Соловушка

Нина вдавила окурок в очень старую, покрытую зеленоватой патиной латунную пепельницу и потянулась закрыть окно. Она так и не сняла джинсов и свитера, и даже я, босой, в рубахе навыпуск, застёгнутой всего на пару пуговиц, смотрелся на этой кухне более дома, чем сама хозяйка.

— Нина?

— Что? — она обернулась ко мне.

— Дай мне шанс. Ты говорила о разумных доводах — не думай, что я пропустил их мимо ушей, я достаточно поварился в них перед тем, как разыскать тебя. Но послушай, пожалуйста, и мои тоже. Я в последнее время слышал столько разных историй об отношениях, но все они были чертовски грустными. О том, что жизнь такая короткая, о том, что если долго ждать, можно опоздать, о том, что с человеком, которого любишь, надо проводить каждую свободную минуту — потому что никогда не знаешь, какая минута станет последней. И лично я буду жалеть о том, что мы могли бы быть вместе, но не сделали этого по какой-нибудь идиотской причине, вроде общественного мнения или глупого страха. Я не предлагаю тебе быть вместе вечно. Сколько получится. Двадцать лет, или одну ночь. Ты можешь выгнать меня прямо сейчас — я не обижусь, но я хочу рискнуть. И предлагаю рискнуть и тебе.

Я сам не ожидал от себя такого пафосного выступления. На минуту я испугался, что оттолкну её этими высокопарными фразами, и даже успел отругать себя за это — проще надо быть, проще. Уж слишком часто за красивыми словами прячут ложь.

Она молчала, даже тогда, когда я поймал её бледную кисть в свою руку. Хорошо, что у неё тогда ничего не получилось. Какие шустрые у неё соседи, успели вовремя. Настоящее чудо.

Её пальцы были холодными, несмотря на то, что на кухне было тепло, даже жарковато, и несмотря на длинные рукава её свитера, из-за растянутых манжет которых её руки казались совсем тонкими. Я обхватил её ладони своими, чтобы согреть их, прикоснулся губами к тонким пальцам, ощущая руками бьющуюся под кожей её запястий кровь. Живую, горячую.

— Я не могу тебе сейчас почти ничего пообещать, Нина. Я никто, человек без дома, семьи и с неясными перспективами. Я не знаю, смогу ли сделать тебя счастливой. Но я обещаю только одно — я буду с тобой честен. В любой ситуации. Клянусь.

Если бы сейчас кто-то с заметённого снегом тротуара взглянул в её окно, он бы увидел, что наши силуэты приблизились друг к другу, а потом слились в объятии. А чуть позже свет в окне погас.

Кровать у Нины была настолько узкая, что и заниматься любовью, и спать в ней вдвоём можно было, лишь тесно обнявшись. В своей-то я мог её и потерять — всё-таки я обставлял квартиру с расчетом на визиты дам и желанием проводить с ними время в полнейшем комфорте. Поэтому я сейчас баюкал её голову на своём затекающем плече и никак не мог решиться выпростать из-под неё руку — а ну как упадёт? Нина умаялась за день, и уже спала, а я заснуть не мог — мысли всё ездили и ездили в башке по кругу, словно на карусельке, с таким же лёгким скрипом.

Я сейчас очень ясно понимал, чего хотел от жизни Влад. Он хотел того же, что я сегодня получил. Встретить с работы. Разделить ужин. Поговорить, о чём угодно. Вместе заснуть и вместе проснуться. И так снова и снова, каждый день. Вроде бы просто — но с Диной это не работало. Она боялась этого, как огня. Хоть, похоже, и любила Влада по-своему, отпихнув его, довольно грубо, от своей беды, не желая делать свои проблемы и его проблемами тоже. Он с самого начала сравнил эти отношения с зависимостью, и оказался чертовски прав — такими они и были.

А я пытался понять, почему я ещё не счастлив до полной усрачки. Женщина, которую я любил — а я её любил, в этом у меня больше не было никаких сомнений, прижималась к моему обнажённому телу своим, таким же обнажённым, утомлённым любовной игрой, и была согласна делать это снова и снова. Но мой мозг зацепился за одну её фразу, которая сейчас и не давала мне уснуть.

Она сказала, что её бывший муж должен заплатить за то, что сделал.

Неужели она хочет мести? Нет, желание в целом вполне понятное, учитывая, сколько он ей принёс неприятностей, но… Я слышал расхожую фразу, что месть — это блюдо, подающееся холодным, но сам всегда считал, что мстить может только человек, который этой местью уймёт, наконец, какой-то свой внутренний раздрай. А, следовательно — сохраняющий к предмету мести какие-то эмоции. Сам я, ежели и решался когда-то в припадке отчаяния на месть, то только в качестве оружия судного дня: ещё с момента охоты в колледже на подружку моего соседа по комнате я отлично понимал, что и по нему, и по мне это ударит одинаково болезненно. Но уж слишком сильно я его тогда ненавидел. Настолько, что готов был сгореть вместе с ним в огне своей мести, да ещё и девчонку спалить, за компанию.

А Нина? Что чувствует она? Что такое прячется там, в глубине, под её нежной кожей, разливается в её крови, разносится по всему телу мерно бьющимся сердцем и заставляет её губы произнести “Он должен ответить”?

Было в этой фразе что-то предельно нелогичное — Нина говорила о своём разводе так, словно это всё сгорело, угли рассыпались в пепел и пепел за три года разнесло до Тихого океана. И при этом собиралась мстить? Значит, какие-то чувства к мужу у неё ещё остались? Может быть, это его она всё ещё любит, а я так, заместительная терапия?

Я не ждал, что она полюбит меня с той же силой вот так сразу, с первого взгляда. Я готов был поливать и подкармливать её чувство, как хилое растение, радуясь каждому новому побегу. Но за свою честность я хотел получить такую же честность в ответ.

Всё остальное я мог ей простить.

Глава 9

За окном висела настолько серая хмарь, что непонятно было, рассвело или ещё нет. Оконное стекло косо перечёркивали цепочки дождевых капель, и лично у меня не оставалось никаких сомнений о том, что же творится за ним.

Ноябрь, Питер, помним-помним. Ничего хорошего.

Всё, что вчера выпало, стремительно таяло в резкой оттепели, и на отлив за окном пару раз уже звонко плюхнулись комки раскисшего снега с крыши.

В кровати я лежал один. Собственно, я и проснулся оттого, что ощутил отсутствие Нины на узком ложе, которое мы делили этой ночью. Она стояла босиком посреди комнаты с джинсами в руках. Моё сердце ёкнуло — один раз я уже видел что-то подобное.

— Доброе утро.

— Доброе. Я сбегаю в магазин, ненадолго. У нас на завтрак ничего нет. Надо было вечером зайти, но вечером у меня из головы вылетело.

У нас.

У нас на завтрак ничего нет. Я непроизвольно расплылся в улыбке.

— Скажи мне, что нужно купить, я сам схожу. Судя по всему, погода на улице такая, что хороший хозяин собаку туда не выгонит. А меня можно, я устойчивый. Я, если что, и приготовить могу, я ещё и самостоятельный. И в постель подать. Хочешь?

— Давай остановимся на магазине.

Я спустил ноги с кровати. Нина подошла и села рядом, но я тут же обнял её и вдавил спиной в матрас. По дороге успев поцеловать. Она забросила на меня руки и приняла все мои дурацкие щенячьи ласки, но когда я, забывшись, осмелел и запустил ладони ей под футболку, она меня остановила.

— Очень хочется есть, дорогой. Что насчёт героического похода за едой?

Я потянулся и выловил телефон.

— Диктуй список. И тебе не кажется, что пора уже дать мне свой номер? Я теперь вроде как твой бойфренд.

Прогулка вдоль полок супермаркета навела меня на мысль о деньгах. Я ведь вчера не просто так сказал, про неясные перспективы. С деньгами теперь тоже было неясно. Источник дохода у меня имелся, только вот с учётом изменившегося статуса сорить деньгами, как раньше, я уже не мог. А жаль. Потому что я, ушибленный гормонами на всю голову, хотел ими сорить. Как минимум — купить в спальню Нины новую кровать, а старую собственноручно порубить топором. Как она вообще там спит?

Самые туманные перспективы ждали московскую книжную лавочку. По-хорошему, её надо было закрывать — аренда дорогая, постоянно мотаться в Москву теперь не с руки, а поток покупателей по рекомендации моих родителей уже, как пить дать, иссяк. Но я внезапно осознал себя жадиной — мне не хотелось терять ни лавочку, ни Майю Семёновну. Что ж, придётся тянуть до последнего и тратиться на поездки.

Но старый свой принцип “однова живём” я всё же решил пересмотреть, проигнорировав то, что мистер Хайд на это только обиженно хмыкнул. Сбережений у меня было очень немного, не в малой мере благодаря ему.

А ещё я теперь был не один.

Я вспомнил брошенную мной в запале отцу фразу о намерении жениться. Вообще-то, сейчас она не выглядела совсем уж дикой затеей. Для меня. Доктор Джекилл с удивительным постоянством нашёптывал, что я должен сделать это, как честный человек, после всего, что между мной и Ниной было. Но предлагать это женщине, за свою жизнь наевшейся семейного “счастья” и вляпавшейся в тяжёлый развод, я бы пока не рискнул. Жить я ещё хотел, и жить я хотел с ней.

Кассирша окинула меня ехидным взглядом, когда я, спохватившись, схватил со стойки у кассы большую упаковку презервативов и протянул ей — всё, что дежурило в моих карманах на случай незапланированного свидания, я истратил.

Взгляд я почти выдержал. Было бы без “почти”, но моё лицо охватило жаром, стоило мне вспомнить, куда ушёл мой запас.

На обратном пути меня всё же сорвало, и я вынырнул из глубокой снежной каши в маленькую, манящую жёлтым светом из уже украшенных гирляндами окон пекарню и накупил к завтраку свежего хлеба и булочек, а у мрачной девицы в толстом свитере из цветочного киоска — алую розу, конечно, не идущую ни в какое сравнение с украденной мной в чьём-то саду в маленьком итальянском городишке. Цветок я спрятал от холода за пазуху горэлетротрансовской спецовки, и мрачная девица от этой сцены, наконец, улыбнулась.

Пока она рассчитывала меня, я вспомнил об Андрее и быстро настрочил ему сообщение, что я ещё жив и безразмерно счастлив, но у меня наклюнулось дело к его адвокату, требующее личной встречи. И попросив эту самую встречу устроить, я, наконец, с чистой совестью вернулся к Нине.

Она, увидев меня с покупками, охнула, а потом долго смеялась, говоря, что чувствует себя соблазнившей подростка, неспособного себя контролировать. Она была чертовски права, но и её вина в этом имелась: справедливо рассудив, что завтрак — это всего лишь перерыв, и одеваться, чтобы потом снова раздеваться, нет никакого смысла, она жарила омлет и заваривала кофе только в трусиках и небрежно накинутой на плечи моей же мятой рубашке, дразня моё богатое воображение, а футболка, которую она успела надеть утром, куда-то делась.

“В дешёвых детективах пишут, что это чертовски сексуально, почему бы не попробовать?” — сказала она своим потусторонним сопрано с обертоном, только подбросив дровишек в тот пожар, который уже пылал внутри меня. Весь завтрак я только и делал, что смотрел на её розовое тело, светившееся сквозь тонкую ткань, приподнятую на груди острыми сосками, а как только допил кофе, сразу потянулся к ней руками, да так, что пуговица, на которую рубашка была застёгнута, тут же заскакала по паркету, а свежекупленную коробку я чуть не забыл на столе.

Но до постели мы дошли. Я всё-таки не Влад, чтобы предаваться пороку в любых, не предназначенных для этого условиях. Не настоящий рок-н-ролльщик, короче. Я был и останусь гедонистом.

Нина немного переборщила с доведением меня до точки кипения. Я честно пытался думать о плохих и неприятных вещах: о деньгах, о делах в моих лавочках, о новом вредном выпускающем редакторе в издательстве, доводящем меня правками в рецензиях до белого каления, о голодающих детях Африки, даже о родителях — но вид её лоснящегося от испарины тела, скользящего по моему на фоне потолка с лепниной, моментально вышиб из головы всё остальное, и я позорно пришёл к финишу первым. Она торопливо зашептала мне в ухо, что всё в порядке, что ей хорошо, но я не был приучен бросать дело на половине. У нас тут кончают все, припечатал мистер Хайд. Поэтому я мягко, но настойчиво переложил её поудобнее. И прикоснулся к ней языком.

Ещё когда я соскользнул вниз и она поняла, что я намерился делать, она сразу смутилась, вспыхнула и залепетала, что этого не нужно, и вот тут я понял, что, кажется, стану у неё в этом смысле первым. Ох, мадам, тогда пристегните ремни, подумал я.

С учётом среднего возраста моих прежних подружек, было само собой разумеющимся, что для нескольких из них я стал первым мужчиной. Но для меня это никогда не было поводом для гордости. Ну нет никакой доблести в том, чтобы первым засунуть член в испуганную неизвестностью девчонку, плохо знакомую со своим телом, которая почти наверняка не получит от этого никакого кайфа, просто потому, что пока ещё не умеет. А вот первым подарить женщине гарантированное, безопасное для неё удовольствие — дорогого стоило. Этим можно было гордиться. Поэтому я старался, и лучше смогла бы только другая женщина.

Чувствуя, как в предвкушении дрожат её бедра, я даже пожалел, что всё закончится быстро — я не успею наиграться. Вот теперь я безо всяких слов слышал, насколько ей хорошо. И радовался, что в сталинках толстые стены. А то слишком уж бдительные у неё соседи.

Отдыхая на моей груди, она сказала, что с удовольствием привязала бы меня к этой кровати и врезала в дверь замок понадёжнее. Потому что, кажется, у неё теперь есть, что красть.

Я собирал вещи в сумку, а Андрей-младший сидел в кресле напротив меня, подобрав под себя ноги.

— Ты уезжаешь, Кирилл?

Парнишка сразу стал звать меня на “ты”, а я его не поправлял — он и в самом деле оказался не очень разговорчивым, и рушить замечаниями хрупкое доверие, выражавшееся в том, что он в принципе со мной общался, мне не хотелось. Ему нормально жилось вдвоём с отцом, и моё появление в их доме и так внесло раздрай в его размеренную жизнь. Пока Андрей-старший носился по клиентам, мы оба были вынуждены как-то сосуществовать на одной площади и коммуницировать.

Я сходу решил подлизаться к ребёнку по максимуму — предложил ему помощь с уроками, уточнив, правда, что хорош я исключительно в гуманитарных дисциплинах. Ему помощь какого-то левого дядьки, пусть и с кандидатской степенью, не шибко была и нужна, но отчего-то понравилось слушать моё чтение вслух и замечания, которые я по редакторской привычке делал по ходу чтения. Признав во мне эксперта, он со временем начал сам включаться в дискуссию и задавать вопросы. Наши диалоги стали содержать хотя бы более десяти фраз, и я поставил себе за это плюсик.

Никогда в жизни мне не приходилось общаться с детьми дольше пятнадцати минут, и как вести себя с маленьким Андреем, я поначалу не знал. Поэтому решил взять пример с его отца и общаться с ним, как со взрослым. Мальчишка это оценил.

— Уезжаю, да. Но не прямо сейчас, Андрей. Дождёмся папу, хорошо?

— Ты знаешь, куда он ушёл? Он только сказал, что по делам.

— Папа с адвокатом встречается. Непонятно, на сколько встреча затянется. Думаю, мы с тобой вполне можем поужинать без него. Разогреть тебе?

— А куда ты уезжаешь? В Москву?

— Нет, не в Москву. Андрей, я переезжаю к своей… девушке. Это от вас совсем недалеко. Да ты даже знаешь, где это. Представляешь, она живёт в одном дворе с твоими бабушкой и дедушкой. Бывают же совпадения!

— Вы будете жить вместе, потому что любите друг друга?

Я задумался. Врать ему я не хотел.

— Я её люблю. А у неё лучше у самой спросить. Так ты будешь ужинать?

— Я не голодный. Пойдём лучше почитаем. Нам на завтра Чехова задали.

— Рассказы?

— Ага. Сказали, что они… юмористические, но я прочитал один и мне не смешно. И слова некоторые странные. Может, хоть ты объяснишь, где там смеяться.

Он спрыгнул с кресла и поплёлся в свою комнату, откуда вернулся через пять минут с потрёпанной книжкой, заложенной яркой открыткой с персонажами незнакомого мне аниме. Пока он искал нужный рассказ, я смотрел на томик и думал, что, ежели так рассудить, то вся моя жизнь сейчас, как эти рассказы. Посмеяться бы надо мной, дурачком, а ведь невесело, если разобраться. Чехов всё-таки был очень неглупый человек, поэтому у него и юмор такой. Просто современный парнишка без погружения в контекст не может это выкупить. Значит, будем погружать.

— Какой рассказ ты прочитал?

— “Злоумышленник”.

— Ты понял, кто такой главный герой?

— Которого судят? Я понял, что… ну, вроде фермер.

— Крестьянин. Так вот, Андрюха, в те времена большая часть крестьян не умела читать и писать…

Я даже не услышал, как в двери повернулся ключ — мы читали уже третий рассказ и Андрей жарко спорил со мной, слушая мои пояснения о почтовых станциях и не понимая, зачем герой ищет на почте лошадь. На его коленях лежала тетрадка, в которую он заносил какие-то свои заметки, записывал значения устаревших слов, и там уже набралось текста поди больше, чем в том рассказе.

— Парни, я дома! — раздался из коридора драматический баритон Андрея-старшего, и мальчишка сиганул к нему, начисто забыв про Чехова. Я поплёлся за ним следом, волоча за собой собой сумку с вещами.

В коридоре Андрей-младший уже висел на отце, рядом стояла Нина, даже не пытаясь снять свой пуховик.

— Вы ели? — спросил меня Андрей-старший, и тут я понял, что в пылу литературной дискуссии мы совершенно забыли поужинать.

— Эээ… — только и промычал я.

— Ну ладно он, но ты, Андрей, взрослый же парень! Поужинаем все вместе, а?

— Нет, Андрюха, мы уже пойдём, наверное, — я косился на Нину, которая явно была против объедать мало знакомого ей человека. — Дома поужинаем. А это вот и есть моя девушка, Нина.

Мальчишка повернулся к ней. Если честно, я готов был от него услышать удивлённое “Да какая ж это девушка?”, но вовремя понял, что для десятилетнего пацана мы с ней оба одинаково глубокие старики. Но Андрей всё же смог меня удивить. В кои-то веки он решил не молчать.

— А вы любите Кирилла? Он сказал, что можно у вас спросить.

Меня начало заливать краской. Чёрт, я же выразился фигурально! Но ребёнок понял меня в лоб и поймал на слове. Что ж, выходит, я сам себе злобный Буратино.

Андрей-старший еле сдерживал смех, Нина тоже внимательно уставилась на меня, подняв бровь.

— Люблю. Хоть он иногда ведёт себя, как дурак.

— Что вы, Кирилл же умный! — искренне возмутился парень, в запале выдавая двухнедельный словарный запас. — Папа вообще говорит, что он настоящий учёный. Он много слов мне сегодня объяснил в книжке. Дурак бы их не знал. Вообще-то, я и погуглить мог, но мне нравится, как он объясняет.

Я присел и наши с Андреем-младшим глаза оказались на одном уровне.

— Спасибо за поддержку, ты настоящий друг. Я не прощаюсь с тобой, учти. Обязательно буду к вам заходить.

— Заходи. Нам на следующую неделю Паустовского задали.

Я коротко обнял мальчишку и принялся надевать пальто.

В подъезде, только за нами с Ниной закрылась дверь, я спросил:

— Любишь, да?

Она заулыбалась, сощурив голубые глаза, как застигнутая за кражей варенья девчонка.

— Любишь?

Мы вышли из подъезда на улицу.

— Любишь?

Она поцеловала меня.

За окном снова мело. И на этот раз, похоже, это уже настоящая зима, подумал я, раскладывая свой крохотный гардероб на освобождённую для меня Ниной полочку в шкафу. Для зимовки в Питере этого явно недостаточно. Даже вместив все, что у меня было, полка продолжала скалиться на меня разверстой пастью, требуя бросить туда что-то еще, просто для сохранения гармонии вселенной. Значит, придется потратиться на одежду. Мой ноутбук продолжал валяться на кровати — я так и не придумал пока, куда его пристроить. Очень хотелось отдать чёрной дыре полки и его, чтобы хоть немного уменьшить ощущение себя в этом доме пригретым из жалости сиротой, но он постоянно требовался мне для работы и не только.

— Как у вас прошло? — спросил я у Нины, успевшей снять свитер и вынуть из шкафа уютное трикотажное платье.

— Ты знаешь, на первый взгляд — неплохо. Олеся, адвокат по делу, вполне толковая, но есть пара моментов. Точнее, момент один, но он играет как за нас, так и против.

— Что именно?

— Она в Питере недавно. И вообще практикует не очень давно — два года как из университета. Но врагов в своем Новосибирске уже себе нажить успела, вот и переехала.

— И ты говоришь, что это хорошо?

— Именно так. Не выгорела ещё. Она мне моего папу чем-то напоминает — не выиграть дело хочет, а правды. Справедливости. В тусовку местную пока не влилась — тоже хорошо, на неё просто так не надавишь, у Кости против Олеси методов нет. Слишком он плохо понимает, чего от неё можно ожидать. Потому, видимо, и пошёл к Мише на поклон. По-другому никак не выходило. Но я бы всё равно ждала от него какой-нибудь подставы, слишком он опытный, в отличие от неё.

— Это и есть минус?

— Как и вера в справедливость. Ставки-то высокие, настолько, что Костя любой ценой будет стремиться выиграть дело. Причем именно выиграть, а не затянуть. Я тут по старым знакомым поспрашивала, из тех, что полояльнее и родителей моих знали, и выяснила интересное — он политической карьеры хочет. Избрался пока в муниципальном образовании, теперь собирается в городскую думу. Выборы весной, поэтому ему в ближайшие пару месяцев надо эту историю закончить и похоронить. И знаешь, что ещё? Никакой огласки, тихо обстряпывает. В прессе ни гу-гу. Я, как ты понимаешь, поискала.

Нина нырнула головой в платье, дав мне лишь крохотную секунду, чтобы скользнуть взглядом по ее коже, недостаточную, чтобы свести меня с ума, но мою фантазию это начало толкать в неуместную посреди серьёзного разговора сторону. Я взял себя в руки и вцепился в диалог, как терьер.

— И о чем вы договорились с этой… Олесей?

— Ну, я историю саму только со стороны Андрея слышала. Ты не обижайся, но у твоего друга ситуация эмоционально окрашена. А нам надо выяснить, как оно на самом деле было. Поэтому я прикинула, а что бы я стала делать, если бы до сих пор следователем была. Съездила на место, осмотрелась там. Где какие камеры, где какие заведения. Дело-то в центре города было, вокруг три кабака и несколько магазинов, а сбитый фактически насмерть человек — это событие, многие могли запомнить, но их никто не опросил. Где Костя с друзьями гулял, я тоже знаю — он человек привычки, предпочитает два ресторана, в остальные его не затащишь. И повод знаю: его друг отмечал юбилей, по такому поводу именинник должен был банкет закатить. Это тоже событие, его тоже могли запомнить. Друзья, разумеется, говорят, что он ни капли в рот не взял. Это надо проверять, искать новых свидетелей. Может, у какого-то заведения поблизости записи с камер сохранились. И вот, если найдём таких, которые видели его пьяным — будем серьёзно копать. Но сначала надо Мишу из уравнения исключить, вот этим Олеся и займётся пока что — информацию я ей предоставила, где, что и как. Иначе, всё, что нового найдём, тоже из дела неожиданно может пропасть. Жаль, что у неё выходов на местных журналистов нет — не обзавелась ещё знакомствами. В отличие от Кости. Можно было бы и свидетелей поискать, и огласку обеспечить… Кирилл, тебе, наверное, скучно это слушать, а?

— С тобой я о чём угодно могу говорить, даже если ты мне начнешь квантовую физику задвигать на китайском языке. Обожаю слушать твой голос.

— Ужинать хочешь?

— Безумно. И ужинать, и всё остальное, — мой телефон зазвонил и я потянулся за ним. — Поэтому я заказал нам ужин с доставкой. Пойду встречу курьера, а ты пока доставай тарелки, я страшно голодный, ты не представляешь, насколько.

Этой ночью мне снова не спалось. Я был чересчур взбудоражен фактом того, что теперь живу с женщиной, которую люблю, могу о ней заботиться, каждый день, без выходных. И могу начать вот прямо завтра, когда провожу её на смену. С ума сойти. Такое счастье — и всё мне.

Однако меня всё ещё немного царапала та готовность, с которой она кинулась помогать Андрею — ну неспроста всё это ж-ж-ж. Неспроста.

И чувствовался в её методах подход старой школы — ну какие, ё-моё, журналисты, а? В век соцсетей. Она б ещё предложила в газету объявление дать. Или по телевизору. Пора, пора осваивать современные технологии. И журналист для этого совершенно не нужен, справится обычный активный человек. Хоть бы даже я.

Поворочавшись, я повернулся на бок и уткнулся носом в торчащее из-под одеяла голое плечо.

А что, я ведь тоже своего рода журналист. Я пишу тексты, то, что я написал, публикуют в журналах. Значит, журналист, так?

С третьей попытки огонь под кастрюлей с картошкой наконец зажёгся. Дитя технологий, никогда не имевший дела с газовой плитой, я этим вечером был как никогда близок к тому, чтобы спалить квартиру. Господи, да в этом доме, чтобы свести счёты с жизнью, даже стараться специально не надо, думал я — и тут же, спохватившись, начинал стыдиться собственных чернушных мыслей. А ведь меньше месяца в Питере прожил.

Теперь в моём распоряжении имелось не менее получаса свободного времени, пока картошка не сварится. Да, ужин выходил бедноватым, но… Я больше десяти лет жил один и вполне мог вкусно и разнообразно себя прокормить, да только на моей кухне для этого водилось большое количество специальных приблуд, а в кухне Нины царил такой же минимализм, что и в остальных помещениях. Я нашёл два тупых ножа, которыми можно было разве что выцарапывать матерные слова на мягкой древесине парковых скамеек, но никак не порезать хоть что-то.