Соловушка

Проблемы начались, когда на наши концерты стало приходить больше, чем сто человек, и большинство из них не были знакомыми парней, с которыми я играл. Но для себя я тогда никаких проблем не видел — поскольку мои родители такого рода музыкой не увлекались, у меня была иллюзия, что я смогу находиться вне их поля зрения до самой мировой славы.

Мне было семнадцать, я только что закончил школу, и ещё я был большим дураком, как выяснилось чуть позже. Мои родители довольно быстро узнали о том, что в Питер “с друзьями” я ездил не для того, чтобы ходить в филармонию, Мариинку и Эрмитаж.

Офигенно, к слову, тогда отыграли. Целых три концерта, я всё время как контуженный ходил от такого счастья. Если бы…

Если бы не драка с поножовщиной, вспыхнувшая в зале во время нашего последнего выступления. Я тогда не особо удивился факту, что в клуб смогли пронести нож: в те времена шмон на входе проводился охраной довольно формально, проносили и не такое. В свалке досталось и нам — нашему вокалисту основательно расквасили нос, и даже я, никогда в жизни не лезший в драку, заработал случайный фингал в общей кутерьме, пытаясь вместе с басистом спасти от толпы его гитару под оглушающий женский визг.

Приехавшая полиция разбираться на месте не стала, и мы всей группой оказались в отделении вместе с бузотёрами и сочувствующими. Там-то и выяснилось, что я несовершеннолетний. До восемнадцатого дня рождения мне оставалось ещё четыре месяца и, разумеется, несмотря на все мои мольбы и уговоры, меня сдали на руки родителям. Да ещё питерская пресса тогда здорово по нам потопталась. На такую славу парни совсем не рассчитывали.

До сих пор не могу забыть взгляд отца, под которым меня спустя двое суток вытаскивали из обезьянника, словно рыбку из общего аквариума в зоомагазине, на которую указал пальцем покупатель. Именно взгляд — отец до самого дома так и не сказал мне ни единого слова. Я почти физически ощущал, как сначала он ощупал моё лицо, задержавшись на фонаре под моим глазом, потом, будто оставляя на моей шее длинную царапину, спустился на заляпанный кровью воротник моей футболки. Кровь была не моя — в тесноте обезьянника наш вокалист просто не нашёл иного знакомого ему плеча, чтобы уткнуться туда разбитым лицом и высказать свои сожаления по поводу произошедшего, используя из печатных слов только предлоги. Но взгляд отца вернулся к моим глазам, а потом просто отвернулся, и я понял, что мне предлагается следовать за отцом на волю.

Я последовал. Куда мне было деваться.

По возвращении домой я и обнаружил почти пустую комнату. Меня поставили перед фактом, что учиться я теперь буду за границей. Из университета, куда я поступил на тот момент, мои документы уже успели забрать. Папенька и маменька подняли все свои связи, чтобы извлечь меня из неподобающей среды развратников и наркоманов.

Не то, чтобы они совсем были неправы — кое-чем и ребята баловались, да и я успел попробовать, но эффекта я совсем не понял. От хорошо исполненной партии меня штырило гораздо сильнее, и вся наркота просвистела мимо меня, практически не зацепив.

Я пробовал было возмутиться, сославшись на то, что я, вообще-то, почти совершеннолетний. Отец только рассмеялся.

Меня отправили в Англию, в практически закрытое заведение, где за каждым моим шагом вёлся полнейший контроль, не оставляя мне ни единого шанса стать плохим мальчиком.

Я по сей день считал этот вечно выстуженный старинный замок на побережье, где мне пришлось прожить четыре года, филиалом ада. В Англии мне было чертовски плохо. Меня там раздражало всё — от погоды, отвратительной еды и необходимости строго одеваться до соседа по комнате, белобрысого отпрыска какого-то занюханного пэра, смотревшего на сына русского нувориша, как на унтерменша, но при этом не гнушавшегося стучать на меня, если и не напрямую моему отцу, то тем, кто приставлен был за мной приглядывать. За небольшую плату. В последний год он, правда, съехал в частное жильё и со мной не разговаривал. Аккурат с тех пор, как на одной из вечеринок обнаружил меня в одном из укромных уголков со спущенными штанами между ног у его подружки, которой недвусмысленно нравилось то, что я с ней делал. У девчонки-то родословная тоже была, как у породистого пуделя, но вот взгляды гораздо шире — трахалась она не с родословной.

Но это было так, из чистой вредности. Большую часть времени в этом чёртовом колледже я чувствовал себя отчаянно одиноким, вытащенным из воды на сушу и вынужденным как-то выживать в откровенно враждебной мне среде. Дворняжкой на графской псарне. Чтобы не сойти там с ума, я бесконечно зубрил итальянский язык и зачёркивал в календаре дни до возвращения в Россию. А на последнем курсе, доучиваясь в магистратуре и не ставя родителей в известность, подал документы в аспирантуру одного из московских ВУЗов, чтобы иметь железный аргумент для возвращения. Перспективу дальнейшей жизни среди пэрских отпрысков я для себя не рассматривал.

Группа моя нашла нового ударника, пусть и не сразу, заработала себе имя и какую-никакую популярность — первое время я без конца гуглил всё, что было с ними связано. Когда это стало выходить за рамки нормального и сказалось на успеваемости, университетский психолог после вдумчивой беседы, половину которой я рыдал в три ручья, отправил меня с записочкой к своему коллеге-терапевту, чтобы тот выдал мне таблетки, и напомнил, что в прошлое возврата нет. И лишь с его помощью я потихоньку отпустил от себя тот сумасшедший год со своей сумасшедшей бандой и дожил до получения диплома.

Сейчас группа вроде бы распалась — пусть я точно не знал, но активной концертной деятельности парни больше не вели. А вот несколько альбомов записать успели. Я один раз даже слышал их песню по радио, когда ехал в такси из аэропорта. Ударную партию из неё я могу повторить до сих пор, хотя прошло пятнадцать лет.

Я закрыл глаза и представил, как отстукиваю этот ритм. Так и уснул.

Глава 3

Без трёх минут четыре я, проспавшийся, гладко выбритый, и одетый щеголевато даже по моим собственным меркам, вышел из такси у отеля, где жила Нина, попросив водителя подождать. В моём кармане болтался подобранный заранее камешек, на случай, если она не услышит меня сразу. Но ровно в шестнадцать ноль-ноль она вышла из дверей.

— Ваши подруги не определились с планами? Я рад, честно.

— Дина занята, а планы Лизы в самом деле поменялись.

— Похмелье?

— Оно самое.

— Всё, как у меня вчера. Я смотрю, у нас с вашей Лизой много общего. Ещё немного, и я попрошу у неё телефончик.

Я вернулся к такси и распахнул перед Ниной заднюю дверь.

— Прошу, синьора.

Она села в машину так изящно, словно полжизни ездила исключительно с водителем. То ли в культурной столице даже вагоновожатые в самом деле могут из депо отправиться прямо на светский приём, то ли она покривила душой насчёт своего рода занятий. Но поймать её на вранье я всё равно не мог, да и не собирался, если честно.

Проходя с группой по виноградникам и вполуха слушая болтовню экскурсовода, я постоянно ловил себя на мысли, что собирался делать это совершенно с другой женщиной, держа руку на её талии и тайком прижимая к себе покрепче в обещании вечерних постельных игр. Вместо этого я почтительно следовал за истинной леди, иногда, в качестве исключения, позволявшей взять её под локоток.

Нина оделась очень просто — в просторное летнее платье-рубашку до колена, перехваченное на талии тонким поясом, но её осанка, посадка головы и манеры были, как в лучших домах. Она не путала бокалы, на дегустации смаковала вино мелкими глотками, предварительно оценив букет, и не допивала до конца — отличая дегустацию от визита в кабак.

Это был очень разительный контраст с той рокстар, которую я вчера провожал до отеля. Пару раз она вполголоса просила меня уточнить что-то, склоняясь к моему уху, и я оказывался в облаке её духов, среди ароматов моря и цитрусов. Я знал, что это за духи, даже однажды покупал их для одной из своих подружек, и продолжал сомневаться насчёт трамвая — духи были дорогими, а чтобы их купить, мне пришлось побегать даже по Москве.

Их аромат словно пропитал меня насквозь: он преследовал меня сквозь пряно-грушевый букет понравившегося мне вина, состоявшего словно из сгущённого солнечного света, сквозь острый запах только что скошенной лужайки вокруг винокурни и даже тяжёлый дух десятка дубовых бочек в холодном сводчатом подвале не мог перешибить его полностью. Я, словно собака, безошибочно угадывал, где моя спутница, просто держа нос по ветру. И больше всего меня удивляло, что ни хозяева, ни остальные гости его словно не чуяли — слишком уж спокойно они вели себя пусть и при незначительном, но нарушении этикета.

Когда нам предложили приобрести с собой что-то из ассортимента винодельни, Нина, не задумываясь, снова склонилась к моему уху и попросила перевести продавцу, что ей нужно. Я одобрительно кивнул, тут же выполнив её просьбу — я и сам выбрал пару таких же бутылок со сгущённым солнцем, и когда она потянулась к терминалу кредиткой, накрыл её руку своей ладонью и оплатил её покупку. Она покраснела, но промолчала.

— Это сувенир, Нина. На память. Я люблю, когда обо мне остаются приятные воспоминания, и не вижу причины менять свои привычки.

Выпитое мной вино улеглось на старые дрожжи и, вместо того, чтобы развеселить, опьянило немного сильнее, чем я бы хотел. По крайней мере, я впал в странное состояние, в котором не находился, наверное, с того самого послешкольного лета — я окончательно и бесповоротно был в восторге от всего, что окружало меня, и старался впитать как можно больше этого счастья всей поверхностью своего тела. Шагая по отсыпанной белыми камешками дорожке сквозь виноградник к парковке, я физически ощущал ласку закатного солнца на моей коже, запах горячей земли, ветер, поднимавший с дорожки мелкую белёсую пыль и моментально заметающий отпечатки моих туфель. Словно меня тут никогда и не было.

Я смотрел, как порывы набегающего воздуха играют с белым платьем идущей впереди меня Нины, временами придавая такую определённость скрытому под ним телу, что я, смущаясь, чувствовал себя вечным купринским героем, до того, что, сжимая кисть в кулак, ощущал на фаланге пальца оттиск “Всё пройдёт”.

А парадокс заключался в том, что я не хотел, чтобы сегодняшний день проходил, ни сегодня, ни когда-либо вообще. Я хотел застрять здесь навечно, наблюдая за нахальным ветром, которому было позволено гораздо больше, чем мне. Я чертовски завидовал этому ветру, я завидовал закату, обнявшему и позолотившему острые плечи под тонкой белой тканью и заставившему меня вспомнить одну клавишную партию, которую я до сих пор искренне считал непревзойдённой вершиной в отечественной музыке. Мне хотелось уйти за звучащей в голове мелодией, пойти дальше по ступенькам привязанного к ней текста в набегающие на берег волны, утопив ступни в горячем белом песке, и выдумать нам с Ниной новые имена и биографии, без груза прошлого, отменяющие правила, условности и некоторые законы физики. Но проклятая парковка была совсем недалеко, и там уже ждал нас успевший заскучать таксист.

Вернулись мы, когда в городке окончательно стемнело. Я подхватил на плечо холщовый шоппер с покупками — довольно тяжёлый, и мы с Ниной подошли к дверям её отеля.

— У вас тут есть лобби, Нина? Жутко хочется пить. Ни глотка воды не дали, а вина, я по правде сказать, напился уже достаточно.

— Лобби нет, но можем зайти ко мне в номер, стакан воды я вам налью.

По узкой скрипучей лестнице мы поднялись на второй этаж и свернули в коридор, экономно освещённый лишь парой тусклых лампочек. Пока Нина рылась в сумочке в поисках ключа, я смотрел на её затылок со спускающимся на него сиреневым локоном и поймал себя на мысли, что хочу узнать, какой он на ощупь.

Если честно — я хотел этого ещё вчера.

Поэтому, когда она открыла дверь под номером шестнадцать и повернулась ко мне, чтобы что-то сказать, я положил одну руку ей на бедро, а вторую на затылок и поймал её губы своими.

Она не влепила мне пощёчину и не стала вырываться из моих рук. Губы её, мягкие и податливые, смаковали мои так же, как солнечное вино несколько часов назад — аккуратно и с любопытством. Я торопливо спустил с плеча мешающую мне сумку и поставил её на пол. И обхватил Нину ещё крепче. А потом вспомнил, что мы так и стоим в коридоре, толкнул дверь и мы с ней ввалились в номер.

Её сумочка съехала с плеча, глухо стукнулась об пол, и по полу из неё что-то покатилось. Я захлопнул дверь и прижал Нину к ней спиной, не прекращая её целовать. Голову занесло плотным туманом, сузившим поле зрения только до женщины в моих руках, и меня затопило таким жгучим желанием, что я сразу опустил руку ей на грудь, так ловко лёгшую в ладонь, словно её специально лепили под меня. Под её платьем не оказалось белья, и от её кожи мою ладонь отделял только тонкий белый хлопок. Вторая ладонь уже скользила вверх по гладкой коже её бедра, обнажая ноги полностью.

Я с наслаждением слушал, как её дыхание становится тяжёлым и шумным, и понимал, что она тоже этого хочет. Я ласкал её так же, как и остальных, дожидаясь первого лёгкого стона и фразы, означающей “возьми меня”. Формулировка могла быть какой угодно, но её произносили все — потому что я умел быть очень ласковым.

Стон я услышал, но нужной фразы не последовало, а без неё я не играю — я пока ещё хороший мальчик. Придётся переходить к читерским приёмам, решил я, и моя ладонь скользнула за резинку её трусиков, намереваясь освободить её тело от этого предмета. Узкая грудная клетка, стиснутая с двух сторон деревянным полотном и моим горячим телом, колыхнулась, схватив воздух, и я успокоился — сейчас она это скажет.

— Остановись, пожалуйста. Хватит.

Это было хуже любой пощёчины.

— Почему?

— Потому что мне сорок три года и я не встречаюсь с парнями младше себя.

Моя рука никак не могла перестать ласкать её.

— Я младше всего на десять… ладно, на одиннадцать лет, — математика мне и в школе плохо давалась, невпопад подумал я. — И я не предлагаю тебе встречаться.

— Не цепляйся к словам, ты меня понял.

— Ты ведь тоже этого хочешь.

— Ещё раз — мне сорок три года и я разделяю понятия хочу и нужно. Нам обоим сейчас это не нужно.

— Подумай ещё раз. Ты даже не догадываешься, чего себя лишаешь.

Конечно же, она догадывалась. Наши бёдра были так крепко прижаты друг к другу, что женщина её возраста легко могла оценить размер и крепость предложения. Оно было вполне адекватно рынку и среди ровесников Нины аналоги требовалось ещё поискать.

— Ты понимаешь слово “нет”?

Я с трудом оторвал ладони от её тела и отступил на шаг. В зеркале за её спиной я выглядел сейчас, как преступник из американских боевиков, поднявший руки перед нацелившими на него стволы полицейскими.

— Да, понимаю. Извини.

Она проскользнула мимо меня куда-то вглубь номера. А меня отчего-то перестали держать ноги, и я сполз спиной по двери, усевшись на корточки и закрыв лицо руками.

Я не чувствовал себя униженным: в отказе нет ничего унизительного, даже в такой форме, в какой мне отказала Нина. Но я будто снова вернулся в прыщавую юность, в тот день, когда одноклассница отказалась пойти со мной в кино. Я не понимал причины, но понимал, что объяснять мне никто ничего не собирается.

Отняв ладони от лица, я увидел перед собой руку Нины, протягивающую мне стакан с водой. Больше всего мне хотелось сейчас схватить его и запустить в стену, наблюдая, как по номеру разлетается во все стороны стеклянное крошево вперемешку с каплями воды, но я взял стакан, выпил воду и протянул его обратно. А потом поднялся на ноги и вышел из номера, закрыв за собой дверь.

В коридоре мой опущенный взгляд тут же наткнулся на подпирающую стену сумку с вином. Я выловил оттуда одну бутылку и поставил у её двери — если захочет, заберёт. И, не оглядываясь, пошёл к лестнице.

На улице я поднял взгляд на её окно — свет в номере так и не горел. Я достал из кармана телефон и посмотрел на время — ещё не всё закрыто.

Ответ — нет.

Из всего комплекта описанного классиками альтернативного рока облома мне не хватало только текилы в желудке. И я отправился к Пьетро.

Утро, как и полагалось, ударило меня наотмашь. Пожалуй, я покривил душой, когда сказал Нине, что я не алкаш.

Ещё какой алкаш.

Не просыхаю третий день подряд, а похмелье становится для меня привычным делом.

Даже не пытаясь открыть глаза, я перевернулся на спину. Окей, вчера я хотя бы разделся. Хорошо. Как закрывался бар, я не помню. Это хуже. Как дошёл до отеля — тоже.

Что ж. Раз. Два. Три. Открываем глаза. Свет полоснул по мне, но я удержался и не закрыл их. Так. В постели я один. Неплохо. В своей — отлично.

Взгляд выхватил сумку с вином у кровати, среди брошенной мной комом одежды, а память услужливо подбросила картинку — Пьетро, догоняющий меня в десяти метрах от бара и вешающий её мне на плечо. Сумка сухая — стало быть, я даже ничего не разбил. Было бы жаль. С этой точки зрения всё тоже вроде бы хорошо — я в своём номере, с полным комплектом имущества и живой.

Про здоровье я подумаю чуть позже. Когда хоть немного отпустит.

Неплохо также, что мои родители всё ещё за четыре тысячи километров, и они не увидят меня голым, помятым и опухшим с перепоя, а то это совершенно точно входит в понятие “позорить семью”, можно даже не уточнять. Они привыкли видеть во мне хорошего книжного мальчика, которого они растили, как сортовую садовую яблоньку, загибая ветви так, чтобы смотрелось прилично, и загибая иногда очень жёсткими способами.

Я ведь доучился там, где они хотели, и стал тем, кем они хотели — специалистом по европейской литературе восемнадцатого века, а потом защитил диссертацию, стал рецензентом в модном издательстве и критиком. Связи моих родителей пригодились и тут. Опутав меня по рукам и ногам коконом сытой и спокойной жизни.

Невыносимой жизни. От которой я и лечился регулярной выпивкой и мимолётными, не оставляющими в душе даже осадка, романами. Быстрые и везде доступные удовольствия, как фастфуд.

Одно время я читал публичные лекции — меня, молодого, конвенционально симпатичного и не лезущего за словом в карман, приглашали спикером в несколько научпоп-проектов, и сотрудничеством с ними я остался очень доволен, но вот папенька и маменька всё это время без остановки клевали мне мозг насчёт того, что негоже метать бисер перед свиньями, то есть, перевожу, рассказывать о великой классической литературе быдлу. И в какой-то момент удовольствие от этой работы пропало. Из каждого электронного письма с предложением выступить словно сочился между строк ядовитый комментарий моих родителей. Так и не добился я всероссийской славы.

В семье не было проблем с деньгами — меня по возвращении из Великобритании сразу отселили в отдельную квартиру, небольшую, но, само собой, в приличном месте. Я, как бы между прочим, сообщил родителям, что хотел бы иметь и своё дело, вроде как для души. Тогда они добавили мне к накопленной с гонораров сумме, и мне удалось открыть книжную лавочку рядом с домом, для таких же лицемерных образованных ублюдков, как я и мои родители. Лавочка была модная, торговала дорогими изданиями, альбомами по искусству, новинками на языке оригинала, ещё не изданными в России — деньги она приносила, пусть и небольшие. А дверь в дверь с ней соседствовал магазинчик с виниловыми пластинками, откуда всё время, что он был открыт, доносились гитарные запилы, а в витрине висел винтажный плакат Sex Pistols. Родители каждый раз вздыхали, что не могли даже подумать, как в таком приличном месте может обосноваться такая клоака.

Я улыбался и говорил, что очень этим возмущён.

Только вот магазинчик этот тоже принадлежал мне.

Там было всё, чего я однажды лишился. Винил, диски, журналы, вещи с автографами, которые я выкапывал на заграничных и не только барахолках. Редкий мерч. Посетители книжной лавки ни за что бы не догадались, глядя на меня, стоящего перед двумя дверьми на тротуаре в твидовом пиджаке, что я снова веду двойную жизнь, и уже несколько лет.

Даже если бы мои родители увидели меня выходящим из дверей этого вертепа, у меня и на этот счёт уже была заготовлена легенда — сказал бы, что ходил ругаться с управляющим насчёт шума, да и всё. Крона деревца разрослась, и в ней появились новые ветви, до которых моим родителям было уже не дотянуться.

Только поэтому я ещё не спился окончательно. Иметь тёмную сторону и за столько лет даже краешком её не засветить — это требовало почти всего моего свободного времени, которое я в противном случае потратил бы на пьянку и бесполезные сожаления о прошлом.

А вместо этого я виртуозно играл со своим привычным миром в прятки, и эта игра была гораздо интереснее всего остального, что происходило в моей жизни, безопасной, как пастеризованное молоко, и такой же скучной.

Я уже не был семнадцатилетним дурачком, я довёл игру до совершенства. Магазинчик был оформлен на подставную контору, с отдельными счетами в каком-то замухрыжном банке, и последние два года у меня даже имелся второй телефонный номер, о котором родители ничего не знали, зато его знали все, с кем я вёл дела. Визитки я тоже заказывал двумя комплектами и в разных местах. И раскладывал их в разные карманы.

Янус, единый в двух лицах. Доктор Джекилл и мистер Хайд. Мистер Хайд в последнее время даже стал преобладать, особенно… вчера.

Имена своим субличностям я, разумеется, дал условно. Иногда я называл их демонами, в шутку — у меня хватало разума не принимать этот расклад за чистую монету, и, хоть порой я пугался, не попахивает ли это шизофренией, мне с ними удалось подружиться и вполне комфортно сосуществовать в одном теле.

Они росли, матерели, как растут дети, и иногда даже начинали требовать какой-то самостоятельности. От романтических персонажей Стивенсона они были далеки. Нельзя было назвать кого-то из них добром, а кого-то злом — как и реальных людей в реальном мире. Доктор Джекилл был благороден, но трусоват и лицемерен, а в мистере Хайде я находил порой ту самую сермяжную правду, грубую и приземлённую, как он сам.

Прямо сейчас он нашёптывал мне, что пора вернуться в реальность и хотя бы перестать тупо разглядывать потолок, для начала. Хорошие новости я уже сосчитал. Переходим к плохим.

Как минимум две женщины не будут вспоминать меня хорошим словом. Это непорядок. А если Нина поделится с подружками, что я из не успевшей остыть от тепла Викиного тела постели тут же собрался в другую — то и больше. Впрочем, если они напишут песню о том, какой я гондон, у меня есть шанс остаться в вечности, пусть хотя бы и таким образом. Я уверен, что это мог бы быть хит. Адель же провернула что-то вроде того, чем они хуже?

Заключить мир с Викой я прямо сейчас не мог, ввиду полнейшего непонимания, в каком направлении она отсюда двинула, и откровенного нежелания звонить и спрашивать. Это можно было отложить до Москвы — там я от неё вряд ли скроюсь. А вот с другой женщиной мне нужно было поговорить, и поговорить как можно скорее. Второго шанса испортить первое впечатление у меня уже может и не быть.

Стоя под ледяным душем, который один только был способен заставить меня очухаться экспрессом, я вспоминал недавний душ на балконе, звонкий хохот Нины, то, как она пыталась поймать падающий велосипед и чуть сама не навернулась следом за ним. Это случилось всего три дня назад, а моя жизнь уже неслась с налаженных и отполированных рельс чёрт пойми куда. Надо срочно рвать стоп-кран.

Две чашки крепкого кофе заставили меня почувствовать себя почти доктором Джекиллом, поэтому под окном Нины я стоял вполне прямо и уже не с опухшей физиономией. Мои пальцы перекатывали в кармане камешек, который так и не пригодился мне вчера, но вполне мог пригодиться сегодня.

Во второй руке у меня была зажата небольшая книжка — я даже не посмотрел на обложку и вытащил из чемодана первую попавшуюся. С одинаковой вероятностью это мог быть как детектив, так и занудная хтонь в духе Джойса — я мог читать в самолёте и то, и то, с одинаковым успехом. Между её страниц я вложил преступно добытую в чьём-то саду розу — пока я её отламывал, исколол все пальцы, но терпел, полагая, что это меньшее из того, чего я заслуживаю, а доктор Джекилл внутри меня закатывал глаза от пошлости моего поступка. К розе прилагалась записка.

Я швырнул камешек в окно. Второе справа на втором этаже, зелёные занавески. И даже попал. Но ни через пять, ни через десять минут окно не открылось. Возможно, её не было в номере, но как раз это я мог проверить на раз-два.

— Подскажите, пожалуйста, у себя ли синьора из шестнадцатого номера? — я улыбался юной девице за стойкой ресепшн самой убийственной из своих улыбок.

— Нет, синьоры нет.

— Что ж, могу ли я тогда оставить для неё у вас книгу? Я одалживал её пару дней назад, хочу вернуть хозяйке.