Ярость. Зима 1237–38-го

– Из-за этого, ты думала, я расстроюсь? – обвёл рукой Олег, раскинувшийся перед ними неохватный взглядом стан.

Джи покачала головой. Сказала негромко:

– Оглянись.

– Уже оглянулся, – усмехнулся Олег. – На тебя.

– Обойди юрту и взгляни на закат, – голос богдийки прозвучал совсем глухо.

– Что ж, – продолжая улыбаться, он повернул направо и сделал несколько шагов, обходя юрту кругом.

Перед ним открылась закатная сторона, скрытая до сих пор высоко стоящей на повозке, кибиткой. И у Олега захолонуло сердце. Перед ним раскинулся до боли знакомый город. Стольный город Рязанского княжества, знакомый с детства. В напольной стене города, казавшейся всегда такой неприступной, зияли проломы, воротные башни порушены и дымятся, а над самим городом поднимались под розовеющие облака клубы дыма от многочисленных пожаров.

В выломанных Ряжских воротах города мелкими мурашами сновали люди. Татары и русские вперемешку. Русские, ставшие теперь пленниками, под присмотром завоевателей тащили на себе мешки и узлы с добычей. Тащили добычу и татары. Конные и пешие. Из ворот тянулись тяжело гружённые повозки.

– Зерно, – голос над левым ухом заставил вздрогнуть. Олег повернул голову. Рядом с ним стоял Глеб Владимирович. – В повозках зерно, – пояснил тот. – Это добро татары вывозят в первую очередь. Хоть из городов, хоть из сёл или весей. Войску и коням кормиться надо. В обозе прокорм на такую ораву не увезёшь. После зерна тащат всякий овощ. Сами они репу-капусту-свёклу не больно-то едят. Больше для тех же лошадей. Сено то ж волокут. Скотину на мясо то ж в стан гонят.

Голос троюродного дяди заставил отступить оцепенение, охватившее Олега при виде страшной картины гибели родного города. Он потёр лицо ладонями, спросил глухим голосом:

– Когда пал город?

– Столичный город позавчера, средний вчера днём. А Кром сдали к вчерашнему вечеру. Вот с тех пор татарва и веселится.

– Смотрю, не больно ты радуешься победе своих новых друзей, дядюшка? – заметил Олег.

– Так свои всё же, племянничек, – погладил бороду бывший пронский князь. – Болит за них сердце-то.

– Я уж думал, забыл ты, кто свой, кто чужой за столько-то лет. Да и предавать смерти лютой своих тебе не привыкать. Не просто своих – родичей кровных.

Глеб Владимирович нахмурил кустистые брови, засопел гневно. Сказал:

– Дела то прошлые, племяш. Не стоит их поминать. Коль и был я в чём виноват, господь меня за то наказал – живу уж третий десяток лет безродный, надеясь на милость поганых.

– А чего же ты к врагам нашим теперь прислонился?

– Не знаешь ты, Олег, что это такое – тоска по земле родной. Чтобы вернуться сюда, я бы и дьяволу душу продал. Да и не слишком большую цену запросили с меня за то монголы – дороги им показываю, слабые места городов, советы даю, коль спрашивают.

– И чего же взамен они тебе посулили?

– А ни много ни мало, княжество Пронское. Буду там сам себе князем. Ну, монголам лёгкую дань давать – десятину. А за это они военной силой мне помогут, коль обиды от врагов терпеть буду.

От продолжения разговора их отвлекли крики, раздавшиеся справа из неглубокой лощины, не занятой шатрами и палатками, находящейся в паре сотен саженей. Оба обернулись в ту сторону. Там по дну лощины металась небольшая толпа русских пленников, одетых в рванину, с лицами чёрными от холода и голода. Выбраться наверх им не давали татары, вставшие по краям, колющие копьями тех, кто пытался карабкаться по склонам. А посреди толпы гарцевало полтора десятка всадников, рубивших пленников саблями направо и налево.

– Что?! Что они творят?! – воскликнул Олег, сжав кулаки.

– Это? – отозвался Глеб Владимирович. – Это они рубят тех, кто уже не может работать. Обессилевших. Гнать их к следующему городу без толку – всё равно перемрут. Вот и рубят.

– А просто отпустить? – Олег смотрел, не отрывая глаз, как гибнут его соплеменники.

– Отпустить? – удивился бывший пронский князь. – Не таковы татары. Рабов они не отпускают.

Не в силах сдержаться, Олег сделал несколько шагов в сторону гибнувших рязанцев. На плечо ему легла тяжёлая рука дяди.

– Не надо этого делать, племяш. Думаешь, я с лёгким сердцем на всё это смотрю? Нет. И мне родичей жалко. Вот только против силы не попрёшь. Быстро сам с перерезанным горлом окажешься. Так что укрепи сердце и терпи.

– Терпеть?! – Олег рванулся, пытаясь освободиться от руки Глеба Владимировича. Но хватка дядюшки оказалась поистине железной.

– Не глупи, племяш. Ничем ты им не поможешь, – голос его посуровел.

Олег ещё раз дёрнулся, но почувствовал – бесполезно. Он настолько ослаб, что в силе сейчас ему с Глебом Владимировичем не тягаться. Тем временем в лощине что-то пошло не так. Части пленников удалось прорваться сквозь татар, огораживающих избиваемую толпу. Человек двадцать, видимо ещё сохранивших кое-какие силы, умноженные страхом смерти, бросились бежать как раз в сторону Олега и его дяди. За ними с весёлым гиканьем поскакало пяток всадников. Настигли бегущих они быстро. Сверкание сабель и невольники начали падать один за другим. Но для пяти преследующих татар их оказалось всё же многовато. Те просто не успевали достаточно быстро рубить бегущих.

И получилось так, что пятеро обречённых рязанцев почти добрались до дяди и племянника, наблюдающих за всем этим. Четверо мужчин и женщина. Женщине помогал бежать один из мужиков. До беглецов оставалась пара десятков саженей, когда их настигли преследователи. Трое мужиков сразу упали с разрубленными головами, орошая снег красным. Четвёртый, помогавший бежать женщине, толкнул её вперед, сам развернулся к ближнему, скачущему к ним татарину, пригнулся, прыгнул, пытаясь добраться до того, стащить с седла, но всадник дёрнул узду, и нападавший был сбит грудью коня. Татарин согнулся в седле и полоснул лежащего клинком поперёк груди. Выпрямился, огляделся. Впереди бежала одна женщина. Четверо его соплеменников разворачивали коней, оставив последнюю жертву на него. Татарин оскалился и направил коня вслед за женщиной, которая и не бежала уже, а плелась, едва переставляя ноги, запалённо дыша открытым ртом.

Между ней и Олегом с Глебом Владимировичем оставалось едва десяток саженей. Олег снова рванулся – помочь, заслонить собой несчастную. И опять не смог вырвать плеча из стиснувших его до боли пальцев дяди. А татарин не спешил, подъехал к беглянке слева, примерился, взмахнул саблей и, ухнув по-молодецки, развалил от правого плеча почти до пояса. Крутнул саблей, стряхивая кровь, сунул её в ножны, начал разворачивать лошадь. Всё это произошло буквально в пяти саженях перед Олегом и держащим его Глебом Владимировичем. Олег при виде всего этого страшно вскрикнул, рванулся и вырвался-таки из рук дядюшки. На ватных ногах подбежал к татарину, вцепился ему в бедро, стараясь стащить с седла, чтобы потом добраться до горла пальцами, зубами. Всадник даже не стал вытаскивать саблю из ножен. Просто ударил его в грудь ногой в стремени. Олег упал. Попытался вскочить вновь, но на него уже навалился дядя, крича что-то наезжающему на них конём татарину и показывая тому блестящую начищенной медью пластинку. Татарин недовольно скривился, развернул лошадь и поскакал к своим. Олег какое-то время ещё пытался вырваться из медвежьих объятий Глеба Владимировича. Потом голова его закружилась, в глазах потемнело, и он лишился сознания.

Глава 2

Тучи ворон то поднимались под белесо-серые жидкие облака, то опускались к земле и скрывались за почерневшими стенами Рязани. Их Ратьша со спутниками увидели издалека с одного из редких холмов Заочья. Кажется, именно тогда Ратислав впервые в жизни почувствовал своё сердце, ощутимо ёкнувшее в груди. До мёртвого города от холма они добирались ещё пару часов – наезженных дорог в этих местах никогда не было. Потом пересекли по льду Оку и въехали в Рязань через Южные ворота. Татары так и не сумели их разбить. Уже потом, когда грабили город, они изнутри распахнули створки, чтобы беспрепятственно выносить награбленное. Полусожжённый, покосившийся вражий таран, стоял сбоку от внешней воротной башни, видимо, сдвинутый степняками с дороги, чтобы не мешал.

Проехали внутреннюю воротную башню захаба, въехали в город. Здесь царила жуткая тишина, нарушаемая только вороньим граем. В ноздри ударил кисловатый запах пожарища, смешанный с запахом горелой плоти. Трупы стали попадаться ещё на въезде, полуголые или совсем голые, припорошенные снегом, изрядно сдобренным пеплом и сажей.

Въехав в город, свернули налево, оставляя справа громаду Успенского собора. Тот внешне почти не пострадал, только видно было: створки дверей главного входа сорваны и золочёная медь с них ободрана. Видно, подумали татарове, что настоящим золотом обиты двери.

Улица пошла на подъём. Бревенчатую вымостку пересекали снежные перемёты. Невысокие, не мешающие ходу коней. Проехали не застроенную часть города, пошли дворы. Вернее, их остатки. Видимо, вынеся из города всё ценное, татары подожгли то, что к тому времени ещё не сгорело. Но и в этом всё сжигающем пламени кое-что уцелело – некоторые дворы огонь каким-то чудом обошёл.

Здесь, в застроенной части, трупы стали попадаться ещё чаще. Обожравшиеся мертвечиной вороны при приближении всадников неохотно взлетали, тяжело взмахивая крыльями. Отбегали сытые, с отвисшими животами, собаки, виновато поджимая хвосты. Ратислав, чтобы не видеть всего этого, прикрыл глаза – умный Буян шёл сам, без понуканий. А Ратьша вспоминал события, прошедшие со времени их чудесного спасения из осаждённого города.

После смерти княжича Андрея он беспробудно пил. Пил, как никогда в своей жизни. Стоило ему чуть-чуть начать трезветь, как перед мысленным взором возникали лица Фёдора, Андрея, Великого князя и княгини, Могуты, других мёртвых ныне друзей и знакомцев. Но чаще всего виделось лицо Евпраксии, то весёлое, как в лучшие времена, то строгое, то в слезах… Нездешние глаза её смотрели в самую душу, губы шептали: почему, Ратьша, почему ты не спас меня, моё дитя, моего супруга, всех людей Рязани? И Ратьша опять пил. Пил, чтобы ушли эти лица. Ушли в Вечный Покой, который они заслужили своей страшной смертью. И чтобы дали покой ему – боярину Ратиславу, который делал всё, чтобы спасти их. Но не спас… Не смог… Не сумел…

Из запоя его вывела мамка. Мамка Меланья. Она появилась в стане беженцев в самом конце его недельной пьянки. Оказалось, что мамка вместе с жителями его усадьбы и сельца Крепи хоронилась неподалёку от Спаса Рязанского, так стали называть место, где укрылись рязанские беженцы. Откуда появилось такое название, бог весть. То ли потому что место это спасло столько народу, то ли по главной иконе Спасского собора, которую вынес один из слуг божьих, присоединившийся к ним в памятную ночь их прорыва из Рязани. Икона эта теперь стояла посереди стана, в наскоро срубленной часовенке.

Мамка появилась в землянке, в которой поселился Ратьша, ближе к полудню, как раз в то время, когда начинающий трезветь Ратислав собрался приложиться к корчаге с медовухой, добытой Первушей в расположенной неподалёку мерьской веси. Меланья решительно выхватила из трясущихся рук боярина тяжёлую корчагу, отдала её стоящему в углу землянки, растерянному от неожиданного вторжения Первуше, пристально глянула в мутные глаза Ратьши, спросила укоризненно:

– И не стыдно?

И Ратиславу, глядя в светлые глаза мамки, впрямь стало стыдно: чего это он раскис? Враг топчет родную землю, убивает, насилует, грабит ещё живых её обитателей, а он никак не может расстаться с мёртвыми.

– Заканчивай с этой отравой, – не попросила, приказала Меланья. – С сего дня пьёшь только воду, сбитень и взвары, которыми буду тебя отпаивать.

Мамка окинула его взглядом с ног до головы, процедила:

– А отощал-то… Не ел, поди, ничего целую седмицу. А ты куда смотрел? – это она уже грозно к Первуше.

Парень посмотрел на присмиревшего под взглядом мамки боярина, перевёл взгляд снова на Меланью, понял, кто теперь в доме хозяин, отозвался виновато:

– Так потчевал его всяким. Не ест. Закусит только чутка и опять пить. Пробовал уговаривать – без толку. Только тумаков заработал.

– Плохо потчевал, должно, – проворчала Меланья, уже не так грозно.

В двери землянки вошёл Годеня. Рука у него всё ещё висела на перевязи – не быстро заживала рана от татарской стрелы, полученная им при прорыве из города. Следом зашёл Воеслав. Его Ратьша, перед тем как удариться в пьянство, взял под свою руку меченошей. Оба они тоже заметно сробели при виде разбушевавшейся мамки боярина.

– А ну, тащите дрова, топите очаг! – начала распоряжаться Меланья. – У землянки вьючная лошадь. Снимайте вьюки, тащите сюда, воду кипятите.

Меченоши, не сказав ни слова против, метнулись исполнять распоряжения. Мамка же подсела на лежанку к Ратиславу, ощупала ему голову, безошибочно нашла чуткими пальцами место, куда ударило копыто коня, тогда, в свалке у рязанской стены. Оказывается, там всё ещё болело, если нажать. Руки Меланьи погладили больное место, и боль прошла, словно по волшебству. Ну, так – колдунья же… Потом руки скользнули на шею, грудь, нащупали оберег. Мамка одобрительно кивнула. Какое-то время посидели молча. Потом Меланья ещё раз окинула Ратьшу взглядом, вздохнув, сказала:

– Запустил ты себя, княжич. По ней печалуешься?

– По ком? – разлепив сухие губы, спросил Ратислав.

– Сам знаешь, – взгляд мамки стал жалостливым. – И я знаю. А иным того знать не надо. Живым, по крайности… А мёртвым пусть останутся навьи дела. Печалиться – печалься, никуда от этого не денешься, но убиваться и убивать себя вот этим, – она кивнула на корчагу с медовухой, оставленную Первушей на столе, – не дело. Кто землю родную боронить от ворога будет? Я, что ль, с бабами?

– Да понял я уже это, мамка, понял, – вяло махнул рукой Ратьша. – Делай свои отвары. Выхожусь с похмелья чуток, а уж там будем думать, что сделать можно. И, кстати, откуда ты здесь взялась-то?

– Хоронимся мы тут неподалёку, верстах в двадцати, уж четвёртую седмицу. Сделала, как ты и велел: когда ясно стало, что не удержали вы ворога на засеках, собрали мы всё, что могли, да и двинулись по льду Прони до Оки, а там в Заочье ушли в самую дебрь. Вырыли землянки, обустроились. А на днях узнали, что вы здесь хоронитесь. И про тебя узнали, что живой. Вот я и собралась в гости. А ты тут… – Взгляд Меланьи опять стал укоризненным.

– Ну, полно, – Ратислав потёр гудящую с похмелья голову. – Всё уже – закончил с этим.

Потом два дня мамка отпаивала боярина травяными отварами и откармливала привезённой с собой снедью. Уже в день приезда Меланьи, как только почувствовал себя получше, Ратьша позвал к себе Прозора, который, видя, что боярин выпал из мира, взял на себя начало над вырвавшимися из Рязани людьми. Старый воин, пригнувшись, вошёл в землянку и, кажется, занял собой добрую половину свободного пространства. Поклонился, встал, ожидая, что скажет Ратислав.

– Что татары? – спросил Ратьша. – Посылал лазутчиков, пока я тут… – Он досадливо поморщился. – Сколько воёв у нас? Как люд обустроился?

– Люди устроились, – начал отвечать Прозор на последний вопрос. – Землянок нарыли. Дров хватает. Еда пока есть. Поболе тысячи двухсот человек в Спасе Рязанском собралось. Кроме тех, что с Рязани вырвались, ещё несколько сот прибежало с сёл и весей разорённых. Но эти с запасами явились. Многие со скотиной даже, так что, ежели желаешь, можно молока парного раздобыть.

Ратислав мотнул головой – терпеть парного молока с детства не мог. Поморщился – побаливала всё ещё голова с похмелья, несмотря на выпитый мамкин травяной взвар. Спросил ещё:

– Сколько воев уцелело, напомни.

– Тех, что с Рязани вырвались, осталось две сотни и три с половиной десятка. За седмицу прибилось ещё четыре десятка – кто откуда. Ещё десятка три горожан да селян можно наконь посадить. Так что около трёх сотен конных наберётся. Оружия на них хватит. Ещё сотни три пешцов набрать можно, но этих вооружать уже нечем, разве только косами, вилами, дрекольем.

– Эти пусть здесь сидят – какая-никакая защита, – махнул рукой Ратислав. – Так что татары? – повторил он вопрос.

– Разошлись по всему княжеству, как саранча, – опустив глаза, ответил Прозор. – Жгут города, веси, убивают, насилуют, грабят. Слышно, Пронск, Ижеславец, Белгород, Переяславль, Ужеск, Ольгов, Борисов-Глебов взяты и сожжены. Народ, те, кто успел, в лесах хоронятся. Татары глубоко в дебрь забираться опасаются, так что там выжить можно, коль припасы с собой прихватить успели.

– Откуда про всё это прознал?

– Так, конные разъезды посылаю во все стороны. Они люд спасшийся расспрашивают. Что-то сами видят. Возвращаются, докладывают.

– Татары им в том не мешают?

– Стерегутся, – пожал плечами Прозор. – Идти стараются не на виду, лесами.

– Неуж так ни разу не переведались с ворогами?

– Было пару раз. Раз наши не удержались, вступились за жителей деревеньки, которую татарва зорила. Тех не больно много было, а наши ударили нежданно. Побили иродов. Своих, правда, тоже двоих убитыми потеряли и троих ранеными. Вдругорядь наши не убереглись – приметили их татары, но всё же наши сумели уйти в дебрь. Лучным боем всё обошлось, пока гнались за ними. Двоих воёв сумели-таки достать, но легко. Об одном десятке беспокоюсь – вечор ещё должны были вернуться и нет их до сих пор. Может, конечно, просто припоздали, дай бог. Но могли и нарваться на татар. Коли так, то сил наших меньше на десяток.

– Ладно, – помолчав, сказал Ратислав. – Завтра-послезавтра, как смогу на коня сесть, попробуем всеми силами выйти. Раз татары на отряды разбились, можно будет их частями бить.

Но назавтра выступить не получилось – Ратьшу не пустила мамка. Смешно? Наверное, но Меланья встала на пороге землянки и сказала, что выйдет на улицу боярин, только переступив через её труп. Ратислав и сам чувствовал, что ещё не готов долго держаться в седле, а тем паче, биться в полную силу, потому мамка осталась жива. А на следующее утро к нему ворвался взъерошенный Прозор и крикнул с порога:

– Боярин! Татарове из Рязани ушли! И из окрестностей её то ж! Впусте от татарвы вокруг!

– Ушли? Куда? – Ратьша вскочил с лежанки, сел на её краю.

– Вверх по Оке. К Коломне, должно. Я послал два десятка за ними. Будут гонцов слать, сказывать, куда идут. А доложили об уходе ворогов вои из того десятка, которого я давеча хватился. Проследили они за основным войском татарским, что под Рязанью стояло, потому и задержались. Сказали, в хвосте войска обоз идёт. Не быстро.

– Обоз под охраной? – вскинулся Ратислав.

– Охраняют, – кивнул Прозор. – Тысячи три, а то и все пять. Добрые вои. Все конные. С нашими силами не возьмём. Пощиплем если только.

Ратьша ненадолго задумался. Решил.

– Выступаем прямо сейчас. Едем в стольный град. Посмотрим, что там сталось. А уж потом подумаем, что дальше делать.

И вот Ратислав в Рязани. Стольном граде. Вернее, в руинах города, ставших кладбищем для его обитателей и жителей окрестных селений, искавших спасения за его стенами. Ратьша приоткрыл сомкнутые веки. Они продолжали подниматься по Борисо-Глебской улице и как раз поравнялись с собором, по имени которого улица была названа. Напротив собора, через небольшую площадь, когда-то стоял епископский двор. Теперь от него осталась только часть забора, за которым была видна груда обгорелых брёвен. Самого Евфросия убили вместе с жёнами вятьших людей Рязани тогда в Спасском соборе, где они молились во спасение стольного града.

А Борисо-Глебскому храму досталось. Видно, защитники города попытались закрепиться в нём и дать отпор прорвавшемуся за стены врагу. Перед главным входом густо, в несколько слоёв навалены ободранные догола тела. Вроде по большей части мужские. Собор выгорел изнутри. Плитка розового мрамора, облицовывавшая его стены, частью обвалилась от жара, раскалённых изнутри стен, частью закоптилась от пылавших со всех сторон пожаров. Золотые купола прогорели и провалились внутрь. Как смогли татары поджечь изнутри храм? Греческий огонь?

Ратислав направил коня к главному входу. Сорванные створки дверей, тоже освобождённые от золочёной медной обивки, валялись справа и слева. Огонь их не тронул. Боярин остановил Буяна перед валом тел, спрыгнул с седла, кинул поводья остановившемуся рядом Первуше, перекрестившись, ступил на обледеневшие тела, миновал их, вошёл под своды собора. В нос ударил запах гари. Нет. Татары не использовали здесь дорогую горючую смесь. Оттеснив защитников на хоры и полати, они навалили в притвор и середину храма брёвен и досок и подожгли, желая, видно, выкурить упрямых русских. Но от огня занялись деревянные части храма, огонь поднялся к куполам, испепеляя всё и вся…

Невидящими глазами Ратьша смотрел на закопчённые дочерна стены, на которых когда-то красовались радующие душу, золотисто-голубые фрески. Потом пошёл в середину главного зала, глянул вверх в круглый барабан, лишённый купола, на виднеющееся там серое зимнее небо. Под ногами хрустнуло. Глянул на пол. Не прогоревшие головни? Нет. Оказывается, не прогоревшие чёрные кости. Ратьша вздрогнул. Сделал шаг назад. Опять хруст. Опять кости. Теперь, когда глаза привыкли к полумраку, он увидел, что чёрными костями, смешанными с головнями, усеян весь пол. Стараясь унять колотящееся где-то в горле сердце, Ратислав аккуратно, стараясь не наступать на останки, двинулся к выходу. Вот и дверь. Он вышел на улицу. Перебрался через вал голых тел. Встал рядом с раздувающим ноздри, дико косящимся на мертвецов Буяном. Насыщенный гарью и запахом мертвечины воздух, после страшного смрада внутри храма показался чистым, как в осеннем бору поздней осенью. Он вдохнул его полной грудью, обернулся, снял шлем с подшлемником, перекрестился на обезглавленный собор. Его люди спрыгнули с коней, обнажили головы, закрестились.

Ратьша забрался в седло и, продолжая держать шлем в левой руке, погнал Буяна дальше по Борисо-Глебской улице. Его догнал Прозор, тоже ехавший с обнажённой головой. Поравнялся. Ратислав глянул на воина-монаха, спросил, с трудом разжав стиснутые зубы:

– Своих татары, смотрю, убрали. Хоронили где?

– Лазутчики доносили: жгли они своих в поле противу Исадских ворот. Громадный костёр сложили. Слой поленьев – слой упокойников, слой поленьев – слой упокойников. И так с десяток слоёв. После по тому месту несколько раз конями проехали, чтобы, значит, пепел растащить по всему полю. Видно, боятся, что глумиться будем над могилами ихними. По себе судят, ироды…

Ратислав промолчал. Копыта Буяна стучали по уцелевшей вымостке улицы. С неба спускались лёгкие снежинки, садились на обнажённую голову, бороду, усы, таяли, превращаясь в маленькие прозрачные капельки. Добрались до торговой площади. Здесь тоже изрядно навалено трупов – видно схватка была жаркой. Оковская башня и ворота, обращённые на Окский откос, совсем целые. Татары даже створки не отпирали, не занадобились они им. Да и то – лестницы, ведущие от ворот вниз по откосу к берегу, обледенели от налитой ещё месяц назад защитниками воды. Проще было тащить добычу через другие ворота.

Спасский собор показался непривычно рано. Теперь его не загораживали крыши домов, сожранные пламенем. Золотые купола уцелели и тускло поблёскивали в пасмурном свете зимнего дня. Вот и Спасская площадь. Груды трупов, сваленные пообочь проезжей части, чтобы не мешали заниматься грабежом, дубеют на морозе в кровавой наледи. Белые когда-то стены собора изрядно закопчены, но внутри пожара, похоже, не было. Створки главного входа распахнуты настежь, обивка содрана.

Справа, через площадь, великокняжеский двор. Его остатки. Дубовый тын по большей части сгорел. Сгорела и воротная башня. От княжеских хором, так долго служивших Ратьше домом, осталась громадная груда обгоревших брёвен.

В Спасский собор он заходить не стал – ему хватило Борисо-Глебского. На пожарище княжеского терема тоже не пошёл. Двинулся к воротам Среднего города. Стена его оказалась проломлена в нескольких местах. Ворота не ломаные – створки распахнуты настежь. Видимо татары вошли в город через проломы в стенах, а потом уже открыли ворота изнутри.

Проехали проём. Вот и Средний город. Дворы тут стояли плотно, потому возникший пожар спалил внутренность города напрочь. Кругом чёрные головни с остовами очагов. И трупы, трупы… Близ стены голые мужские – защитников. Дальше обугленные. Чьи – не понять.

– Распорядись поискать тело Великого князя, – приказал Ратислав Прозору. – Других вятших людей то ж. Кого найдут, пусть к стене положат и от ворон прикроют. Их хоронить будем вперворядь.

Инок кивнул, развернул коня. А Ратьша поехал по Богородицкой улице в центр Среднего города, туда, где стояла когда-то Богородицкая церковь. Где он оставил самую дорогую для него покойницу. Выехал на небольшую центральную площадь. Вот она – церковь. То, что от неё осталось. А осталось мало, как и от всех строений Среднего города – пепел, смешанный со снегом, с редкими, чернеющими в нём, головнями. Ратислав остановил Буяна рядом с пепелищем, спешился, встал на колени, опустил голову.