Лекарство от одиночества

Из лаборатории выкатываемся в абсолютном раздрае. Дело сделано. Теперь только ждать. И молить бога, чтобы наши идиотские опасения не подтвердились.

ГЛАВА 5

– Ну, кажется, все. Я побегу. – Юра наспех чмокает меня в щеку и склоняется над калошницей в поисках подходящей под его сегодняшний наряд обуви.

– У Мишки в двенадцать утренник. Ты не забыл?

Юра достает шоколадного цвета оксфорды и зависает в недоумении, сведя к переносице брови. Ну, собственно, с учетом текущей обстановки, чего-то такого я и ждала.

– Бля-я-я, Эль, вообще из башки вылетело. Подъеду, если получится, но не слишком на это рассчитывай. У нас в десять летучка у главврача.

Мне, конечно, обидно, что муж забыл о первом утреннике нашего сына, но зацикливаться на этом совершенно не хочется. Особенно учитывая тот факт, что я и сама вспомнила о злосчастном выступлении только сегодня утром, когда открыла родительский чат.

– Ясно. – С улыбкой поправляю воротничок на Юриной рубашке. – Тебе еще не пришли результаты?

– Нет. С тех пор, как ты об этом спрашивала пять минут назад, ничего не поменялось.

Ирония – это, наверное, хорошо? Глядя в пол, бурчу:

– Я просто волнуюсь.

– Я тоже. Не видела мои ключи?

Восемь лет одно и то же! Закатываю глаза, сгребаю с полочки брелок сигналки и вкладываю в ладонь мужа.

– Вот. Кстати, я думала заехать на работу сразу после утренника.

– В смысле? Ко мне, что ли? – По традиции увязываюсь за мужем, чтобы проводить его до машины. Конечно, специально я для этого не вставала бы, но будучи жаворонком, почему нет? Мне в удовольствие эти минуты наедине.

Зябко ежась, запахиваю на груди старую шерстяную кофту. Сырость до костей пробирает. А с моря дует так, что бедных чаек сносит боковым ветром. Зябко.

– Ну да. Мне же надо написать заявление о выходе из декрета. Или как это называется?

– Там ничего не надо писать. Достаточно уведомления.

– Тогда считай, я тебя уведомила.

– Может, еще посидишь?

– Зачем? Мишка уже полгода ходит в садик.

– И только месяц – на весь день.

– Ну и что?

– Да ничего. Впереди лето. Зачем ему томиться в саду?

– Исходя из такой логики, зачем мы его вообще туда отдали?

– Ладно, чего заводишься?

– Я не завожусь, Юр. Просто не могу отделаться от мысли, что ты всеми силами пытаешься отсрочить мое возвращение.

– Так я этого и не скрываю.

– Офигеть! – округляю глаза.

– Говорю как есть, Эль. Сейчас у нас все отлажено. Ставки поделены, операционные бригады сложились. Ты выйдешь, и все пойдет по одному месту. А потом начнется – то больничный, то утренник, – подкалывает, – то еще что-нибудь. Знаю я вас, вчерашних декретчиц.

– В тебе сейчас говорит жуткий сексист.

– Во мне сейчас говорит руководитель с большим опытом работы. – Юра наспех меня целует и скрывается за тонированными стеклами своего внедорожника. Вот и поговорили. Нет, конечно, с одной стороны, я рада, что мой муж не юлит и прямо заявляет о том, что его смущает. С другой – мне немного ревниво осознавать, что пока я сидела с Мишкой, у Юры сложилась какая-то своя, отдельная от меня жизнь. Что рядом с ним в операционной стояла другая женщина. Что он хвалил ее, или подшучивал, чтобы подбодрить, как только он умеет, в особенно напряженные моменты. Оказывается, профессиональная ревность – страшная вещь. Страшная и иррациональная. Безусловно, я рада, что вокруг моего мужа собралась команда профессионалов, но, ч-черт, как же непросто осознавать, что я сама не имею к ней отношения. В такие моменты я особенно жалею, что не доучилась. И такое разочарование меня охватывает, такие сомнения… Получается, он вполне может без меня обходиться, а я… Что я вообще собой представляю без мужа?

Проводив взглядом удаляющиеся огни фар, возвращаюсь в дом. Проверяю почту, куда мне должны выслать результаты теста, но там закономерно нет ничего нового. Ведь рабочий день еще даже не начался.

– Пап, вы закинете Мишку в садик?

– Конечно. Люба его уже собрала.

– Как? Я же хотела ему новенький костюмчик надеть…

Игорь Иванович пожимает плечами. Всплеснув руками, бегу наверх. Хорошо, что свекровь успела натянуть Мишке только футболочку. Не приходится его мучить переодеваниями.

Спустя четверть часа домашние разъезжаются по своим делам. Оставшись одна, я прибираюсь на кухне, складываю в посудомойку грязные чашки и тарелки, включаю робот-пылесос. Словом, делаю все, чтобы отвлечься и не обновлять снова и снова свою электронную почту. Вылизав первый этаж, поднимаюсь наверх. Распахиваю шкаф, растерянно смотрю на развешанную одежду. Не сказать, что с рождением сына я забила на свой внешний вид, но в моем гардеробе теперь преобладают более удобные в повседневной носке вещи: джинсы, спортивные костюмы и худи. Все это совершенно не годится ни для утренника, ни для появления в царстве Валова. Почему? А потому что для меня не секрет, какая там царит атмосфера. Суточные дежурства и постоянный стресс на рабочем месте очень способствуют всякого рода блядству. Стоит только появиться какому-нибудь перспективному доктору, как на него тут же открывается охота. И неважно, холост он или женат. Там только дай повод. Юра, кстати, по мере сил боролся с этой напастью, но всех ведь не проконтролируешь. Кот из дома – мыши в пляс. А потом сплетни… Кто с кем, когда… И так далее.

Не сказать, что я сильно загоняюсь по этой теме. Сомнений в Юриной верности у меня нет. Но имея перед глазами кучу не самых радостных примеров, особенно не расслабляюсь и в редкие свои визиты к мужу стараюсь выглядеть на все сто, чтобы каждая хищница знала – жена у шефа красавица, не стоит и пытаться.

Порывшись в шкафу, в конечном счете останавливаюсь на дымчатого цвета брюках-палаццио и красивой голубой блузе. В обычной жизни я не крашусь, но раз уж решила выглядеть идеально, достаю косметичку. Руки дрожат от волнения (чертовы анализы!), поэтому от стрелок приходится отказаться. Наношу тон, тщательно прокрашиваю брови и ресницы. Природную пухлость губ подчеркиваю карандашом телесного цвета и блеском. Надеюсь, мне не придется плакать.

Все же, как ни крути, макияж придает уверенности. Надев каблуки и прихватив сумочку, выхожу из дома. Утренние пробки успели рассосаться, к садику я приезжаю за десять минут до начала представления. Как раз когда Юра скидывает сообщение, что не сможет ко мне присоединиться. Это несколько сбивает позитивный настрой. Но стоит младшей группе выйти на сцену, как губы непроизвольно растягиваются в улыбке. Может, со мной что-то не так, но я не представляю, как на этот перфоманс можно смотреть с серьёзным выражением на лице, ведь… Господи, малышня танцует так, будто они всей группой только вышли из продолжительной комы. А песни? Да половина детишек, кажется, еще не научилась говорить. Нет, это очень, очень смешно. Кусая губы, отправляю мужу бумеранги особенно смешных моментов. Смех булькает в горле, уже совсем-совсем близко. Вот будет позорище, если я с ним не справлюсь.

«Боже мой! И это я пропустил?!»

«А я говорила. Теперь живи с этим».

Зажмуриваюсь, переживая внутри себя острый укол счастья. Это так важно – знать, что мы вместе, даже когда не рядом. Когда у нас столько общего: ребенок, чувство юмора, да вся наша жизнь! В этот момент мне плевать на тесты, вот просто с высокой горы плевать! Переодеваю Мишку, блаженно улыбаясь, и кажется, ничего плохого с нами просто не может случиться. И тут… Тр-р-реньк.

Да-да, почту можно было не проверять. У меня установлен сигнал на входящие.

– Мы сицяс поедем домой?

– Нет. Сначала мы заедем к папе на работу.

Помогаю сыну устроиться в кресле, защелкиваю ремни и сажусь за руль. Стучу пальцами по кожаной оплетке. Открывать или нет? Я сейчас так понимаю Юру! Нужна ли мне эта правда? Что я буду делать, если она окажется неудобной? Под ложечкой мерзко сосет. Если так разобраться, вся моя привычная жизнь висит на волоске… Вся. Моя. Жизнь. Боже мой. Я просто не могу сидеть на месте. Выкатываюсь из машины, сажусь к Мишке назад и, вытащив только что пристегнутого сына из кресла, сажаю его на колени.

– Мама! – возмущенно пищит мой медвежонок. Не обращая внимания на его протест, целую сладкие щечки, восточные глазки, лобик, кулачки – все, что придется. А тот сначала пыхтит, потом, выворачиваясь, смеется, такой счастливый, такой беззаботный! Абсолютно не понимающий, насколько мы близки к катастрофе. И слава богу, конечно. Меньше всего я хочу его напугать своим неадекватом. Сцепив зубы, заставляю себя чуть разжать руки. Истеричка! Как так вышло, что я абсолютно не могу справиться… С эмоциями. С последствиями. Ч-черт. – Я люблю тебя, мой сладкий. Знаешь как люблю?

– До звездочки?

– И обратно.

И этого абсолютно ничего не изменит – мелькает спасительная мысль. Сморгнув слезы, достаю телефон и открываю злосчастное письмо. Буквы расплываются, картинка дергается перед глазами, как зажеванная в видике кинопленка, несмотря на то, что я, вроде бы, успокоилась. Представляю, что где-то там, в нескольких километрах от нас, Юра тоже пялится на экран, и, возможно, правильнее было бы просмотреть результаты вместе, но что уж теперь? Я не вытерплю неизвестности.

Проморгавшись, сосредотачиваюсь на экране. В голове проносятся адресованные кому-то свыше то ли просьбы, то ли глупые обещания. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Пусть он будет положительным, боже, я никогда и ничего у тебя больше не попрошу. Только пусть он будет…

Мишка, которому довольно быстро надоедает сидеть без дела, начинает капризничать и выгибаться. Я шепчу что-то бессвязное в его макушку, а сама все смотрю, смотрю… Положительный! Да? Мой тест положительный. Только бы не заплакать! Но я так перегорела, что слез как будто и нет, они выкипели внутри, испарились. От облегчения растекаюсь по дивану безвольной ни на что не способной лужей. Господи Боже, спасибо!

– Когда мы поедем к папе?! – возмущается Мишка.

– Сейчас, мой хороший, сейчас. Давай только я тебя пристегну.

Сказать легче, чем сделать. Несколько километров я еду чуть ли не час. Мне сигналят вслед, на меня орут, открывая окна. Но я просто не могу ехать быстрей. У меня плывет перед глазами, и трясутся руки!

С горем пополам добираюсь до клиники. Поднимаюсь с Мишкой за ручку по ступенькам. Благо травма расположена на первом этаже. Иду, никого не видя, по коридору, стучу и тут же толкаю дверь в кабинет мужа. Юра о чем-то оживленно переговаривающийся со старшей медсестрой, оборачивается. В самой этой ситуации нет ничего такого. Они работают в тесной связке и встречаются по сто раз на день. Но мой взгляд успевает зафиксировать то, как показательно не спеша рука Елены Васильевны отрывается от его предплечья.

– Привет, – широко улыбаюсь я, заходя в кабинет. – Не помешала?

– Да нет, заходи, конечно. – Юра манит меня рукой и приседает, распахивая объятия сыну.

– Я, пожалуй, пойду.

– Уже? А я так обрадовалась, что вас поймала.

– Да? – удивляется старшая.

– Ага. Думала обсудить свой выход на работу. Или… – перевожу взгляд на мужа, – Юрий Игоревич вас еще не предупредил?

– Нет. Но у нас тут с утра сумасшедший дом.

Ну что, пять баллов. Очень мудрая тактика – прикрывать начальство даже перед женой.

– У нас тоже, – сладко улыбаюсь я, – Мишань, расскажи папе про утренник. Это было феерично. – И резко меняю тему: – Я хотела бы выйти с первого июня.

– Ну-у-у, время еще есть. Я посмотрю, что можно придумать. Марина Петровна как раз уходит в отпуск, и на полставки…

– Полставки? Почему пол? Я уходила со ставки с четвертью.

Что, Леночка, облом, да?

– Полагаю, это надо обсудить с Юрием Игоревичем.

– Конечно.

Скомканно попрощавшись, Елена Васильевна ретируется. Валов ухмыляется, складывает на груди руки и опускается на столешницу.

– Ну и что это было?

– Что? – невинно хлопаю глазками, впрочем, этот театр очень быстро мне надоедает. Я же не для этого здесь! – Юр, ты проверил почту?

– Нет, было некогда.

– Я проверила, – шагаю к нему в объятия. – Все хорошо. Как я и думала… Теперь осталось только проверить твой результат, и можно будет забыть это как страшный сон. Давай!

– Что давать?

– Юра, блин! – щиплю мужа за бок. – Проверь почту!

Юрка растерянным жестом ведет по голове, обнимает меня, касается лба своим:

– Пипец, стремно.

– О, мне об этом можешь не рассказывать. Я сама жутко перенервничала.

Юра понимающе хмыкает. Похлопав по карманам, достает телефон. Ему ужасно идет медицинская роба. Именно в ней я впервые его увидела и влюбилась насмерть. Если в мире и существует любовь с первого взгляда, то это точно была она. Я как в омут с головой в его глаза ухнула. Не знаю, что бы я делала, если бы Юра не ответил мне взаимностью, когда это позволили обстоятельства. Возможно, стала бы караулить его у отделения. Или придумала бы какую-нибудь несуществующую болячку, лишь бы попасть к нему на осмотр.

Ободряюще сжимаю в руке пальцы мужа.

– Ну?

Юра сглатывает, опускает глаза. Ресницы у него, как стрелочки – не слишком длинные, но густые, как щетка.

– Он отрицательный, Эля. Он, блядь, отрицательный… Снова.

ГЛАВА 6

– И? – выдыхаю я.

– И?

– Да. Что ты думаешь делать?

Я, наверное, спрашиваю какую-то глупость? Судя по лицу Валова – да. С другой стороны, когда вся твоя жизнь выходит из-под контроля, единственный шанс не поехать крышей – сохранить хотя бы его иллюзию. Вот почему нам нужен какой-то план. Ориентир или… Я не знаю.

– Понятия не имею, – сипит Юра, – Миш, оставь эти папки в покое. Слышишь, сын?

Он спрашивает и сам, наверное, не замечает, что его интонация становится вопросительной совсем не на слове «слышишь»… А я, как назло, подмечаю все. Пошатываясь, отхожу к столу. Забираю из цепких Мишкиных пальчиков чью-то карту и застываю, слепо глядя на выкрашенную красивым серебристым цветом стену. Картинка перед глазами начинает уже знакомым образом прыгать. Вот бы взять и, как кинопленку, отмотать нашу жизнь назад. Но нет. Так не бывает.

Зажмуриваюсь. Не знаю, как космонавты ощущают себя в момент перегрузок, но почему-то кажется – как-то так… Я словно в мясорубке. Меня сносит с орбиты и несет, несет… Куда-то, где нет привычных ориентиров, где очевидным становится тот страшный факт, что все привычное и знакомое, все, что ты знал и любил, в чем никогда не сомневался, осталось в прошлом. И это ужасно страшно.

– А мне? Что делать мне, Юра? Ты веришь, что я тебе изменила? Или…

Может, это сейчас не так важно, но мне нужно знать! Знать, в чем он меня обвиняет. И обвиняет ли в принципе?

– Не пори чушь! А что делать… Я и сам не знаю. Дай мне, что ли телефон этого твоего Пятса.

– Зачем?

– Затем, что я должен выяснить, куда этот криворукий мудак дел мои образцы.

– Он-то тут при чем?

– Это его блядская лаборатория! – орет Валов. Я вздрагиваю, веду по волосикам испуганно жмущегося к ноге Мишки.

– Юра… – шепчу, сглотнув слезы.

– Прости! – он прячет лицо в ладонях, дыша как выброшенный на берег кит. – Прости, Эля. Я сейчас не в себе. Давай потом поговорим, ладно? Мне нужно все обдумать. А вы домой езжайте.

– Ладно. А ты? Уверен, что сможешь сейчас работать?

– Я уже вообще ни в чем не уверен. – Юра падает в кресло и жестом, полным отчаяния, обхватывает голову. Я видела его разным. Я была с ним в самых сложных, самых горьких жизненных ситуациях, я утешала его, когда он терял пациентов, с ума сходя от бессилия… Но никогда я не видела его настолько сломленным.

– Юра… – шепчу бессвязно. – Но он же… Ты же его любишь и…

– Потом, ладно, Эль? Иди. Только номер Пятса оставь. Он не меньше нас заинтересован в том, чтобы мы не поднимали шумиху.

Я киваю, диктую мужу номер давнишнего друга. Не без труда убеждаю сына, что нам пора уходить. И только на стоянке до меня доходит, что если мы действительно поднимем шумиху, о том, что Мишка не Юрин сын, узнают все кому не лень! В том числе и наш сын… Я останавливаюсь. Прикладываю руку к груди, ощущая, как внутри меня пробуждается что-то страшное. Дикое… То что ревет там, то что заставляет распрямляться поникшие плечи и выровнять спину. Я со страшным хрипом хватаю воздух. Легкие горят, тело вибрирует, в виски долбят ударные дозы адреналина. Я осторожно, контролируя каждое свое движение, чтобы ничего не сломать, прижимаю сына к сердцу и понимаю, что убью любого… любого убью за один косой взгляд в его сторону. Вот он какой, оказывается, материнский инстинкт. Господи, а я и не знала… Чтобы как-то себя обуздать, покрываю звонкими поцелуями Мишкины щечки.

– Мама, неть! Фатит! Мама!

Конечно-конечно. Кое-как беру себя в руки и, затолкав пробудившегося Халка на место, усаживаю Мишку в кресло. По дороге домой убеждаю себя, что мы непременно со всем разберемся. И все преодолеем. Правда, чем больше времени проходит, тем слабее становится моя вера. Потому что Юра ведет себя совсем не так, как я могла бы предположить. Он просто от меня закрывается. Проходит несколько дней, а Валов так и не находит в себе сил поговорить о своих чувствах. Лишь к четвергу я припираю его к стенке, и то лишь бы узнать, что Юра выяснил в разговоре с Пятсом.

– То, что и следовала ожидать. Якобы в тот день сперму сдавали всего два человека. Второй образец, который оказался моим, по сей день не был использован.

– Это же хорошо?

– Ты серьезно? – по какой-то неведомой мне причине Юра заводится. Вскакивает с кровати и начинает метаться по комнате.

– А что, было бы лучше, если бы твоей спермой кого-нибудь оплодотворили?

Я стараюсь контролировать интонации, потому что кому-то из нас нужно сохранять выдержку. Узнав, что Мишка Юре не родной, мы, конечно, были раздавлены и думали, что ничего хуже с нами уже случиться не может. И потом только дошло, что у той ошибки могли быть и другие не менее фатальные последствия. Например, если бы сперму Юры пустили в ход.

– Что? – Валов моргает. – Нет, конечно.

– Тогда почему ты так зол?

– Потому что я не верю ему, Эля. Я, блядь, тупо ему не верю!

– Зачем бы Матиас стал нам врать?

– Затем, что это капец какой скандал! Кто, блядь, пойдет в его сраную лабораторию после такого?!

Наш разговор прерывается стуком в дверь. На пороге, не скрывая тревоги во взгляде, маячит свекровь.

– Юр, Эль, вы чего кричите? У вас что-то случилось?

Ошарашенная ответом мужа, я пожимаю плечами и выхожу прочь. Пусть сам объясняется. Всю неделю я говорила себе – ничего-ничего, Эля, ему просто тяжело. Всю неделю я пыталась проявить понимание, войти в его положение, и так далее. И ничего, как-то оно двигалось, а тут вдруг забуксовало. Может, потому что я мысленно споткнулась о его последнюю фразу.

– Эль, ты куда?

– Пойдем с Мишкой погуляем.

– Там стемнеет скоро, да и шторм заходит.

– Да мы недолго, не переживайте.

Сбегаю вниз, захожу в гостиную, где Мишка в компании деда смотрит мультики. Быстро одеваю сына в легкий непромокаемый комбинезончик, чтобы не замерз у воды, а сама обхожусь паркой. На берегу в такую погоду всегда есть что посмотреть. То ракушку какую выкинет, то рыбешку, то битого краба… Мишка, как настоящий исследователь, бегает от одной находки к другой. Откапывает лопаткой в нужных местах, тычет в морские сокровища палкой, а я просто бреду за ним и стараюсь дышать ровней.

– Папа! Смотри, что я нашел!

Забавно припрыгивая в резиновых сапогах, Мишка подхватывает морскую звезду и резко меняет направление. Я тоже медленно оборачиваюсь. Юра идет к нам по берегу, засунув руки в карманы джинсов. Нутро болезненно сводит. Никогда в своей жизни я не была настолько растеряна, как сейчас. Так зла и так чудовищно обижена тем, что он оставил меня наедине с чувствами, с которыми я не справляюсь. Мне хочется вопить, перекрикивая рев набирающего силу шторма: «Какого черта, Юра?! В чем моя вина?! В чем… Мишкина вина, Юра? Ты кого вообще любил? Его или… себя в нем, а, Юра?».

Но я молчу. И черта с два скажу еще хоть слово. Твоя очередь, Юра. Мне тоже, знаешь ли, хуево. Как будто надо мной надругались. Валов приближается, я пячусь, глядя ему в глаза.

– Ух ты! Это астерия амурская.

– Отпустим?

– Как хочешь. Думаю, у нее не очень много шансов в такой шторм.

Юра вымученно улыбается и стирает дрожащими пальцами налипший на Мишкину щечку песок. А Мишка потирается мордашкой об отцовскую руку… целует костяшки и убегает к кромке воды. Юркино лицо болезненно кривится. Обнимаю себя, скрестив на груди руки. Ветер забивается в рот, дерет горло, горчит на языке… Я не могу. Просто не могу подобрать слов, способных его поддержать. Я так устала от того, что он меня отталкивает…

– Эль, я должен выяснить правду. Должен, понимаешь? Поставь себя на мое место. Что если где-то растет мой сын?

В моих ушах ревет: «Твой сын бегает у тебя перед носом, придурок!». Но я же, блядь, адекватная женщина. Почти святая. Я молчу, позволяя Валову рвать в лоскуты мое сердце.

– Делай что хочешь. Я только об одном попрошу – не поднимай скандал. Мишка… он ни в чем не виноват. Понимаешь? Ему не надо знать, что ты… Что…

Я даже не могу сформулировать свою мысль до конца – настолько она не укладывается в голове. Замолкаю и отворачиваюсь, слыша за спиной поток отборной брани и тонущий в звуках шторма ор. Юркина боль прорастает метастазами у меня в груди. И тут не к месту звонит телефон…

– Вера?

– Привет, Эль. Как дела?

– Да ничего. Вышли с Мишкой прогуляться. А ты как?

– Я? Я захандрила что-то. Шведов решил поднять мне настроение прогулкой на яхте. В воскресенье планируем сняться с якоря. Вы как? Присоединитесь?

– Даже не знаю, – тихонько шмыгаю носом. – А кто будет?

– Наши. Вот, обзваниваю. Яхту Шведову одолжил Вершинин, – Вера понижает голос. – Так что нам точно будет где развернуться.

Речь идет о местном олигархе, который заправляет на острове. За последние годы для этого самого острова он сделал больше, чем все чиновники, вместе взятые, и местные на него не намолятся. Будь я в настроении, так непременно бы тоже прониклась перспективой такого знакомства, но тут как-то не до этого. Исключительно для поддержания разговора замечаю:

– Ничего себе. А он сам будет?

– Вроде не собирался, а что? Хочешь его познакомить с какой-нибудь своей незамужней подругой? – смеется Вера.

– Ну уж нет. Я в свахи не нанималась. Просто это ж Вершинин. Неловко как-то.

– А вот это ты зря! Он обычный мужик, Эля. Не из тех, к кому на хромой козе не подъедешь.

– Эх.

– Да забей. Его все равно не будет. А ты как решишь – едешь, нет, отзвонись, договоримся о времени.

Прощаюсь с Верой, уже понимая, что никуда я не поеду. Настроение на нуле. Тут не до веселья. С другой стороны, что мне теперь – не жить? Мишка наверняка порадуется выходу в море. Да и вообще, ну когда еще нам выпадет такая возможность? Местные со всего города съезжаются посмотреть, когда яхта Вершинина заходит в порт, а мы на ней можем прокатиться!

Ловлю Мишку за руку, собираю его грабли с лопатками. Тот опять нагреб полные карманы ракушек, я уже не знаю, куда их девать. На Юру, которому вроде бы удалось взять себя в руки, стараюсь не смотреть. Я такая хрупкая сейчас, что меня любая мелочь способна смертельно ранить. Косой взгляд, резкий поворот головы, брошенное вскользь резкое слово… Будто понимая, насколько я уязвимая, Юра, увязавшись за нами следом, молчит. А ближе к дому взваливает визжащего Мишку на плечи и берет меня за руку. Так и возвращаемся.

– Иди, прими горячую ванну.

– Сначала Мишка.

– А мы в родительской искупаемся, да, Миш?

– Только ш пенкой.

– Обязательно. Как же без пенки?

Разговоры, на которые раньше я бы даже внимания не обратила, сейчас вызывают слезы. Оставляя Мишку с отцом, иду, чтобы набрать себе ванну. Потом долго откисаю в горячей воде, а почувствовав, что еще немного, и я просто усну, с трудом заставляю себя выбраться и дойти до кровати. Прежде чем уснуть, ловлю себя на том, что не зашла пожелать сыну сладких снов. И все… Отключаюсь. Среди ночи меня будит Юра. Тяжело придавливает к матрасу, сгибает в колене ногу и берет свое, не встретив сопротивления.

Суббота у него рабочая. Я же планирую провести выходной дома, но когда свекровь начинает мягко меня пытать о причине наших с мужем скандалов, хватаю Мишку в охапку и сбегаю к родителям. Вот только и в их старенькой двушке с видом на порт мне нет покоя. Оказывается, Любовь Павловна уже и матери моей настучала о том, что между нами с Юрой пробежала черная кошка.

– Эль, ты, главное, мудрой будь, ага? Что бы там ни было, сама понимаешь, эти мужики – такой народ, – поучает меня мама.

– Какой – такой? – уточняю я, отпивая горячий чай.

– Своеобразный! Нам нужно быть мудрее. Тебе надо… У Юрочки сейчас возраст сложный, можно запросто наломать дров. Но в любом случае знай, он скоро перебесится. Будь гибче, мягче, постарайся не нагнетать. В конце концов, ты дома сидишь, а у Юрчика каждый божий день нервотрепка. Ответственность…