoizismus ist, wie bekannt, die Freiheit des Gedankens, welche alles für sich als ein Fremdes, nur Äußerliches behandelt und somit über allen äußerlichen Dingen steht. Allein dieser Gedanke ist inhaltslos, eine bloße Form; er hat an ihm selbst keinen Inhalt» — «Свобода самосознания в стоицизме, как известно, есть свобода мысли, которая всё рассматривает как чуждое, лишь внешнее и тем самым стоит над всеми внешними вещами. Однако эта мысль бессодержательна, она есть чистая форма; она в самой себе не имеет никакого содержания». Стоик говорит: «Я свободен». Но что значит «свободен»? Свободен для чего? Свободен от чего? Стоицизм не может наполнить свою свободу конкретным содержанием, потому что любое содержание пришло бы из внешнего мира, а стоик объявил внешний мир безразличным. Поэтому его речь неизбежно остаётся тавтологией. «Свобода есть свобода». «Мысль есть мысль». «Истинное есть истинное, благое есть благое». Гегель обнажает эту пустоту: «Der Stoizismus ist darum in Verlegenheit, wenn nach einem Kriterium der Wahrheit überhaupt, d.h. nach einem Inhalt des Gedankens selbst gefragt wird. Auf die Frage, was gut und wahr sei, hat er den inhaltslosen Gedanken selbst wieder zum Inhalt: das Wahre und Gute in der Vernünftigkeit» — «Стоицизм поэтому оказывается в затруднении, когда спрашивают о критерии истины вообще, то есть о содержании самой мысли. На вопрос, что есть благое и истинное, он снова делает содержанием саму бессодержательную мысль: истинное и благое состоит в разумности». Это языковая катастрофа: речь стоика есть речь, которая ничего не может сказать. Она всё время возвращается к себе, не производя никакого определённого высказывания о мире. Это мышление, которое говорит, но чьи слова пусты. Язык становится чистой формой без содержания — идеальный коррелят того формализма, который Гегель критиковал в Vorrede.