Соловушка

Девица замялась.

— Не получится, синьор. Синьора выехала два часа назад.

— Но… но мне казалось, что она пробудет тут ещё неделю.

— Нет-нет, — пальцы девчонки забарабанили по невидимой мне из-за стойки клавиатуре, — номер бронировали… да, только на шесть ночей. Вы что-то перепутали, синьор.

Мои пальцы сжали корешок. Всего на два часа опоздал, надо же. Если бы… если бы я только знал. Да я бы всю ночь просидел тут на пороге.

Товарищи пассажиры, ваш состав заехал в тупик. Просьба освободить вагоны.

— Что-то ещё, синьор?

— Нет, нет. Спасибо.

Я раскрыл книгу на заложенном месте. Цветок, так отважно и безнадёжно сражавшийся со мной, напившийся моей крови из разодранных пальцев, не должен был погибнуть зря. Я подцепил стебель, оставивший на страницах несколько проколов от шипов, и протянул розу девушке за стойкой.

— Возьмите, синьорина, вы прекрасны так же, как она.

В своём номере я просидел два часа, молча пялясь в стену. А потом просто встал и отправился собирать вещи. Мне тут надоело.

Меня достала жара, меня достала ежедневная бутылка вина за обедом и вторая — за ужином, меня бесило солнце, местные люди, их дебильные улыбки в адрес каждого столба, эспрессо после полудня. Меня раздражал Пьетро, ни разу не спросивший, а не хватит ли мне уже, и выпивохи в его баре. Меня бесил тихий опустевший двор за окном моего номера. Меня вообще бесила тишина.

И больше всего меня бесил я сам.

Я посмотрел билеты в наличии — мне повезло, я мог улететь сегодня в ночь, и даже без лишней пересадки. Вот и отлично, думал я, прижимая коленом крышку чемодана, чтобы он хоть как-то закрылся.

Как там у Чехова? В Москву, в Москву! Там у меня не будет времени ни бухать, ни страдать, ни думать вообще — в издательстве для меня всегда находилась работа. Две недели отпуска — непозволительная роскошь, такой идиот, как я, даже отдохнуть нормально не может. Стало быть, не устал.

Я бы хотел, может быть, как-то выпустить это из себя. Заорать. Заплакать. Что-нибудь сломать. Но я не мог, совсем не мог, я был как зуб под наркозом — в тупом ступоре и с абсолютно сухими глазами, из которых ещё не до конца исчезла похмельная краснота.

Мне даже есть не хотелось.

Такси, аэропорт, самолёт — ничего из этого я не запомнил, потому что вёл себя, как зомби, отвечая “Ы-ы-ы” на все вопросы, не касающиеся паспортного контроля, подразумевая в этом звуке посыл собеседника во всех направлениях, ведущих от меня на хер. И только выйдя в Шереметьево, я понял, что мой организм отчаянно требовал еды. В противном случае он угрожал мне голодным обмороком и уже выдал предупредительный в воздух в виде головокружения. Его не пугали даже цены. А вот я испугался и отправился искать фастфуд.

Что за дурацкая ирония, думал я, окуная в соус картофельный ломтик. Вместо того, чтобы наслаждаться итальянской кухней, я доедаю вторую порцию пересоленной картошки во фритюре, да с таким аппетитом, словно в жизни ничего вкуснее не ел. Наверное, я всё-таки быдло и в мою семью меня подбросили. Я прямо представил себе, как скривилось бы лицо маменьки при виде сына, питающегося из картонной коробочки за липким пластиковым столом.

— Кирилл!

Я вздрогнул и выронил кусок из рук прямо на стол.

Стоп, стоп, прекратить панику. Голос, окликнувший меня был, во-первых, мужским, а во-вторых, заметно ниже папенькиного. Под стол можно не прятаться, хотя я уже почти был готов.

Я обернулся и только тут выдохнул окончательно. Рядом со мной стоял мой школьный приятель Андрей, а с ним парнишка лет десяти.

— Привет, Андрюха. Сто лет тебя не видел.

С того момента, как он женился и пропал с моего горизонта, он изменился. Но в чём именно, я пока уловить не мог. Он не облысел, не располнел, но он словно… состарился. И дело было не в седине, хотя она начинала пробиваться на коротко стриженых висках. У него глаза были старые. Надо бы запомнить, как аргумент для папеньки, когда он очередной раз заведёт песню о продолжении нашего рода, что с людьми делает семейная жизнь.

Парнишке Андрей шепнул несколько слов на ухо, и тот отправился к терминалу заказывать еду, а сам примостился на колченогий стул напротив меня.

— Летишь куда?

— Нет, я уже вернулся. Сейчас поем и домой. А ты?

— Жду пересадку и тоже домой.

— Да, вы же переехали… В Питер, вроде бы?

Немного подумав, я сунул за щеку очередной кусок картошки. Разговаривать с набитым ртом — моветон, но уж кого-кого, а Андрея я мог не стесняться.

— Угу, — сосредоточенно кивал мой бывший приятель, — перебрались поближе к Ксюшиным родственникам.

Точно, его жену звали Ксения. Я даже немного её помнил, такая невысокая, кругленькая и огненно-рыжая. Дожёвывая картофелину, я оглянулся по сторонам.

— А где…

— Нигде, Кирилл, — Андрей опустил глаза. — Ксюши… её больше нет. Вдовец я. Уже больше полугода как.

Картошка встала в горле колом. После двух безуспешных попыток протолкнуть её в пищевод без смазки, я сдался и отхлебнул ледяной газировки из стоящего передо мной бумажного стакана. Пища камнем ухнула в желудок.

— Чёрт, прости. Я не знал.

— Да нет, всё в порядке. Я особо ни с кем не делился. А сейчас уже… привык.

— А… а что случилось?

— Да глупость какая-то. Попала под машину. Так что мы с сыном вдвоём теперь.

Я покосился на пацана, задравшего голову к монитору под потолком и смирно ждущего, когда там высветится номер его заказа.

— Как его зовут?

— Тоже Андрей. Ксюша настояла, говорила, что это её любимое имя, — Андрей, наконец, поднял на меня взгляд. — Да забей, правда. Тебе скорбная морда не идёт. Ты всё так же, холостой?

— С моими предками я до пенсии не женюсь.

— Да, они у тебя с прибабахом. Честь семьи, всё такое…

Андрей-младший вернулся с заказанной едой и молча поставил поднос перед отцом. Андрей-старший взял стакан с кофе, а всё остальное, видимо, предназначалось младшему. Я внезапно рассмеялся.

— Представляешь, ровно в тот момент, как ты подошёл, я думал, как хорошо, что мои предки меня тут не запалят. Хоть поем спокойно. А тут ты! Я думал, меня инфаркт хватит.

— О-о, я их хорошо помню, они бы свернули лица куриными жопками и сказали, что ты опустился, причём на самое дно. Даже ниже дна, — Андрей заулыбался и мгновенно помолодел лет на десять.

— Днее некуда, — я продолжал ржать.

— Слушай, кажется, наш рейс объявляют, погоди… — Он порылся в сумке и вытащил визитную карточку. — Не пропадай, хорошо? Звони, если в Питере будешь.

Я похлопал себя по карманам. Доктор Джекилл или мистер Хайд? Андрей-младший быстро дожёвывал свой гамбургер, облизывая вымазанные кетчупом пальцы. Андрей-старший посмотрел на него и, не сказав ни слова, протянул сыну салфетку. Может, он и не идеальный отец. Но его сын явно счастливее меня. Похоже, доверять ему всё ещё можно.

Значит, мистер Хайд.

Я выловил картонный прямоугольник, и положил перед ним. Господи, мы выглядели как два надутых идиота на презентации, чинно обмениваясь визитными карточками, будто не сидели когда-то за соседними партами. Да если бы только это. Ведь это же с ним мы периодически решали синхронно проигнорировать скучный урок, с ним курили одну на двоих сигарету, прячась за гаражами, и именно у него дома я пытался протрезветь после ураганной вечеринки в десятом классе, чтобы мои родители хоть и поняли, что мы выпили, но никогда не узнали, сколько именно.

— Я, Андрюха, всё ещё предельно бесполезный друг, учти.

— Что-то ты с возрастом стал, как твой батя, рассуждать. Польза друзей не заключается в их рабочем месте. Только в них самих. Ты доел? — он обернулся к сыну.

Тот кивнул. Андрей встал и протянул мне руку.

— Рад был тебя увидеть, Кирилл. Соскучился по вам всем страшно.

— Я думал, ты на нас в обиде.

— Нет, я не в обиде. Просто навязываться не люблю. Передавай парням привет, если увидитесь. Так, Андрюха, напоминаю, что самолёт может улететь без нас, — и его сын, так и не сказав ни слова, сполз со стула и начал натягивать на плечи свой яркий рюкзачок. — Пока, Кирилл. Звони.

Я проводил их взглядом и только тут вспомнил про его визитную карточку. Андрей Никитин, агент по недвижимости. Вот так просто. А поступал на физтех.

Посмотри на себя, придурок, подумал я, резко вспыхнув от злости. После него останется сын, которого он вырастит счастливым человеком. А после тебя только некролог. И это если повезёт.

Я отодвинул от себя остатки остывшей картошки и пошёл к выходу, ждать такси.

Пару дней я просто отсыпался и пытался выйти из режима зомби, существуя по маршруту кровать-туалет-холодильник, пока в доме не закончились и без того скудные запасы еды. На звонки не отвечал, да особо никто и не звонил — для всех я был ещё в Италии. Обшарив все полки и поняв, что совсем ничего не осталось, я привёл себя в порядок и вышел на улицу. Еду я, конечно, мог и заказать, но за два дня всё-таки убедил себя, что бессмысленно страдать по тому, что нельзя исправить, и пора уже закатывать себя обратно в колею, для начала хотя бы выйдя за порог.

Ещё через два дня я первый раз открыл дверь на звонок — на пороге стояла Вика. Румяная, загорелая. Прекрасная, словно богиня, одетая с иголочки и в очередной раз сменившая парфюм. Что-то восточное, не слишком ходовое.

Я отступил, давая ей пройти внутрь.

— Извини меня, Кирилл. Не знаю, что на меня нашло. Реально клапан сорвало.

Я молчал. В принципе, это был хороший шанс вернуться на привычную дорожку, которая меня полностью устраивала. Надо было только принять этот шанс.

— Я ждала тебя в аэропорту Бергамо. Но ты не явился на рейс, поэтому… вот. Давай забудем эту фигню. Вернём всё, как было.

Почему я молчу? Почему я сейчас думаю только о том, что проиграл спор? Почему я про него вообще вспомнил, про этот случайный спор по пьянке со странной незнакомкой? Вика тем временем подошла и обняла меня, прижавшись всем телом, и я чувствовал её теплые изгибы под тонким летним платьем.

Возможно, ей от меня были нужны не только улётные каникулы на озере Комо и воскресные бранчи в модных московских кафе. Её упорства они никак не стоили. Да и весь я не стоил. Но почему бы не попробовать? По-нормальному, хоть раз в жизни?

— Я соскучилась.

Я чуть наклонился и поцеловал её. Может быть, это могло стряхнуть с меня дурацкое наваждение, заполнить брешь, что проделала в мне та, другая, с синими глазами, отливающими бирюзой, пахнущая морем и цитрусами? Может быть, здесь у меня могло ещё всё получиться?

Вика ответила мне, горячо, так горячо, так отчаянно, что я решился.

И почти сразу пожалел.

Лаская её тугую грудь, я помнил ту, слепленную под мою ладонь, которую я даже ни разу не видел обнажённой. Слушая её шепот, я слышал хрипловатый обертон. Скользя руками по её ягодицам, я помнил, как скользил ладонью по прохладной от вечернего бриза коже другого бедра, ощущая под ней рельеф крепких мышц и мечтая стянуть с этих бёдер бельё так же, как сдирал сейчас с Вики невесомые кружевные лоскуты. Зарываясь лицом в её волосы, я помнил те, другого цвета.

А вместе с “О, да” я рефреном слышал “Пожалуйста, хватит”.

И словно, чтобы добить меня окончательно, через открытое окно с соседней улицы донеслось слабое эхо дребезжащего трамвая.

Лёжа с Викой головами на одной подушке, я заливался глубочайшим стыдом и тут же совершенно ясно осознал, что нашим отношениям осталось всего несколько часов. Два месяца они не протянут. Если она снова навешает мне оплеух — так тому и быть.

Я заслужил.

Глава 4

— Так ты расстался с той девушкой? Как её там, Вера? Валерия?

— Виктория. Да, пап, мы больше не вместе.

Я ковырял вилкой карпа в сметане, и думал, как бы побыстрее покинуть протокольный семейный обед. Разговор с родителями пока что больше смахивал на допрос, а вечером мне ещё надо было успеть на одну встречу — знакомый продавец свистнул мне, что в прикормленную комиссионку привезли партию редких пластинок, и я хотел успеть первым отобрать несколько для своей лавчонки, пока их не распаковали и не выставили в зале. Азарт охотника был так силён, что я собирался попрощаться с папенькой и маменькой ещё до десерта. И даже фирменный карп родительской домработницы Софочки, которого я просто обожал, сегодня не доставлял мне такого же удовольствия, как всегда.

— Это очень кстати, Кирилл. Послезавтра в “Гараже” открывается выставка, сходи туда с мамой, ладно? Раз уж ты свободен.

Для отца я почти всегда считался свободен. Других дел, окромя работы, у меня, по его мнению, быть не могло. Я сунул в рот кусок рыбы и подумал, что доставку, заказанную на послезавтрашний вечер, придётся переносить, да ещё и как-то попасть завтра в парикмахерскую — лохматыми на таких тусовках позволялось появляться только самим художникам. Может быть, удастся сфилонить хотя бы тут?

— Если я правильно помню, вы собирались туда вдвоём, без меня.

— Я не смогу, сын. Заседание совета директоров, только вчера сообщили.

Знаю я твои заседания, внезапно и зло подумал я. В их именах ты не путаешься. Я бы, может, и рад был не знать таких подробностей, но меня угораздило с одной из них встречаться, и в постели она нарассказывала мне всякого и без купюр о том, как в этой продюсерской компании строятся карьеры юных скрипачек и флейтисток. Если бы девица знала, что мы родственники, то промолчала бы, конечно, но мне удалось это скрыть — фамилия Соловьёв достаточно распространённая, а внешне я, слава богу, пошёл больше в маменьку. Вслух же я сказал:

— Ладно, без проблем. Во сколько надо быть?

— Танюша, родная, принеси приглашения. Пусть будут у него.

Мать аккуратно положила вилку и вышла из столовой. Отец взял со стола бокал белого, покрутил его в руках и сделал глоток.

— Я тут, кстати, подумал, посоветовался с людьми… Есть легальный способ выжить, наконец, ту шарашку.

— Какую? — спросил я, как только смог проглотить последний кусок неожиданно ставшего совсем безвкусным карпа.

— Ту, что по соседству с книжным магазином. В общем, я всё организовал. Соберём подписи жильцов дома, направим коллективную жалобу. На шум, на то, что там подозрительные личности ошиваются. В пожарный надзор напишем. Да мало ли куда. Проверки к ним как на работу ходить будут. Дом старой постройки, хоть одно нарушение да найдут. А там или на штрафах разорятся, или на взятках, или на судебных издержках, доказывая, что не верблюды. Ну, молодец я, да?

— Молодец, Серёжа, — улыбнулась мать, садясь рядом со мной и протягивая мне два приглашения. — Сынок, там на вернисаже дресс-код, обрати внимание. Не white tie, и если ты наденешь смокинг, будет хорошо. Немного overdressed, но я собираюсь идти туда под руку с самым красивым мужчиной на этой вечеринке, которого сама себе и родила.

Прости, мама, подумал я, смокинг ещё ладно, но вот парикмахерская теперь точно отменяется.

Я взял приглашения и начал убирать их во внутренний карман пиджака. С первого раза не получилось. Кончики моих пальцев подрагивали, а мысли щёлкали, как костяшки счётов — я пытался быстро прикинуть весь расклад.

Штрафов я не боюсь, проверок тоже. Но, если дойдёт до суда, подставная контора всплывёт кверху брюхом и засветит меня. Я не сомневался, что папенька дотошно проследит, чтобы проверки проводились не для галочки — центр города, уважаемые люди живут. Штирлиц очень, очень близок к провалу. Опять же, зная папеньку, я отлично понимал, что он на полдороге дело не бросит и богомерзкую лавку планирует добить.

Придётся, стало быть, съехать, причём очень быстро, не дожидаясь перитонита. Ой, как же жалко-то… Место было хорошее, нагретое.

Я взял свой бокал и с лёгким звоном коснулся им отцовского. Для меня этот звон звучал похоронным колоколом.

— Очень хорошая идея, папа.

Как только я оказался на улице, я схватил телефон мистера Хайда и позвонил в агентство по недвижимости Яне, агенту, которая и нашла для меня помещения для моих лавочек. Янка мне нравилась — как только я увидел её первый раз, с бритыми висками, одним кольцом в носу и с двумя в нижней губе, я понял, что мы поладим. В эротическом смысле она меня отшила ещё на этапе невинного флирта, но как приятельница и деловой партнёр была — лучше не придумаешь.

Ситуацию я объяснил ей в паре предложений, даже не поздоровавшись. На том конце телефонной линии охнули, потом помолчали, а потом попросили перезвонить часа через два-три. Дескать, она посмотрит, чем сможет помочь. Я прикинул — как раз успею смотаться за пластинками и перезвоню ей после.

А через три часа я сидел в лавочке, над которой нависла угроза быть смытой с этого места потоком кляуз, рядом со стопкой пластинок, завёрнутых в газету, и пытался осознать тот факт, что Яна помочь мне ничем не сможет.

— В радиусе пяти километров от твоего дома ничего нет, Кирилл. Или площадь слишком большая, или арендаторы съедут не раньше, чем через месяц, или состояние убитое настолько, что придётся серьёзно ремонтировать. Сколько ты можешь позволить себе ждать?

— Совсем нисколько, Яна. Максимум две недели — это самый край.

— Спальные районы?

— Не интересуют.

— Тогда в Москве вариантов нет. Извини. Может, в другом агентстве попробуешь? У них может быть эксклюзив.

— Нет, они обжулят меня без уважения, не то, что ты. Всё равно спасибо.

— Со спасибо мне комиссия не капает. Пока.

Надо же, думал я, сжимая телефон, Москва — огромный мегаполис, домов поди сотни тысяч, в моём районе их десятки, и ни одного вшивого подвала в аренду не нашлось. Может, и в самом деле, не брезговать спальниками? Но частые визиты за пределы Садового кольца могут насторожить моих родителей — их сыну там делать совершенно нечего.

Я посмотрел на свою сегодняшнюю добычу. Газету я уже успел немного развернуть и оттуда торчал угол аккуратной стопки картонных конвертов, местами потёртых, но в хорошем состоянии.

Помещение вокруг меня полнилось вещами, каждая из которых прошла через мои руки, многие из них я приносил сюда сам, иногда даже за пазухой пальто, как подобранного на улице котёнка, у которого появился шанс обрести дом. А теперь уже завтра всё это придётся рассовать по коробкам и увезти перекантоваться на склад, который тоже предстояло ещё отыскать. Да только я не могу позволить моим сокровищам лежать где-то в закрытом наглухо контейнере, это должны видеть люди, которым это нужно. Так же, как это нужно мне.

Окей, в Москве дома у нас больше нет. Но на Москве свет клином не сошёлся.

Я попрощался с огорошенными продавцами, объяснив им ситуацию, как мог, и помчался домой. Где же она, чёрт её дери, думал я, обшаривая карманы всей своей одежды, я её не терял и не выбрасывал. Что ж я за идиот, надо было сразу в телефон номер забить, но я тогда предпочёл страдать, а не заниматься полезным делом. Закончив с одеждой, я вытащил убранный было в кладовую чемодан и начал методично открывать все отделения, включая самые мелкие. Вот она.

Я набрал указанный на картонке номер.

— Привет. Дела? Говно, если честно, потому и звоню. Слушай, ты мне очень нужен, как полезный друг. Андрюха, ты занимаешься коммерческой недвижимостью?

Спустя три дня я, наврав родителям что-то про необходимость поработать в Маяковке, метнулся на несколько дней в Питер, смотреть варианты, предложенные Андреем. Мне подошёл уже второй, поэтому в оставшееся время мы вечерами шлялись по городу, болтали, а перед самым отъездом он сдал сына родителям жены на день и повёл меня гулять уже по-взрослому.

Оказалось, что Питер, который я помнил и любил с юности, сильно поменялся. Для меня это всегда было сакральное место — город, способный подарить человеку моменты безграничного счастья, невозможные в любом другом месте в мире, но который очень дорого за это возьмёт. Иногда непомерно дорого. Теперь цена за это счастье казалась ниже. Но и счастье давали пожиже. Ну или это я постарел.

Милые сердцу кварталы клоповников с облезлыми стенами, где мы с группой когда-то ночевали на вписках, посносили и застроили аккуратными человейниками для приличных людей. Мрачные скверы без единого фонаря, где можно было обгадиться от воя внезапно завопившего кота, сейчас были освещены, а тропинки в них отсыпаны гравием и провалиться в темноте по щиколотку в жидкую грязь там уже надо было постараться. В длинные анфилады проходных дворов уже не так-то просто было попасть — я за всё время, что там гостил, не увидел ни одной не забранной решёткой арки. Клубы, где мы когда-то играли на сборных концертах, сейчас все до одного позакрывались, и мне, откровенно говоря, было диковато видеть центр детского творчества в помещении, где пятнадцать лет назад на концерте не было ни одного не обдолбанного чем-то посетителя, слэм начинался после второго аккорда, а за пультом стояло такое пьяное тело, что саундчек не имел никакого смысла, и даже я сам, своими кривыми руками, настроил бы звук получше местного звукача.

Кварталы, привечающие пьянчужек, теперь стали сильно смахивать на парижский Quartier Latin — там бухали, но бухали уже с претензией. Откровенно говоря, я даже Невский почти не узнавал — я помнил его совсем другим, но Андрей сказал, что проспект меняется каждый месяц — мало какой бизнес может там задержаться надолго из-за конских цен на аренду. С этими словами он нырнул на боковую улицу, мы моментально вывалились из шумной толпы и буквально через сто метров уже спокойно могли идти, не наталкиваясь на идущих навстречу людей, и разговаривать, не пытаясь переорать гул проспекта.

— Раньше тащился от Невского, теперь суюсь туда только по большой нужде.

— Погоди, Андрей. Куда мы идём? Рубинштейна в другой стороне.

— Забудь про Рубинштейна. Это теперь приличная улица, с респектабельными заведениями, все гадюшники оттуда съехали.

— Окей, Думская тоже в другую сторону.

— С Думской тоже все съехали.

— Ломоносова?

— Кирилл, ты в каком году живёшь? Палёный джин за копейки в Питере давно закончился, извини. Если прямо по-старинке хочешь, нам придётся купить водки и пить её у меня на кухне — даже в подворотне не получится, к нам там быстро подойдут и назовут фамилию и звание. И решайся быстрее, у нас осталось полчаса — а потом нам даже пива не продадут.

Кошмар, подумал я. Питер и в самом деле всё больше походил на Париж, где в девять вечера закрывались вообще все магазины и страждущему оставался только один путь — в кабак. Питерским выпивохам хотя бы давали один лишний час.

— Близость Европы вас портит. Нет в вас размаха.

— Есть, просто мы с тобой ещё не дошли. А резко ты меня из москвичей выписал, я тут вообще-то не коренной, а уже “у вас”...

Мы прошли ещё несколько кварталов в сторону Невы и свернули на узкую и длинную улочку.

— Выбирай, дорогой.

Я аж присвистнул. Почти в каждом здании, всюду, докуда хватало взгляда, было или крохотное кафе, или пивная, или рюмочная. У входов толпились курящие модники всех возрастов, создающие невыносимый гвалт — пытаясь переорать музыку, подвыпившие компании вели беседы сразу на все темы, существующие в мире, периодически взрываясь хохотом. По бессовестно узкому тротуару мы с Андреем шли гуськом, иногда протискиваясь боком мимо очередной компании. Мы шли, а заведения всё не заканчивались, и освещённое уютным жёлтым светом фойе одинокого театра, откуда потихоньку начали высыпаться на улицу любители искусства, смотрелось как золотая коронка в ряду кое-как запломбированных зубов.

— Ну? — Андрей даже не пытался скрыть издевательской улыбки.

— Давай на твой вкус, — сдался я.

Андрей распахнул передо одну из двух ближайших дверей.

— На мой вкус я предлагаю зайти вот сюда. У места есть два плюса — нам там дадут поесть и относительно спокойно поговорить.

— Да, я как раз не так давно вспомнил, зачем надо закусывать.

Мы сидели в полутёмном зале. Тарелки давно унесли, перед нами остались только косящие под ретро пузатые кружки с местным крафтовым пивом, которое было хорошим, даже отличным, но уже не очень-то и лезло, и я снова видел в глазах Андрея состарившегося раньше времени человека. Сквозь полупустую кружку я смотрел на его сложенные на столе руки, искажённые стеклом и янтарём налитого туда напитка, разглядывая обручальное кольцо на безымянном пальце — он всё ещё носил его. Весь вечер я подбирался к нему то с одной стороны, то с другой, и таки уломал рассказать о своей жене.

Спустя пятнадцать минут я уже пожалел, что спросил — история вышла крайне печальная, и было заметно, что мои расспросы причиняют Андрею боль. Но рассказ уже покатился, и теперь мог остановиться, только будучи рассказанным до самого конца.

— Понимаешь, если бы всё там и закончилось, ну, на месте аварии, нам с сыном было бы проще. Но она жила ещё два месяца. В коме. Два месяца пытки надеждой, ожидания, что она однажды очнётся. А она так и не очнулась. Мы с её родителями дежурили у неё в больнице посменно и ждали. Я работу тогда и сменил — ну, чтобы более-менее свободный график и чтобы в офис не ходить, сам понимаешь, в любой момент… могло что-то измениться. Тесть и тёща мои за это время чуть не до костей высохли, да и на меня страшно было смотреть.