Медведь и журавль

Путь до кедрового леса был долог. Солнце, казалось, скоро сядет. Чувствовал себя, конечно, ужасно. Нога горела немыслимо. Повязка вся пропиталась кровью. Идти так дальше было бы ещё большим самоубийством. Не хватало, чтобы я умер, не найдя Хаятэ. Поэтому, добравшись до леса, стал глазами искать травы, которые использовала Дикарка. Сейчас я был бы рад потерпеть её дерзкие и назойливые речи, но, увы, больше никто их не услышит.

Раньше я бы навряд ли задумался о какой-то девчонке, но меня одолевает чувство вины. Всё, что произошло с кланом Цурута, Кумадзава, с Хаятэ, Аои и Каэдэ, на моей совести. Не смог уследить за братом, оставил оружие на территории врага. Не настоял на казни.

В тени деревьев приметил знакомую траву. Для меня все травы одинаковы. Как же её называла Дикарка?

С трудом наклонившись, сорвал листочек и растёр между пальцами. Запах знакомый, но не тот резкий рыбный. Кажется, это одна из тех трав. Правда, не помню: жевать её или растирать камнем? Решив не рисковать, растёр её камнем. Затем принялся снимать окровавленную повязку. Глаза щипало от слёз, но скатиться им в лесах Кумадзава я бы не позволил. Края раны слегка почернели, ткань так слиплась с мясом, что отдирать было трудно.

На языке почувствовал вкус железа, прокусил губу; чтобы совсем её не откусить, впился зубами в локоть и промычал. Руки тряслись, но обработать рану всё-таки смог, хоть и неуклюже. Затем в очередной раз последовал примеру Дикарки и оторвал полоску ткани от косодэ. Ею и перевязал ногу.

Дольше сидеть нельзя. Нужно двигаться дальше.

Не успел подняться на ноги, как послышался шорох. Затем рев. Медвежий рев. Тотчас замерев, сжал посох. Как мне не везет на медведей! Я совсем забыл о хищниках.

Рев прекратился, и своей больной ногой я почувствовал, как ледяная цепь мгновенно обвила лодыжку. Кусаригама. Не успел обнажить клинок, как владелец кусаригамы дернул, и я потерял равновесие, рухнув в мох.

Засада. Только схватил посох, как несколько серпов и нагинат оказались направлены на меня. Это были синоби Кумадзава в темно-зеленых синоби-сёдзоку.

— Смотрите, кто это к нам пожаловал? — усмехнулся один из тех, кто держал хорагай*. Конечно, стоило догадаться. Синоби Кумадзава не только отлично маскируются в лесу, но и имитируют звуки животных. Наверное, из-за военного положения их теперь здесь так много.

Оскалившись, окинул их взглядом и попытался поднять оружие, но тот, чья кусаригама обмотала мои ноги, ловко наступил на мою ладонь тяжелой деревянной колодкой-асиато*. Пальцы хрустнули, вжимаясь в почву вместе с посохом. Эти синоби носили обувь, которая оставляет следы не ног, а лап животных.

— Сам принц рисовых полей и бамбука. Замечательный подарок, — напел старший синоби, приложив руку к груди с изяществом благородной дамы. — Ах, как приятно знать, что сыновья Киемасы не так бесчестны, как он сам!

Я снова дернулся, желая напасть на него и потребовать информации. Глупо? Да. Импульсивно? Да. Но этот продажный синоби явно знает, где Хаятэ.

— Где мой брат?! — Но, желая унизить, этот нахал надавил на рану с мерзкой ухмылочкой.

— Тише, тише. Ты же не хочешь, чтобы мы бросили тебя здесь на съедение диким медведям?

— Ах ты… — стиснув зубы, одернул ногу. Этим синоби не знакомы ни честь, ни благородство. Синоби в целом не подчиняются законам морали. Они продаются и покупаются, покупаются и продаются. Редко когда ниндзя по-настоящему преданы, а даже если и верны, то ведут себя словно кошки: неконтролируемые, независимые.

— Но, но, но, — синоби помотал пальчиком перед носом, и по лесу пронесся хохот. Хохот над моим положением. — Ты не в том положении, чтобы кусаться! Цурута никогда не могли оценить по заслугам размеры хищника.

Я сопротивлялся, но был пленен самым унизительным образом.

Приволокли меня к лагерю Кумадзава. Так далеко никогда не заходил, но, кажется, до поместья клана Кумадзава было не меньше километра-трех. Швырнули негодяи меня возле тканевого шатра.

Страх чуть было не парализовал мое тело, но, поборов его, привстал. Руки скользили по сырой земле. Перед глазами показалась темно-зеленая хакама; поднимаясь выше, осознал, кто предо мной. Кумадзава Коцу.

Твари. Швырнули под ноги к врагу, как подношение.

— Наследник Цурута, — голос Коцу был таким, как я и ожидал: грубый, властный и немного скрипучий. Смотрел Коцу на меня сверху, будто оценивая, что делать со мной. Казнить прямо сейчас? Или написать письмо отцу? Уверен, он казнит, не задумываясь.

— Где мой брат? — Я посмотрел прямо ему в глаза, выражая непокорность. Пресмыкаться перед ним никогда не стану.

— Твой брат? — Коцу хмыкнул и махнул рукой своим людям. Те выволокли Хаятэ за руку, которая сжимала кедровые орехи; часть из них рассыпалась по земле. Увидя его, тут же подскочил, глазами искал раны на детском тельце. Может, его пытали? Избивали? Вот же дикари.

— Что вы с ним сделали?! — Снова синоби прижали мою спину. Хаятэ, услышав мой крик, тотчас бросился ко мне, швырнув орехи в сторону.

— Мицуру! — брат хрипел и всхлипывал. Он упал на колени рядом со мной, прижимаясь к моей спине. Синоби же сделали шаг назад. Как благородно с их стороны позволить нам обняться перед казнью.

— Хаятэ… — я слабо улыбнулся, прижимая его к себе. — Они тебя трогали?

— Зачем ты пришёл! — теперь вместо радости воссоединения я увидел гнев в детских глазах. На удивление, Коцу не смеялся, а лишь тихо наблюдал. Хотя, уверен, он получал от этого удовольствие. — Ты должен был бежать! Они убьют тебя! — Хаятэ повернулся к Коцу и, раскинув руки, встал между ним и мной. — Пожалуйста, возьмите меня! Я ранил вашего старика!

— Закрой рот! — выпалил я, хватая брата за ногу. Синоби вокруг рассмеялись, а Хаятэ, дрожа от страха и захлебываясь слезами, продолжал стоять на своем. Его жертвенность заставила мое сердце сжаться.

Коцу с интересом наблюдал за Хаятэ, пока не поднял руку и не положил ему на голову. Мальчишка затаил дыхание. Неужели он прямо сейчас казнит ребенка? Конечно, в такое время это не редкость, но всё же я убью его, если он достанет меч. Убью их всех.

Лес погрузился в мертвую тишину: цикады не стрекотали, птицы не щебетали.

— Ты станешь храбрым самураем… — Коцу похлопал по голове Хаятэ так, что тот немного присел.

— Не трогайте его! Вы требовали голову наследника, вот я здесь. Отпустите его.

— Нет, — на корню обрубил глава клана Кумадзава. Конечно. Если в его руках оба наследника Киемаса, то и сам клан Цурута тоже. Он сможет управлять войной, выдвигать требования, манипулировать, и моему отцу ничего не останется, кроме как выполнить условия дикарей. То, что мы до сих пор живы, — это не акт милосердия, это лишь стратегический расчет.

— Младшего — под охрану. А старшего — ко мне в шатер.

Нет. Нет. Нет. Хаятэ. Мальчишку схватили за воротник. Он размахивал руками, упирался ногами. Я тоже не отпускал его. Нельзя допустить нашего разделения. Я должен быть рядом.

— Брат! Мицуру! — срывался на пронзительный крик Хаятэ. Я старался удержать его за ногу. На лодыжке оставался красный след от моей мертвой хватки.

— Хаятэ! Пустите его! — подняться мне снова помешали синоби. На рану на ноге надавили моим же посохом. Только в гневе и страхе я это не особо почувствовал. Тогда несколько синоби стали пинать по рукам, в живот. Удержать брата я не сумел. Его ноздри раздувались, глаза, красные от испуга и слёз, смотрели прямо на меня. Ручкой тянулся ко мне, я протянул в ответ, но тут же получил удар по локтю. Сердце разрывалось на части.