Адская ж**а из космоса

Gyatt Rizzler

Адская ж**а из космоса

Глава 1. Звёздная ночь над Токио

Обсерватория Кисо находилась в двух часах езды от Токио, но казалось, что это другой мир. Расположенная на высоте тысячи четырёхсот метров среди густо поросших лесом гор префектуры Нагано, она словно парила над цивилизацией, отрезанная от суеты мегаполиса извилистыми горными серпантинами и многокилометровыми тоннелями. Воздух здесь был прозрачен — настолько, что в ясные ночи Млечный Путь расстилался над головой сплошной серебристой рекой, а не жалким пунктиром, как в Токио. Световое загрязнение — бич современной астрономии — было минимальным: ближайший крупный город, Мацумото, находился в сорока километрах, и его огни терялись за горными хребтами, не добираясь до чувствительных линз телескопов.

Для астронома это была святая земля.

Обсерватория принадлежала Токийскому университету и работала с шестьдесят пятого года прошлого века. За эти десятилетия здесь сменилось четыре поколения телескопов, два пожара, одно землетрясение магнитудой шесть и два (неподтверждённых) наблюдения НЛО, которые впоследствии оказались метеозондами Сил самообороны. Главной гордостью обсерватории был широкоугольный телескоп Шмидта — один из немногих в Азии, способный снимать огромные участки неба за одну экспозицию. Но Кэнтаро работал не с ним. Его инструментом был радиотелескоп — параболическая антенна диаметром двадцать пять метров, установленная на соседней вершине и соединённая с обсерваторией оптоволоконным кабелем, проложенным через ущелье. Антенна принимала радиосигналы из глубин космоса на частотах от одного до десяти гигагерц — именно в том диапазоне, где теоретически могли прятаться сигналы внеземных цивилизаций.

Кэнтаро Накамура сидел перед монитором, потягивая уже четвёртую чашку зелёного чая. Чай был сэнтя из Сидзуоки, первого весеннего сбора — единственная роскошь, которую он себе позволял в долгие ночные дежурства. Чашка — простая глиняная, с трещинкой на донышке, купленная десять лет назад в антикварной лавке в Удзи — стояла на столе между клавиатурой и стопкой распечаток, испещрённых формулами и карандашными пометками. Часы в правом нижнем углу экрана показывали два тридцать две. Половина третьего ночи — время, когда мир замирает, а вселенная, наоборот, раскрывается во всей своей беспредельности.

За окном шумел ветер, налетая порывами из ущелья и швыряя в стёкла мелкие листья и сухие иголки лиственниц. Где-то вдалеке, в чёрной гуще леса, ухал филин — протяжно, меланхолично, словно задавал вопрос, на который никто не знал ответа. А в наушниках Кэнтаро тихо играл старый джаз — Фрэнк Сисинатра, песня «Fly Me to the big Moon». Это была его ночная традиция: именно эта музыка, именно этот альбом — с его мягкими, почти космическими переливами трубы — помогала не заснуть и одновременно сохранять ту особую ясность сознания, которая была необходима для работы с данными.

Кэнтаро верил, что лучшие открытия совершаются именно в такие часы — когда усталость размывает привычные шаблоны мышления и позволяет увидеть то, что днём прячется за стеной рациональности.

— Накамура-сан, вы ещё здесь? — в динамике внутренней связи раздался голос вахтёрши Сатоко, чуть хриплый, но бодрый, несмотря на поздний час. — Я закрываю столовую. Хотите, принесу онигири?

Сатоко Ямада. Семьдесят два года, рост метр пятьдесят, вес — килограммов сорок пять вместе с форменным фартуком, который она носила поверх пальто даже зимой. Она работала в обсерватории с восьмидесятого года — сначала уборщицей, потом поварихой, потом кем-то, чья должность размылась настолько, что в штатном расписании её обозначали просто «Сатоко-сан». Она была частью обсерватории в той же степени, в какой частью обсерватории был телескоп Шмидта — незаменимой, немного эксцентричной и абсолютно непоколебимой. За сорок с лишним лет она похоронила мужа, вырастила троих детей, пережила два директора и четыре реформы финансирования, которые каждый раз угрожали закрыть обсерваторию. Обсерватория выстояла. Сатоко — тоже.

Она знала всех астрономов по именам, помнила, кто какой чай предпочитает, и обладала сверхъестественным чутьём — безошибочно определяла, кто из учёных засиделся до опасной черты, за которой начинаются ошибки в расчётах и галлюцинации от переутомления.

— Спасибо, Сатоко-сан, не беспокойтесь. Я скоро пойду спать, — соврал Кэнтаро.

Он не собирался спать. Последние три ночи он анализировал странные данные с радиотелескопа — цепочку сигналов, которую система автоматического мониторинга первоначально классифицировала как помехи и отправила в папку «Шум» — ту самую, куда попадали случайные отражения от коммуникационных спутников, эхо солнечных вспышек и прочий космический мусор. Кэнтаро извлёк эти записи почти случайно: он перебирал архив в поисках совсем других данных, когда его внимание привлекла необычная регулярность шумовых всплесков. Три ночи он проверял, перепроверял, сравнивал с базами данных, исключал версию за версией. И сегодня что-то наконец начало проясняться.

Кэнтаро Накамура был не просто астрономом. Он был тем типом учёного, который в Японии встречается нечасто — одновременно блестящим теоретиком и упрямым практиком, способным неделями копаться в данных, отказываясь признать поражение. В свои тридцать пять он успел поработать в Жопса — Японском агентстве аэрокосмических исследований, — где два года занимался обработкой телеметрии с зонда «Хуябуса-3», летевшего к астероиду Рюк-2. Работа была рутинной, но именно там он научился находить иголки в стогах космических данных — замечать аномалии там, где другие видели только шум.

Потом была диссертация по астрофизике в Киотском университете — «Спектральные аномалии в радиоизлучении околоземных объектов класса S» — работа настолько узкоспециальная, что её могли полностью понять человек двадцать на всей планете. Научный руководитель, профессор Танабэ, на защите сказал:

«Накамура-кун, вы написали великолепную работу. Жаль, что она никому не нужна». Кэнтаро тогда промолчал, но внутри что-то сжалось — он знал, что Танабэ прав. Академическая карьера в Японии — это бесконечная цепочка публикаций в журналах, которые читают те же двадцать человек, заседаний комитетов и борьбы за гранты. Наука как открытие нового — то, ради чего он вообще пришёл в астрофизику, — здесь задыхалась под слоями бюрократии.

Именно поэтому Кэнтаро ушёл из большой науки и осел в обсерватории Кисо — на позиции рядового наблюдателя с мизерной зарплатой, зато с двадцатичетырёхчасовым доступом к радиотелескопу и полной свободой действий. Он даже поучаствовал в международном проекте SETI — программе поиска внеземных цивилизаций — в качестве волонтёра-аналитика. Коллеги шутили, что он ищет инопланетян там, где их быть не может. Кэнтаро не обижался. Он просто знал — с той спокойной уверенностью, которая отличает настоящих учёных от карьеристов, — что рано или поздно что-то найдёт. Вселенная слишком велика, чтобы молчать вечно.

— Что ж, — пробормотал он, поправляя очки — круглые, в тонкой металлической оправе, слегка перекошенные из-за привычки снимать их одной рукой, — либо я схожу с ума от хронического недосыпа, либо там действительно что-то есть.

На экране отображался график радиосигнала, зарегистрированного три дня назад. Линия на чёрном фоне выглядела как кардиограмма больного сердца — ровная, ровная, ровная, и вдруг — всплеск. Пауза в двести шестнадцать секунд. Снова всплеск. Пауза. Всплеск. Двести шестнадцать секунд. Как метроном. Как дыхание. Как пульс.

Сначала Кэнтаро принял это за помехи — какой-нибудь китайский спутник серии «Байбай», вышедший на нерасчётную орбиту, или отражение от протонной вспышки, зарегистрированной тремя днями ранее. Он проверил каталоги космического мусора — ничего подходящего. Сверился с данными солнечного мониторинга — вспышка была слишком слабой и направлена в другую сторону. Перебрал все известные спутники на соответствующих частотах — ни один не совпадал. Сигнал повторялся с пугающей регулярностью. Природные источники — пульсары, квазары, магнетары — не дают такой точности. Земные источники — спутники, станции, самолёты — дают другие частоты и другой рисунок. Этот сигнал не вписывался ни в одну известную Кэнтаро категорию.

И главное — он пульсировал. Не просто повторялся, а именно пульсировал: амплитуда менялась по синусоиде, словно кто-то дышал в радиодиапазоне.

Кэнтаро запустил программу спектрального анализа — разработанную, кстати, им самим на основе алгоритмов, которые он создал ещё в Жопса. Программа называлась «Мимизуку» — «Ушастая сова», — и коллеги из университета смеялись над этим названием, но сама программа была безупречна. Она могла разложить любой сигнал на составляющие, выделить гармоники, определить источник с точностью до углового сечения и рассчитать физические характеристики излучающего объекта.

Компьютер зажужжал, перерабатывая терабайты данных. Процессор нагрелся так, что вентиляторы перешли на максимальные обороты, наполняя комнату ровным гулом, похожим на далёкий прибой.

Кэнтаро откинулся на спинку кресла и допил остатки остывшего чая.

Через пять минут на экране появились результаты.

Он наклонился к монитору, и глаза за стёклами очков расширились.

— Не может быть, — выдохнул Кэнтаро.

Объект, излучавший сигнал, находился на расстоянии примерно одного миллиона двухсот тысяч километров от Земли — чуть больше трёхкратного расстояния до Луны — и двигался со скоростью, значительно превышающей типичную для метеоритов. Но не это поразило Кэнтаро.

Объект имел плотность, близкую к стали — около семи с половиной тонн на кубический метр. Это было характерно для никель-железных метеоритов, и само по себе не удивительно. Но температура плавления вещества, рассчитанная на основе спектрального профиля, оказалась аномально низкой для металла — всего около четырёхсот градусов Цельсия. Железо плавится при тысяче пятистах тридцати восьми. Никель — при тысяче четырёхстах пятидесяти пяти. Даже алюминий — самый легкоплавкий из конструкционных металлов — требует шестисот шестидесяти градусов.

Четыреста — это температура, при которой плавится свинец. Или цинк. Но ни свинец, ни цинк не могут образовывать объекты такой плотности в естественных условиях.

Кэнтаро перепроверил данные. Запустил программу ещё раз. Результат не изменился.

— Что ты такое? — спросил Кэнтаро у монитора, касаясь экрана кончиками пальцев, словно пытаясь прикоснуться к загадке.

Монитор молчал, но график пульсаций на экране как будто подмигнул ему — очередной всплеск совпал с его прикосновением.

Кэнтаро откинулся в кресле и посмотрел на график. Правильные, ритмичные пульсации. Ровные интервалы. Постоянная частота. Это было похоже на…

— Прямо как в «Сигнале из бездны: Когда молчат звёзды», — пробормотал он себе под нос.

Это была его любимая манга — история астронома, который поймал сигнал из далёкой галактики и обнаружил, что пульсации совпадают с частотой сердцебиения гигантского космического существа. Манга была дурацкой, научно недостоверной и до слёз трогательной. Кэнтаро прочитал её семь раз и каждый раз плакал на финальной главе.

Он сам усмехнулся своей глупости. Учёный с диссертацией по астрофизике сравнивает реальные данные с мангой. Профессор Танабэ, наверное, перевернулся бы в кресле, если бы это услышал.

Но всё же… ритм был тот же. Двести шестнадцать секунд — почти четыре минуты. Медленное, глубокое дыхание.

Кэнтаро тряхнул головой, отгоняя фантазии, и открыл программу визуализации. Он ввёл данные траектории: координаты, скорость, ускорение, массу. На экране появилась трёхмерная модель Солнечной системы — привычная картинка с орбитами планет, астероидным поясом и далёкими точками транснептуновых объектов. Красная точка, обозначающая неизвестный объект, двигалась по эллиптической орбите, которая… не подчинялась законам Кеплера.

Кэнтаро нахмурился и увеличил масштаб. Законы Кеплера — это основа небесной механики. Любое тело в гравитационном поле звезды движется по эллипсу, в одном из фокусов которого находится звезда. Скорость зависит от расстояния: ближе к звезде — быстрее, дальше — медленнее. Это незыблемо, как таблица умножения.

Но этот объект вёл себя иначе. В определённых точках траектории он ускорялся без видимой причины, а в других — замедлялся, хотя должен был ускоряться. Кэнтаро трижды пересчитал гравитационное влияние всех ближайших тел — Юпитера, Марса, Земли, Луны. Даже учёл Венеру, хотя на таком расстоянии её влияние было ничтожным. Результат оставался прежним: объект не просто летел — он корректировал свой курс. Менял траекторию в ответ на какие-то внутренние импульсы, не связанные с гравитацией.

— Искусственное происхождение? — пробормотал Кэнтаро. — Космический корабль? Зонд? Или естественное, но живое?

Последняя мысль была дикой даже по его меркам. Живое существо в открытом космосе? Без атмосферы, без давления, при абсолютном нуле? Биология говорила: невозможно. Физика говорила: невозможно. Манга говорила: а вдруг?

Он увеличил масштаб ещё сильнее и переключился на радиолокационные данные. Детальных снимков объекта не существовало — он был слишком далеко для оптических телескопов, — но радар давал грубый контур. По отражённому сигналу можно было восстановить примерную форму и размеры.

Данных о форме объекта было немного — только радиолокационные отражения, собранные за трое суток. Кэнтаро наложил их друг на друга, построил усреднённую модель, убрал шумы. Получившаяся картинка была размытой, нечёткой, похожей на тест Роршаха. Но даже по ней можно было понять, что объект имел… неправильную форму. Два крупных округлых выступа — почти идеальные сферы, каждая диаметром около ста пятидесяти метров, — соединённые перемычкой неправильной формы. Общая длина — около трёхсот пятидесяти метров. Ширина в самой узкой части — около сорока.

Кэнтаро снял очки и протёр глаза кулаками — жест, который он повторял сотни раз за ночные дежурства. Глаза болели от яркого экрана, в висках пульсировала тупая боль — верный признак того, что организм исчерпал резерв и держится только на чистом упрямстве.

Он снова надел очки и посмотрел на экран. Две сферы, перемычка. Ему показалось, или очертания действительно напоминают…

— Нет, — сказал он вслух, обращаясь к пустой комнате. — Этого не может быть. Я просто переработал. Мозг начинает находить знакомые образы в случайных формах. Парейдолия. Нормальная реакция переутомлённого сознания.

Но отогнать мысль не получалось. Она сидела в голове, как заноза, и с каждой секундой становилась всё назойливее.

Он отхлебнул остывший чай — тот уже стал горьким и безвкусным, как вода после стирки, — и открыл программу расчёта траектории падения. Если объект продолжит двигаться с текущими параметрами, через некоторое время он неизбежно войдёт в зону притяжения Земли. Вопрос был — когда и куда.

Кэнтаро задал параметры: массу объекта (приблизительную, рассчитанную по плотности и объёму), скорость, угол вхождения в гравитационный колодец, сопротивление верхних слоёв атмосферы. Нажал «Рассчитать» и откинулся на спинку кресла.

Компьютер выдал результат через секунду. Кэнтаро наклонился к экрану.

Зона падения: пустыня Гоби. Координаты: примерно сорок два градуса северной широты, сто три градуса восточной долготы. Территория Китайской Народной Республики, провинция Внутренняя Монголия, примерно в ста километрах от границы с Монголией.

Расчётное время входа в атмосферу: четырнадцать дней.

— Чёрт, — выдохнул Кэнтаро.

Он откатился от стола на стуле с колёсиками и уставился в потолок. Пустыня Гоби — одно из самых безлюдных мест на планете, миллион квадратных километров песка, камней и ветра. С точки зрения безопасности — идеальное место для падения. Минимум жертв, минимум разрушений. Если бы объект целился в Токио, или Шанхай, или Нью-Йорк — это была бы катастрофа планетарного масштаба. А так — просто очень большой метеорит в очень пустом месте.

Но была проблема. Территория Китая.

Китайцы не любят, когда иностранные учёные суют нос в их дела. Это Кэнтаро знал по собственному опыту — ещё в Жопса он участвовал в проекте совместного мониторинга околоземных объектов, и китайская сторона согласилась делиться данными только после трёх месяцев переговоров и личного звонка директора Жопса его китайскому коллеге. Особенно если речь идёт о чём-то, что может оказаться… ну, чем угодно. Новым оружием. Чужим спутником. Или вообще тем, о чём думать не хотелось.

Кэнтаро посмотрел на часы. Половина четвёртого утра. В Токио ещё спят — даже самые ранние служащие не встают раньше пяти. В Пекине — полчетвёртого. Тоже глубокая ночь.

Но у него был прямой контакт в Китайской академии наук — профессор Ли Вэй, специалист по планетарной геологии. Они познакомились десять лет назад, в аспирантуре Массачусетского технологического института. Оба были иностранцами, оба — немного потерянными в шумном, хаотичном Бостоне, и оба — одержимыми космосом до степени, которую их американские однокурсники считали «чуточку ненормальной». Они делили комнату в общежитии, вместе ходили в дешёвую рамэнную на углу Мейн-стрит, спорили до хрипоты о природе тёмной материи и однажды напились так, что проснулись на крыше факультета физики, обнимая телескоп.

Ли Вэй был хорошим учёным — дотошным, внимательным, с интуицией, которая выручала его там, где формулы пасовали. И он был порядочным человеком, что в мире большой науки и большой политики было редкостью, граничащей с чудом. Если кто-то мог помочь — не из корысти, а потому что так правильно — это был Ли Вэй.

Кэнтаро открыл мессенджер на телефоне и набрал сообщение. Пальцы слегка дрожали — то ли от усталости, то ли от осознания того, что он, возможно, сейчас делает шаг, который невозможно будет отменить.

«Ли, привет. Извини за поздний час. У меня странные данные. Объект на траектории падения в Гоби. Похоже на метеорит, но с аномальными характеристиками. Плотность стали, температура плавления — четыреста градусов. Траектория не кеплерова. Можешь проверить по своим каналам? Это может быть важно».

Он перечитал сообщение дважды, убрал слово «важно» — слишком драматично, — потом вернул его обратно. Нажал «Отправить» и откинулся на спинку кресла. Зелёная галочка подтвердила доставку.

Глаза слипались. Чай закончился. За окном начало светать — небо на востоке, за горами, едва заметно посерело, и первые птицы начали пробовать голос — робко, неуверенно, словно не были до конца уверены, что ночь действительно кончилась.

— Накамура-сан! — снова заговорила Сатоко по громкой связи. Голос её стал строже — она переходила в режим «кормящая бабушка», который не терпел возражений. — Вы ещё не спите? Я же говорила, что принесу онигири! Вы молодые люди совсем себя не бережёте! В прошлом году Ямагути-сан так же сидел по ночам, и что? Попал в больницу с язвой! Я вам не позволю повторить его судьбу!

Кэнтаро улыбнулся. Ямагути-сан попал в больницу не из-за ночных дежурств, а из-за того, что ел одну лапшу быстрого приготовления три месяца подряд, но спорить с Сатоко было бесполезнее, чем спорить с гравитацией.

— Иду, Сатоко-сан, — ответил он. — Спасибо.

Он встал, потянулся, хрустнув суставами — шея, поясница, колени отозвались на это движение целой симфонией щелчков, — и уже собирался выключить компьютер, когда экран мигнул. Пришло новое сообщение.

Кэнтаро замер. Рука зависла над кнопкой. Он посмотрел на часы — с момента отправки прошло всего восемь минут. Ли Вэй не спал? Или…

Он открыл сообщение. Текст был коротким, но каждое слово било, как молотком:

«Кэнтаро. Твои данные совпадают с нашими. Мы тоже засекли объект. Три дня назад. Держи в курсе. И будь осторожен. Наверху не любят сенсаций».

Кэнтаро медленно сел обратно в кресло. Перечитал сообщение. Потом ещё раз.

«Совпадают с нашими». Значит, китайцы тоже видят объект. Возможно, уже три дня. Возможно, дольше. Возможно, они знают больше, чем Кэнтаро, и просто молчат. Это было бы в их стиле.

«Наверху не любят сенсаций». Эта последняя строчка могла означать что угодно. Она могла означать обычную бюрократическую осторожность — начальство не хочет шума, пока данные не подтверждены. Могла означать, что информация засекречена, и Ли Вэй рискует карьерой, делясь ею. А могла означать, что китайцы уже готовят операцию по перехвату, изъятию, изучению — или уничтожению — и любая утечка будет расценена как угроза национальной безопасности.

— Ну что ж, — сказал Кэнтаро, выключая монитор. На экране мелькнул его отражённый силуэт — худой, сутулый, с торчащими вихрами и круглыми очками, похожий на персонажа из своей любимой манги. — Посмотрим, кто кого.

Он вышел из аппаратной и пошёл по тёмному коридору к столовой. Линолеум поскрипывал под ногами, люминесцентные лампы на потолке мигали — треть из них давно перегорела, и никто не спешил менять. Обсерватория Кисо переживала не лучшие времена: финансирование урезали третий год подряд, половина оборудования была старше Кэнтаро. Но для него это место было домом — единственным местом, где он чувствовал себя на своём месте.

В столовой его ждали онигири — три аккуратных рисовых треугольника, завёрнутых в хрустящие листы нори, с начинкой из солёной сливы, тунца и маринованной морской капусты. Рядом стояла чашка горячего чая — свежезаваренного, ароматного, совсем не похожего на ту бурду, которую Кэнтаро пил у себя в кабинете. И конечно, была ворчливая Сатоко, которая тут же начала расспрашивать, почему молодые люди — она называла «молодыми» всех, кому не исполнилось шестидесяти, — не спят по ночам и портят здоровье.

— В ваши годы нужно отдыхать! — говорила она, подливая чай. — Вон Ямагути-сан…

— Ямагути-сан ел лапшу из стаканчика, — попытался вставить Кэнтаро.

— Не перебивайте! Ямагути-сан тоже так говорил. А потом — бац! — и в больнице. Месяц на капельницах. Его жена мне звонила, плакала. Вы хотите, чтобы ваша жена тоже плакала?

— У меня нет жены, Сатоко-сан.

— Вот! Вот именно! Потому что вы не спите! Какая девушка захочет быть с мужчиной, который выглядит как привидение? Посмотрите на себя — бледный, худой, круги под глазами. Вам нужно жениться! Моя племянница…

— Спасибо, Сатоко-сан, я подумаю, — Кэнтаро улыбнулся, зная, что спорить бессмысленно.

Он потянулся за онигири, и полы лабораторного халата, наброшенного поверх домашней одежды, разъехались. Из-под них мелькнул край принта на футболке — какая-то розоволосая девочка с непропорционально большими глазами и волшебной палочкой, окружённая сверкающими звёздами. Кэнтаро быстро запахнул халат, но Сатоко, к счастью, в этот момент отвернулась к чайнику и ничего не заметила.

Он выдохнул. Некоторые тайны должны оставаться тайнами.

Кэнтаро жевал рисовый шарик — солёная слива внутри была идеальной: кислой, терпкой, с лёгкой горчинкой, — и смотрел в окно столовой на розовеющее небо. Горы на горизонте из чёрных превратились в тёмно-синие, потом в фиолетовые, а самые высокие вершины уже поймали первые солнечные лучи и засветились золотом. Красота была такой совершенной, такой спокойной, что на секунду показалось: весь мир — это горы, рассвет и рисовый шарик.

Но Кэнтаро знал, что это не так. Где-то там, за облаками, за стратосферой, за невидимой границей, где голубое небо уступает место чёрному космосу, к Земле летела гигантская стальная… штука. Размером с десять футбольных полей. С плотностью стали и температурой плавления свинца. Которая, как будто знала, куда летит. Которая через две недели упадёт в пустыне Гоби и, возможно, изменит всё — всю науку, всю политику, всё представление человечества о своём месте во вселенной.

Или не изменит ничего. Упадёт, зароется в песок, и через неделю все забудут.

Кэнтаро жевал онигири и надеялся на первый вариант.

— Вкусно? — спросила Сатоко, заглядывая ему в лицо с материнской тревогой.

— Очень, — ответил Кэнтаро. — Правда, очень вкусно. Спасибо, Сатоко-сан.

Она довольно кивнула и пошла мыть чайник, бормоча себе под нос что-то о «безответственной молодёжи» и «племяннице, которая до сих пор не замужем».

Кэнтаро доел онигири, допил чай и ещё раз посмотрел в окно. Рассвет был в самом разгаре. Новый день начинался.

И что-то подсказывало ему, что этот новый день станет первым в совершенно другой жизни.

Глава 2. Стример и мем

В то самое время, когда Кэнтаро Накамура жевал онигири в тишине горной обсерватории, за десять тысяч километров от него, в городе Остин, штат Техас, в комнате с наглухо задёрнутыми шторами, происходило нечто гораздо более важное для мировой культуры.