Згниле-Блота

Но когда он уехал на следующее утро - рано, едва рассвело, потому что ему нужно было быть в школе к полудню, я долго стоял у окна и смотрел ему вслед, и на душе у меня было тяжело. Я чувствовал, что теряю что-то важное, что-то, что держало меня на плаву. И не знал, смогу ли удержаться без этой опоры.

Что же до мирян, то с ними дела обстояли много хуже. Каждый мужик в деревне, от мала до велика, от подростка, у которого ещё и усы не пробились, до старика, который едва волочил ноги, впал в состояние, которое я на исповедях называл «сохлым сердцем», а про себя именовал любовной горячкой, той самой, о которой пишут во французских романах, но которая в нашей польской глуши приобретала особые, более грубые и страшные формы. Но это была не та любовь, о которой поют песни на вечорницах и которую воспевают поэты в своих стихах - не та любовь, что окрыляет, вдохновляет, заставляет совершать подвиги и писать стихи. Любовь, похожая на болезнь, на лихорадку, на безумие. Любовь, которая не окрыляет, а пригибает к земле, не даёт вздохнуть, не даёт поднять голову.

Мельник Гаврила держал мельницу в четверти версты от деревни, там, где река ещё не успевала слиться с болотом, и вода была чище, хотя всё равно пахла тиной. Был он мужик дюжий, с руками как обухи топора и голосом, от которого дрожала посуда на полках в ближайших хатах. Умом не блистал, читать не умел, писать тем более, считать мог только до ста, и то сбивался. На исповеди он бывал раз в год, перед Пасхой, каялся в чревоугодии и гневливости, но каялся так, как докладывают о выполненной работе, без тени сокрушения, без надежды на исправление просто потому, что так положено.

Гаврила, прежде никогда не мывший шею, на ней можно было пахать, как на запущенном поле, стал каждое утро обливаться холодной водой, несмотря на то что ноябрь стоял холодный, и даже купил у шинкаря кусок душистого мыла, чем немало удивил Ицхака, который прежде думал, что Гаврила мыло только в ругательствах употребляет.

Он, прежде круглый, как бочка, с животом, который выпирал из-за пояса, спал с лица так, что кожа на щеках повисла складками, и стал он похож на старого тощего цепного пса, которого держат на привязи и кормят раз в день.

Пан Загребский, и без того следивший за своей шляхетской внешностью тратил на себя больше времени, чем его жена на хозяйство, теперь и вовсе превратился в столичного франта. Заказал себе новый кунтуш с золотым позументом, такой, что даже пан староста не носил, завивал усы каждое утро специальными щипцами, которые велел привезти из Кракова, и прыскался розовой водой, от которой за версту разило так, что лошади чихали.

Забыв о шляхетском гоноре и о своём фольварке, который приходил в упадок без присмотра, зачастил в деревню под нелепыми предлогами. Он проезжал через Згниле-Блоту почти каждый день, и его конь, умное животное, уже сам останавливался напротив хаты кузнеца, не дожидаясь команды, и поворачивал голову к дому, будто тоже хотел увидеть ту, ради которой хозяин бросал всё.

Даже старый войт Казимир, который последние десять лет одевался кое-как, начал подстригать бороду и чистить сапоги перед каждым выходом из дому, так что они блестели, как зеркало. Его жена, пани Барбара, была так поражена этой переменой. Казимир правил деревней вот уже двадцать лет и за это время так сросся со своей должностью, что отличал себя от неё с трудом. Он умел находить общий язык с теми, от кого зависел, - находил с помощью жирных гусей, корчажек мёда и умения молчать о нужных вещах в нужное время. Жену свою, пани Барбару, он давно не замечал, и она отвечала ему тем же, находя утешение в нарядах, которые выписывала из Кракова, и в пересудах с соседками.

Человеком он был солидным, под шестьдесят, с брюхом, нажитым долгими годами сидения в управе и поглощения колбас. И вот теперь этот солидный человек, отец троих взрослых дочерей и дед пятерых внуков, начал вести себя так, что впору было звать ксендза не для исповеди, а с кропилом, чтобы отчитать дом от бесов. Он стал появляться у кузницы без всякой надобности, заводил с Мареком долгие, бессмысленные разговоры о налогах и податях, о ремонте дорог и о состоянии мостов, а сам косил глазом на дверь хаты, ожидая, не мелькнёт ли там светлая коса, не распахнётся ли дверь, не выйдет ли она. Когда же Агнешка проходила мимо, войт умолкал на полуслове, краснел, как мальчишка, которому впервые понравилась девочка, и начинал теребить воротник рубахи, и можно было подумать, что тот его душит.

- Нет, пани Барбара, - сказал я тогда его жене, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри у меня всё сжималось от тоски. - Не вселился бес. Это наваждение, и оно пройдёт. Молитесь. Молитесь усерднее.

Она ушла, но я видел по её лицу - по тому, как дёрнулась её губа, как опустились уголки рта, как потускнели глаза, - что она не поверила ни единому моему слову.

Но все эти ухищрения мытьё, притирания, новые кунтуши и начищенные сапоги не производили на Агнешку ровным счётом никакого впечатления. Она проходила мимо, словно они были не людьми, а частью пейзажа, и если отвечала на приветствия, то коротко и сухо. Это равнодушие действовало на мужиков сильнее любого кокетства, сильнее самой откровенной похоти, потому что они привыкли, что баба - это существо податливое и если на неё надавить, она прогнётся, если приласкать, то растает, а если пригрозить, то испугается. А эта не гнулась и не таяла, не пугалась и не уступала. Она была холодная и совершенно неприступная.

И чем неприступнее она была, чем меньше уступала их желаниям, тем сильнее распалялось их воображение. Они начали придумывать себе то, чего не было и быть не могло. Каждый её жест, каждый взгляд, каждое движение губ толковались превратно, вкривь и вкось. Если она поправляла платок, значит, подавала тайный знак, приглашала, кокетничала. Если оборачивалась на улице, значит, хотела, чтобы за ней шли, следили, ловили каждый её шаг. Если в её взгляде мелькало что-то похожее на улыбку, значит, она смеялась над ними, над их мужской несостоятельностью, над их никчёмностью, над тем, что они не могут добиться даже того, что любой другой мужик в любой другой деревне получил бы без труда.

Но если мужики сохли и безумели от любви, то бабы безумели от ненависти. И ненависть эта была особого рода: она не вспыхивала и не гасла, как солома, а тлела непрерывно, как торфяное болото, уходя вглубь и отравляя всё вокруг. Я видел это по их лицам в костёле - лицам, искажённым такой злобой, что они переставали быть человеческими.

Ядвига в девичестве слыла первой красавицей на всю округу. Ещё двадцать лет назад парни дрались за право проводить её до дома - дрались серьёзно, с кровью, с переломанными носами и выбитыми зубами, - а старики, глядя на неё, цокали языками и говорили: «Повезёт же кому-то. Такую красоту не каждый день увидишь». Повезло кожевнику, тихому, работящему мужику, который не дрался ни с кем, даже когда его провоцировали, а однажды подошёл и сказал: «Выходи за меня, Ядвига. Я тебя не обижу». Она вышла. Родила троих. Раздалась в бёдрах, обветрила лицо, стёрла руки о корыто и прялку, потеряла два зуба и половину волос. От прежней красоты остались только глаза, большие, выразительные, когда-то синие, а теперь потускневшие. Когда она увидела Агнешку, то почувствовала не просто зависть, она почувствовала, что у неё украли её саму, ту прежнюю Ядвигу, на которую оборачивались. И за это она возненавидела Агнешку так, как можно ненавидеть только собственное отражение в зеркале, когда оно показывает тебе то, что ты потеряла и никогда не вернёшь.

Они собирались по вечерам то у одной, то у другой, садились за прялки и начинали свои бесконечные, шипящие разговоры. Я знал об этих сборищах - мне рассказывали на исповедях, и каждая кающаяся прибавляла: «Но другие-то ещё хуже говорят, святой отец». Голоса их звучали в полутьме, освещённой только лучинами, и тени на стенах метались, как нетопыри.

- Видели вы, кумушки, как она нынче шла к костёлу? - спрашивала одна, понижая голос до шёпота, в котором слышалось и восхищение, и ненависть одновременно. - Платок на ней был белый, да не простой, а с каймой красною, вышитой. И где только взяла такой? У нас таких платков отродясь не носили! Небось из самого Кракова привезла, на последние деньги купила, чтобы перед мужиками рисоваться.

- А я вам скажу, - подхватывала другая, ещё тише, ещё злее, - что неспроста это. Не может простая баба так выглядеть. Моя бабка ещё рассказывала, что ведьмы всегда красавицы, потому что сам дьявол им красоту даёт в обмен на душу. И чем красивее ведьма, тем больше душ она продала. Эта, поди, душу дьяволу отдала, чтобы так выглядеть.

- Да уж, - кивала третья, поддакивая. - Вы только гляньте на неё: в церковь ходит, молится, крестится, а сама мужиков наших как ложкой ест, по одному, по два, всю деревню переест, никого не оставит. Мой-то, Янек, совсем извёлся. Ночью не спит, ворочается, вздыхает, а давеча назвал меня её именем, во сне. Я чуть не убила его, грешным делом.

По мере того, как сгущалась темнота, догорали лучины, и тени на стенах становились гуще и страшнее, разговоры эти становились всё злее, всё откровеннее, всё ближе к тому, о чём не говорят вслух, о чём думают только шёпотом и оглядываясь. Бабы вспоминали старые способы порчи те, что слышали от бабушек и прабабушек, те, что передавались из уст в уста, как страшные сказки на ночь, гадали, отчего у Агнешки нет детей, и приходили к выводу, что это верный знак: ведьмы бесплодны, потому что дьявол не позволяет им плодиться. Судили и рядили, как бы её извести, какую подсыпать в колодец отраву, какую заговорённую иглу подложить под порог, какую куклу из воска слепить и колоть иглами, и, хотя до дела пока не доходило, слова их, падая в ночной воздух, не рассеивались бесследно, а оседали где-то, скапливались, сгущались в нечто почти осязаемое.