Ярость. Зима 1237–38-го

Успели ли схоронить тела дочерей и жён вятших людей рязанских до взятия Среднего града? Вроде бы должны – целая ночь и почти полный день для того у защитников имелись. Если успели, то в одной могиле. Где же могила? Коль и был крест, так сгорел. Не найти могилы. А может, и не до того было. Тогда лежат сгоревшие, превратившиеся в светлый пепел, косточки Евпраксии вот здесь прямо перед ним. Ратьша сморгнул набежавшие на глаза слёзы. Две прозрачные капли упали с ресниц. Он разгрёб снег, добравшись до серого пепла, набрал в горсть, приложил к щеке, замер.

Позади послышался скрип снега под чьими-то сапогами. Ратьша крепко зажмурился, выдавливая остатки слёз. Поднялся на ноги, обернулся. Прозор. Смотрит сочувствующе. Подошёл, встал рядом, молча перекрестился. Постояли, помолчали ещё немного. Сзади в затылок Ратиславу ткнулся мордой Буян, фыркнул негромко. Чует, что плохо хозяину. Ратьша обернулся, прижался лицом к шее коня, потом одним прыжком взлетел в седло.

– Едем в Кром, – хриплым от слёз голосом, сказал иноку.

Не оглядываясь, поехал к дальнему концу Среднего города. Пепел, трупы, головни, трупы, трупы, трупы!!! Вот проездная башня, ведущая из Среднего града в Межградие, за которым высится Кром. Башня почти цела, только шатровая кровля второго яруса сгорела. Ворота открыты.

Перед воротным ходом высокий снежный перемёт, доходящий Буяну почти до груди. Жеребец разметал его, словно не заметив. Ратьша проехал башню, выехал на Межградие, откуда тогда ночью он со своими воинами и горожанами вырвался из гибнущей Рязани. Выехал и остановил Буяна, дёрнув повод так, что жеребец протестующе заржал.

Он остановил жеребца, ещё не поняв, что увидел. В Межградье намело снега. Не сильно много, может, по колено. Этот снег частью прикрыл обнажённые замёрзшие тела, выстлавшие всё пространство сплошь. Местами даже в два и три слоя.

Ратислав спешился и пошёл под уклон лощины, осторожно ступая, ведя Буяна в поводу.

Судя по всему, татары устроили здесь развлечение со сдавшимися в Кроме последними обитателями Рязани.

Он остановился от того, что повод в руке натянулся. Буян не желал ступать на мёртвые тела, а чистого места, куда можно поставить копыто, уже не находил. Ратислав бросил повод и, полуприкрыв глаза, сжав зубы пошёл дальше, оскальзываясь на замороженных трупах и кровавой наледи, скрытой под снегом.

Так он добрался до воротной башни Крома. Совершенно целой. Створки ворот башни распахнуты. Он вошёл внутрь, прошёл башенный ход и оказался внутри Крома. Небольшое свободное пространство здесь оказалось совершенно пустым. Ни одного мертвеца. Видимо, татары велели выйти спасавшимся здесь людям наружу в Межградие.

Он прошёл по хранилищам и амбарам, занимавшим основную часть Крома. Татары вынесли отсюда всё до зёрнышка. Сорванные с петель двери валялись у тёмных проёмов входов.

Почему-то пожара враги не устроили. Да почти ничего и не порушили. Закрывай ворота и садись в осаду. Только припасами запасись. У пронского князя они были, но тот сдал укрепление. Хотя, судя по всему, оборонять его оказалось уже просто некому – мужчины, способные держать оружие, полегли в Столичном и Среднем городе.

Ратьша вышел из ворот Крома. Остановился на краю страшной лощины Межградия. На противоположной её стороне толпилось человек тридцать его сопровождающих.

Никто кроме него не решился пройти по мёртвым телам. Ему же нужно было проделать обратный путь. Он собрался с духом и двинулся к своим людям, стараясь не смотреть под ноги. Дважды споткнулся, чуть не упал, но пересёк лощину. Остановился возле Прозора, оперся рукой о его плечо, переводя дух. Тот сочувствующе похлопал Ратьшу по спине, произнёс что-то ободряющее. А Ратиславу внезапно стало холодно до озноба. Он нахлобучил на голову подшлемник. Шлем отдал Первуше.

– Обогреться тебе надо, боярин, – сказал Прозор. – Слабоват ты ещё после многодневных возлияний. Поедем, поищем жильё поцелее. Там согреешься.

Уцелевший двор с подворьем нашли невдалеке от Исадских ворот. Трупов хозяев ни в жилье, ни на дворе не было. Или ушли они из города ещё до осады, или выбежали на улицу, когда татары прорвались за стены, ища спасения в бегстве. Так или иначе, мертвецов не нашли к немалому облегчению Ратислава. Жильё оказалось основательным, с клетями и подклетью, просторной горницей. Первуша растопил очаг. Ратьша присел напротив на корточки, протянул к огню руки. Живительное тепло начало разливаться по телу. Меченоша подал согретого в горшке, найденном в кухонном закуте, сбитня, взятого с собой – ничего съестного ни в доме, ни в клетях, ни на дворных постройках не нашли – хорошо всё почистили татары.

От горячего сбитня стало совсем тепло. Ушли стоящие перед глазами, замороженные мертвецы. Но грудь продолжало давить. Давить не выплеснувшейся яростью. Ратьша сделал несколько глубоких вдохов. Стало чуть легче.

– Поешь, господине? – спросил Первуша. – Я могу согреть по-быстрому. С утра ведь не евши.

– Согрей на всех наших, – подумав, ответил Ратислав. Есть не хотелось, но, чтобы быстрее восстановить силы, надо было поесть – полдень уже миновал.

Первуша, с Годеней и Воеславом, позванными им с улицы, захлопотали у очага, а Ратьша присел в горнице на лавке возле стола. Немного погодя к нему присоединился Гунчак. Хан был неприятно оживлён – потирал замёрзшие руки и щёки, заглянул в кухонный закут – поинтересоваться, что готовят на обед меченоши, посетовал Ратиславу на изрядный мороз. Тот не ответил. Откинулся спиной на брёвна стены, прикрыл глаза. Кажется, Гунчак понял настроение боярина и примолк. Ратьша испытал к нему за это даже что-то вроде благодарности. Но обеда они не дождались. В горницу, грохоча сапогами, влетел Прозор, крикнул:

– Всадники едут по Исадской дороге! Много!

– Чьи? – уже на ходу, застёгивая подбородочный ремень шлема, спросил Ратислав.

– Не татары точно, – отозвался Прозор. – Дозорные сказали, стяг вроде черниговский. Может, Коловрат с помощью пришёл.

– Может, – согласился Ратьша. – Вот только опоздал воевода.

– Что – да, то – да… – согласился инок.

Прыгнули в сёдла. Двинулись крупной рысью к Исадским воротам. Опять сгоревшие дома, неубранные тела. Ратислав мотнул головой и стал смотреть вперёд на приближающуюся воротную башню, полуразрушенную и обгоревшую, но всё равно хорошо видимую из-за отсутствия выгоревших городских построек.

Башенный ход с подступами к нему оказались расчищены от брёвен и крупного мусора, как внутри городских стен, так и снаружи. Понятно: чтобы ничего не мешало выносить из города награбленное. Не уменьшая хода скакунов, проскочили ворота, вынеслись на Исадскую дорогу, не чищенную, с острыми гребнями снежных перемётов. Только следы лошадей дозора, обнаружившего неизвестных всадников, пятнали белую с полосами сажи поверхность. Левее были видны остатки татарского стана – тёмные пятна от костров, мусор, что-то ещё, не различимое на расстоянии.

С дальнего конца дороги, уходящей в лес, мчался один из дозорных. Ратислав приказал остановиться – ни к чему переть на рожон, кто знает, друзья или враги приближаются к городу? Ждать пришлось недолго – дозорный гнал коня во весь опор. Он резко осадил скакуна перед самой мордой Буяна, так, что он присел на задние ноги, крикнул:

– Воевода Коловрат идёт с черниговцами!

Раз так, можно ехать навстречу. Хоть и не обрадуется Евпатий такой встрече, а особо вестям, которые Ратислав ему сообщит. О многом, конечно, уже и так знает от встреченных на пути уцелевших беженцев. А вот о гибели жены и дочерей вряд ли. Двинулись к лесной опушке, но конный отряд показался раньше, чем они добрались до неё. Впереди ехал Коловрат в сопровождении троих Ратьшиных дозорных. Воевода был мрачен. Похоже, парни уже кое-что ему порассказали. Ну да тем легче Ратиславу – тяжко самому сообщать побратиму о страшном. Съехались стремя в стремя, коротко обнялись.

– Покажешь место, где мои… – голос Евпатия пресёкся.

Ратислав молча кивнул, развернул коня, возглавляя отряд, вытягивающийся длинной змеёй из леса. Доехали до Исадских ворот. Здесь Коловрат, пришпорив коня, поравнялся с Ратьшей, спросил:

– Моим людям въезжать, или пусть разобьют стан за стенами?

– Пусть заедут, посмотрят, – подумав, ответил тот. – Злее будут. А шатры ставить здесь, снаружи. В городе невместно – кладбище. Да и страшно там.

Коловрат сдвинул брови, отвернулся. Въехали в город. Отряд втянулся следом. Говор воинов, до того раздававшийся позади, сразу стих. Опять тишина, нарушаемая только вороньим карканьем и испуганным ржанием лошадей. Въехали в Средний город. К этому времени с Коловратом и Ратиславом осталось только с полсотни воинов. Все они были рязанцами, сопровождавшими набольшего воеводу в его поездке в Чернигов и имевшими родичей в погибшем городе. Остальные разошлись по Столичному городу, в немом ужасе глядя на то, что сотворили татары со столицей Рязанского княжества.

Ратислав и Евпатий подъехали к месту, где стояла Богородицкая церковь. Пока ехали, Ратьша рассказал, как погибли жёны и дочери вятьших людей Рязани. Коловрат слушал молча, только желваки играли на скулах. Спешились. Ратьша близко к пожарищу подходить не стал, взял под уздцы коней, своего и Евпатия, чтобы дать проститься побратиму с прахом дорогих ему женщин. Тот, как и Ратислав недавно, опустился на колени, склонил голову. Губы его шевелились в молитве. Кому? Христу? Перуну? Яриле? Какая разница… Молился Коловрат долго. Потом встал с колен, повернулся к Ратьше. Тот поразился: лицо Евпатия почернело, черты его обострились, глаза горели жутковатым огнём, а волосы на голове побелели. Воевода поседел в одночасье. Ратьше стало жутко. Он отвёл глаза. Коловрат подошёл, забрал из рук побратима узду своего коня, сказал, как каркнул:

– Едем.

Набольший воевода гнал коня вскачь, видимо для того, чтобы быстрее вырваться из страшного города, ставшего кладбищем. Ратислав скакал следом. Они вылетели из Исадских ворот и направили коней к шатрам, которые уже начали устанавливать черниговцы. Те из них, кто раньше других выбрался из Рязани. Шатёр Коловрата, знакомый Ратьше – тёмно-синего цвета с изображением львов по нижнему краю, уже поставили, но зайти под его сень и отдохнуть обоим воеводам пока было не суждено. Не испили они ещё до конца горькую чашу сегодняшнего дня. От брошенного татарского стана примчались трое всадников.

– Воевода! – крикнул один из них, обращаясь к Евпатию. – Едем с нами! Ты должен это видеть!

Поехали. Въехали на место бывшего татарского стана. Полузасыпанные снегом кострища, брошенные жерди от шатров, обрывки одежды, кости, объедки. И снова трупы. Не так много, как в городе, но и не мало.

– Дальше, дальше, – махал куда-то вперёд рукой один из сопровождающих воинов.

Проехали стан, подъехали к самой опушке. Здесь местность понижалась, образуя не глубокую, но широкую лощину. По взлетевшей из неё в небо стае ворон Ратислав уже догадался, что они увидят. Так и вышло. Оставшийся хашар татары не повели с собой. Зачем? У других русских городов можно набрать новых пленников, свежих, не ставших наполовину мертвецами, вряд ли способными работать. Просто отпустить? У татар такое, как сказал Гунчак, было не в обычае.

Трупы в лощине лежали большими кучами. Волосы на головах смёрзлись красными ледяными сосульками. Похоже, никто не сопротивлялся и не пытался бежать – настолько пленники обессилели от голода и холода.

Ратьша, прислушался к себе. Ни жалости, ни ужаса, ни слёз… В душе осталась только ярость. Холодная, не проходящая, замораживающая все остальные чувства.

Повернули коней к стану черниговцев. Там уже стояло несколько десятков шатров. Поднимались дымы костров. Подъехали к шатру Коловрата, спешились, вошли внутрь.

Внутри шатра была постелена зимняя войлочная подстилка, на неё брошены сёдла, покрытые потниками. Сели на сёдла возле коврика в центре шатра, который служил столом.

Евпатиев меченоша занёс два парящих кубка. Ратислав понюхал – сбитень. Быстро подсуетились побратимовы слуги. Коловрат тоже нюхнул кубок. Щека его дёрнулась. Он с видимым трудом разлепил губы, проронил хрипло:

– Может, чего покрепче? Ты как, Ратьша?

– Не поможет, – покачал головой Ратислав. – Я пробовал. – Горько усмехнулся. – До сих пор толком не очухался.

Евпатий пристально посмотрел на него. Глубоко со всхлипом вздохнул, зажмурился. Из уголков его глаз выступили две слезинки.

– И то… Головы нам теперь надо иметь ясные. А раз так, будем пить сбитень, – и он отхлебнул из кубка.

Выпили горячее питье. Ледяной комок, застывший в груди Ратьши, вроде немного подтаял. Во всяком случае, больше не мешал дышать. Прокашлявшись, он спросил:

– Что делать будем, брат?

– Бить их. Бить смертным боем! – глаза Коловрата сверкнули яростным безумием.

– Бить это понятно, – кивнул Ратислав. – Как бить?

Безумие в глазах наибольшего воеводы угасло. Взгляд стал осмысленным.

– Поперву отправить разведку вслед татарам, – помолчав, начал он. – Чаю, идут они не слишком быстро. Куда они двинулись, знаешь?

– Вверх по Оке. Должно, к Коломне. Разведка из моих людей уже идёт по их следу.

– Это хорошо, – покивал Евпатий. – По льду, стало быть, идут.

– По льду и руслу. Обоз по льду. Охрана и позади, и по бокам, если местность дозволяет. И спереди, наверное. Разведка до головы обоза не доходила.

– Как далеко они сейчас?

– Хвост обоза верстах в двадцати-тридцати, должно.

– За день нагоним, ежели выступить прямо сейчас и налегке, – сжав бороду в кулак, прикинул Коловрат. – Но прямо сейчас нельзя – лошади устали, да и людям моим отдых нужен.

– Мои тоже за сегодня больше десяти вёрст отмахали. По бездорожью.

Евпатий встал, откинул полог, выглянул на улицу.

– Смеркается, – сказал он, возвращаясь и садясь на место. – Решим так: ночь отдыхаем, а завтра со светом двигаемся вдогон татарам. Ты под мою руку идти согласен?

– Согласен, брат, – кивнул Ратислав.

Потом он вышел из шатра, чтобы проследить, как обустраиваются его люди. Прозор сделал всё, как надо – шатры уже разбили, на кострах готовили ужин. Во все стороны были разосланы дозоры. Успокоившись, Ратьша вернулся в шатёр Коловрата. Туда меченоши уже принесли еду. Есть после всего увиденного совсем не хотелось, но Ратислав знал – надо. Черпнул ложкой кашу с мелкими волокнами тушёного мяса, сунул в рот, проглотил. Евпатий не взял даже ложку.

– Ешь, – сказал ему Ратьша. – Ешь через не могу, нам нужны силы.

– Не могу, – Коловрат сжал ладонями виски. – Даже смотреть на еду тошно. Девочки мои перед глазами стоят.

– Знаю. Сам через то прошёл. Думай про татар. Про то, что мстить им не сможешь, коль сил лишишься.

– Прав ты, брат, – помолчав, вздохнул Евпатий.

Он взял ложку, черпнул каши, вяло прожевал, черпнул ещё. После третьей ложки попросил:

– Расскажи, как тут всё было.

Рассказ Ратьши занял не меньше часа. За это время они одолели по миске каши. Меченоша Коловрата налил горячего сбитня. Прихлёбывая горячий напиток, Ратислав завершил рассказ и спросил уже у побратима:

– А как ты съездил в Чернигов? И где Ингварь Ингваревич? Почему не с тобой?

Евпатий, поев, вроде бы, немного ожил. Услышав вопрос, невесело усмехнулся, ответил:

– Ингварь? Ингварь остался в Чернигове, упрашивает князя Михаила дать ещё подмоги. Вот только вряд ли чего выпросит.

– Что так? Почему Михаил такую малую помощь дал? Сколько, кстати, у тебя под рукой?

– Полсотни своих рязанцев, с которыми в Чернигов поехали. Их всех с собой обратно забрал. С Ингварем только его ближники остались. Почти пять сотен рязанцев к нам прибилось, пока шли сюда землями нашего княжества. Говорят, спаслись из битвы, что Юрий Ингоревич татарам в степи дал, про которую ты мне только что рассказывал. И ещё семьсот черниговцев со мной. Но то всё охотники. Михаил из дружины никого не дал.

– Аль сестра не дорога ему стала? Единственная ведь сестра была у него – Анна Всеволодовна, тётка твоя.

– Сказал, татары на южной границе княжества колобродят. – Коловрат потёр основанием ладони лоб. – Мол, ждёт он оттуда удара. А на Рязань, мол, может, и совсем малое войско татарское идёт, отвлекает просто. Говорил я с воеводой черниговской стражи пограничной. И впрямь пробуют силу черниговцев татары на засечных чертах. Можно понять князя Михаила.

Евпатий сделал знак меченоше, прислуживающему воеводам, чтобы подлил сбитня. Отхлебнул, продолжил.

– Но набрать воинов из охотников позволил. Даже глашатаев по городам разослал. Собралось народу не так и мало – больше трёх тысяч. Но все в основном на худых конях, с плохим оружием, с доспехом совсем жалким. Семь сотен только и смог отобрать. Но эти – орлы. И оружны неплохо. Тут, правда, Михаил Всеволодович помог – из своих запасов кое-что выдал.

– А Ингварь Ингваревич, значит, не потерял надежду помощь получить?

Коловрат опять усмехнулся, сказал:

– Сам знаешь: не слишком любит Ингварь ратные утехи. Всё больше с монахами книжную мудрость постигает…

– Да тут же в родном городе родичи его! – возвысил голос Ратьша. И закончил уже тихо. – Были…

– Бог ему судья, – помолчав, отозвался Коловрат. – Ладно. Давай спать, брат.

Ратислав кивнул, пожелал побратиму доброй ночи и вышел из шатра.

Встали ещё до света. Позавтракали, свернули шатры. Потом Коловрат выстроил своё воинство, выехал перед строем, помолчал, ожидая, когда смолкнет говорок в рядах. Потом окинул всех взглядом, сказал не слишком громко, но так, что все его услышали…

– Вы всё видели, братья. Видели, что сделали поганые с Рязанью, городами и сёлами княжества, с людьми… Думаю, рязанцев излишне спрашивать, готовы ли они мстить ворогам за смерть близких. Так ведь?

Рязанцы согласно зашумели.

– Сейчас я обращаюсь к черниговцам. Согласны ли вы сражаться и умереть рядом с нами? Вы же понимаете, что если не остановить врага сейчас, то рано или поздно он доберётся и до вашей земли, сожжёт города, подвергнет поруганию ваших жён и детей, погубит вас и ваших близких. Так согласны?

Черниговцы согласно взревели.

– Тогда, бог нам в помощь, – кивнул Евпатий.

Двинулись по льду Оки, выслав далеко вперёд дозоры. Поверхность льда реки выше по течению от Рязани оказалась разбитой копытами коней и колёсами татарских телег, жёлтой от растащенного, растоптанного навоза. Истоптан был и низкий левый берег Оки – татары шли и там по чистым от леса и зарослей кустарника местам.

Ратьша с Евпатием ехали в голове отряда. Когда русло реки повернуло влево и стольный град должен был скрыться за высоким правым берегом, Коловрат остановился, развернул коня, снял шлем и перекрестился на поблёскивающие в тусклом свете пасмурного зимнего утра уцелевшие купола Спасского собора. Ратислав удивился – никогда побратим не был слишком набожным, да и христовой вере не сильно привержен, но тоже последовал его примеру. Евпатий повернул коня и погнал его прочь от города. Ратьша дал шпоры Буяну, догнал его, поехал стремя в стремя.

– Умирать едем, брат, – словно оправдываясь, сказал Коловрат. – Вряд ли увидим ещё родной город. Да и обещают попы, что чистые души попадают в Царствие Небесное. Уж мои-то всяко должны были туда попасть. А нам полуязычникам дотуда добраться можно только, коль в битве с иноверцами падём. Тогда, глядишь, и встретимся там, – он показал на небо, – с близкими своими.

Глава 3

Целую седмицу провалялся Олег в жёстокой лихорадке. От всего пережитого ещё и рана в плече открылась. Когда лихорадка отступила и князь Переяславский пришёл в себя, он оказался слаб, как ребёнок и не мог даже подняться с ложа. Только через пять дней начал присаживаться и смог самостоятельно подносить ложку ко рту. Всё это время от него не отходила половчанка. Абика – так её звали. Часто появлялась Джи. Осматривала раненого, меняла повязки, иногда сама кормила с ложечки. Её карие глаза непривычного разреза смотрели на Олега с теплотой и лёгкой печалью. Переяславскому князю казалось, что уже только от появления богдийской ведуньи ему становилось легче. Часто появлялся и дядюшка. Глеб Владимирович, похоже, искренне беспокоился о троюродном племяннике. Да и когда на них наезжал татарский всадник, он, помнится, буквально прикрыл его собой. С чего бы такая забота?

В утро, когда Джи разрешила ему вставать с ложа и делать несколько шагов внутри юрты, в татарском стане возникло оживление. Олег собирался вопреки запрету выбраться на улицу, пока Абика вышла по каким-то делам. С некоторым трудом надев верхнюю одежду, на дрожащих от слабости ногах, он направился к выходу и здесь столкнулся нос к носу с богдийкой. Та как раз поднималась по лесенке в юрту.

– Далеко ли собрался? – строго спросила она. Но в глазах Джи Олег прочёл нескрываемую радость от того, что он идёт на поправку.

– Воздуху глотнуть, – виновато улыбнулся ей Олег.

– Только недолго, – смилостивилась девушка. – Монголы снимают лагерь. Хотят двигаться дальше. Обопрись на меня, помогу.

Олег попытался спуститься по лесенке сам, без помощи, но где-то на середине спуска правая нога начала подгибаться, и он был вынужден ухватиться за плечо Джи. Плечо оказалось неожиданно крепким. Уф! Спуск на землю закончился благополучно. Теперь можно и осмотреться. Денёк выдался солнечным, безветренным и морозным. Дымы костров поднимались прямо в небо и только там, в вышине, подхваченные верховым ветром, растаскивались им в бледную прозрачную кисею.

А татарский стан и впрямь снимался с места. Сворачивали юрты и шатры, вьючили и седлали лошадейи. Люди с поклажей сновали между станом и обозом, поставившим свои телеги огромным тройным кругом неподалёку. Олег обернулся и посмотрел на Рязань. Над погибшим городом кружили траурным облаком стаи ворон. Ещё одна стая поменьше каркала у опушки леса над широкой лощиной, там, где монголы рубили тогда полон. От увиденного опять закружилась голова, потемнело в глазах. Олег покачнулся.

– Плохо? – встревоженно спросила Джи и подхватила его под локоть.

Олег прикрыл глаза, сглотнул ставшую вдруг тягучей слюну, мотнул головой. Прихлынувшая боль в затылке, как ни странно, принесла облегчение – головокружение отступило, в глазах прояснилось.

– Ничего, всё хорошо, – погладил он девушку по руке и стал смотреть на сборы в татарском стане, вдыхая всей грудью морозный воздух, сдобренный горьковатым запахом дыма костров.

Богдийка уже потянула его обратно в кибитку, говоря, что для первого раза он погулял достаточно, когда сзади справа послышался топот копыт нескольких коней. Олег повернулся в ту сторону и увидел приближающихся к ним всадников. Примерно с десяток. Впереди ехал воин на вороном коне хороших кровей. Сам он был одет в масть коню – во всё чёрное: соболья шапка, закрывающая затылок и уши, на воронёный пластинчатый доспех надета тёплая накидка, тоже подбитая соболем, распахнутая на груди, чёрной ткани штаны свободного кроя, полусапожки с широким голенищем, шитые затейливым серебряным узором. Когда всадники подъехали ближе, Олег рассмотрел лицо. Монгол! Кажется, он уже научился их отличать от других степняков. Широкие тяжёлые скулы, узкий разрез глаз, бороды и усов нет. То ли сбриты, то ли не растут. У степняков такое бывает. Не простой человек. Даже если бы его не сопровождала свита, это можно было понять – от всадника веяло силой и властью. Олег оглянулся на Джи – спросить, кто это такой к ним едет? И поразился, как вдруг изменилось лицо богдийки. Оно стало каким-то чужим, строгим и почтительным одновременно.

– Перед тобой джихангир Великого Западного похода Бату-хан, – произнесла она громко, так, чтобы всадники, к ним приближающиеся, услышали её слова.

Передний всадник осадил коня в паре саженей от Олега и Джи. Девушка, сложив руки на груди, склонилась в поясном поклоне. Бату бросил ей пару слов на незнакомом Олегу языке. Джи выпрямилась, глянула на русского князя, шепнула:

– Поклонись.

Олег поднял голову и встретился взглядом с чёрным всадником. Взгляд монгола вынести оказалось тяжело, он ощутимо давил и пригибал. Сильный человек! Джи дёрнула Олега за рукав.

– Поклонись! – сказала она уже громко.

И Олег поклонился. Не низко, как богдийка. Скорее даже не поклонился, а кивнул. Но хватило и этого. Взгляд Бату смягчился, губы раздвинулись в лёгкой улыбке. Он сказал ещё что-то Джи. Вроде спросил о чём-то. Та ответила. Монгол кивнул, добавил ещё несколько слов, легонько ударил плетью коня и лёгкой рысью поехал дальше. Свита последовала за ним. Джи вздохнула с видимым облегчением. Сказала Олегу:

– Слава богам, джихангир выразил своё благоволение. Поинтересовался твоим здоровьем и приказал мне позаботиться о тебе.

Олег хмыкнул, не зная, что сказать на это.

– А теперь в кибитку, – приказала богдийка. – Хватит свежего воздуха на первый раз.

Уходить с улицы не хотелось, но Олег рассудил, что лекарке виднее, и подчинился. Они уже подошли к лесенке, ведущей в кибитку, когда подскакал Глеб Владимирович. Дядюшка спрыгнул с седла, почти подбежал к остановившимся Олегу и Джи, спросил, переводя дыхание: