Змеева невеста

— Не за что. Ты это... заходи, если что. К оврагу. Мы там всегда. Скучно одному-то.

— Зайду, — пообещала Забава, и слова сорвались с губ легко.

Горыныч кивнул всеми тремя головами разом, развернулся, взмахнул крыльями и взмыл в небо. Чёрный силуэт на фоне звёзд — и вот уже нет его, только ветер шумит в верхушках берёз да где-то далеко кричит ночная птица.

Забава постояла, глядя в небо, потом, опираясь на посох, поковыляла к крыльцу.

Кот Васька встретил её возмущённым мяуканьем: мол, где шлялась, хозяйка, ужин пропустила, и что это за чудище летало?

— Молчи уж, — сказала Забава, почесав его за ухом. — Сам мышей ловить не умеешь, а туда же — осуждать.

В избе было тепло, пахло травами и печным дымом. Лучина догорала, бросая на стены пляшущие тени. Забава доковыляла до лавки, вытянула больную ногу. В теле — усталость, в голове — туман, а на душе странное, незнакомое чувство.

Будто мир стал больше.

Будто в нём появилось что-то новое, огромное, непонятное, но тёплое. Как печка зимой. Как мамины руки когда-то.

Она уснула, сидя на лавке, не раздеваясь, с котом на коленях. И снились ей жёлтые глаза, и крылья, и полёт над вечерним лесом, и голос — низкий, густой: «Никогда не обману».

А на краю деревни, в своей кузне, Митька-кузнец вышел на порог глотнуть свежего воздуха. Поглядел в небо, на звёзды, и вдруг одна звезда на миг закрылась тенью — слишком крупной для птицы, слишком быстрой для облака. Митька долго хмурился, глядя ей вслед, потом вернулся к горну — ковать очередную подкову. Но что-то в груди заныло, будто предчувствие.

Он ещё не знал, что с этого вечера жизнь в Малых Лопухах изменится навсегда.

Глава вторая. Тень над деревней

Утро после той ночи выдалось тихое, росистое. Солнце встало алое, будто стыдилось за вчерашний зной, и сразу спряталось за облака — серые, пухлые, обещающие дождь к вечеру. Петух старосты Прохора охрип и кукарекал с перебоями, словно чувствовал: что-то в мире пошатнулось, какой-то привычный порядок дал трещину.

Забава проснулась от того, что кот Васька улёгся ей на лицо. Он делал так каждое утро — проверял, жива ли хозяйка, — но сегодня это было особенно некстати. Голова гудела, нога ныла, а во рту стоял вкус глины и лесной прели. Она с трудом спихнула кота, села и первым делом глянула на лодыжку. Та распухла и посинела. Забава пошевелила пальцами — больно, но терпимо. Не перелом. Уже легче.

Рядом с лавкой стоял вчерашний посох. При дневном свете он оказался не просто палкой, а ладной клюкой из тёмного дерева, с удобным изгибом под руку и выжженным по всей длине узором — не то травы, не то языки пламени, не то змеи, кусающие собственный хвост. Забава провела пальцами — дерево хранило тепло, будто помнило прикосновение огромных лап.

— Чудно, — прошептала она.

Васька смотрел с укоризной. В жёлтых глазах читалось: «Где была? С кем летала? Почему от тебя пахнет дымом и чешуёй?»

— Не твоего ума дело. Иди мышей лови.

Кот фыркнул и отвернулся. Забава взяла клюку и, хромая, побрела к печи — разводить огонь, ставить чугунок с водой. День начинался, надо было как-то жить дальше.

Но жить «как раньше» не получалось.

Она ловила себя на том, что то и дело поглядывает в оконце — на небо, на край леса, туда, где вчера растворился тёмный силуэт. В груди теплело, ёкало. Глупость, конечно. Девица двадцати двух вёсен, самостоятельная, хозяйственная — и вдруг размечталась о Змее трёхглавом. Стыдоба. Только стыдно почему-то не было.

Забава плеснула в лицо студёной водой, заплела косу потуже и вышла покормить кур. Куры, завидев хозяйку с клюкой, закудахтали встревоженно: мол, что это ты хромаешь? Неужто волк покусал?

— Сама упала. С кем не бывает.

Куры не поверили. Куры вообще существа подозрительные.

Из-за плетня донёсся голос — сладкий, как патока, и острый, как осока:

— Ой, Забавушка, что ж это с тобой приключилося? Никак, ноженьку повредила?

Тётка Лукерья. Стоит у калитки, руки в боки, глаза горят любопытством несытым. Платок сбился набок, из-под него выбиваются седые космы, на щеках румянец — будто не просто шла мимо, а бежала бегом, боясь пропустить интересное.

— Доброго утречка, тётушка. Упала вчера. В овраге. Подвернула ногу.

— В овраге?! — Лукерья всплеснула руками так, что с соседней яблони сорвалась ворона. — В каком? Уж не в Калиновом ли?

— В нём самом.

Лукерья перекрестилась мелко, быстро, будто муху с лица согнала.

— Ох, девонька, говорила я тебе — не ходи туда! Место гиблое, проклятое! Там Змей лютует, девиц ворует, кровь пьёт, костями хрустит! Как же ты жива-то осталась?

Забава хотела ответить что-нибудь резкое, но прикусила язык. Не поймут. Или, того хуже, поймут — и тогда мужики с вилами отправятся к оврагу. Этого она допустить не могла.

— Сама выбралась. Ползком. Еле доползла.

Лукерья прищурилась, оглядела Забаву, задержала взгляд на клюке.

— А посошок-то откудова? Работа тонкая, нездешняя.

— В лесу нашла. Подобрала, чтоб идти легче.

— В лесу... — протянула Лукерья. — Ну-ну.

Она постояла, поцокала языком и ушла. Но Забава видела: отойдя на десяток шагов, Лукерья свернула не к своей избе, а к тропе на Калинов овраг.

«Выслеживать пошла. Ну, держись, Горынушка. Сейчас про тебя такого насочиняют — вовек не отмоешься».

***

Лукерья и впрямь пошла к оврагу.

Не то чтобы она была смелой. Напротив — боялась всего: грозы, мышей, чёрных кошек, рассыпанной соли. Но любопытство жило в ней, как ленточный червь, постоянно требуя пищи. И сейчас эта пища манила её к оврагу. В руке — узелок с краюхой хлеба и чесночиной от нечисти, на шее — ладанка с полынью и заговорённой солью, в кармане — маленький острый ножик.

Лес встретил неприветливо. Ветки цеплялись за платок, корни норовили подставить подножку, где-то в чаще ухал филин, хотя филину положено спать днём. Лукерья крестилась через каждые пять шагов, но шла.

К полудню она добралась до оврага. Солнце как раз выглянуло, осветив мрачное место, и от этого оно стало ещё страшнее: крутые глинистые склоны, тёмная вода на дне, замшелые валуны. И красный мухомор на одном из них — огромный, яркий, будто нарочно выставленный.

Лукерья замерла. Внутри похолодело.

— Вот оно, значит... Цветочек аленький. Приманка для дурных девок.

Она хотела повернуть обратно — долг выполнен, увидела, и хватит, — как вдруг заметила кое-что ещё.

На склоне, где Забава сорвалась, были следы. Чёткие борозды от каблуков, смазанный отпечаток тела. А рядом — другие следы. Огромные. Словно кто-то провёл по глине граблями, только зубья были когтистые. И вели эти следы от места падения к ровной площадке на дне, а оттуда — в никуда. Будто то, что их оставило, взлетело.

Лукерья села на землю. Ноги не держали.

— Змей... Змей её подобрал. Змей домой принёс.

В голове закрутились картины одна страшнее другой. Вот Забава лежит беспомощная. Вот спускается с неба чёрная тень. Вот когтистые лапы подхватывают девицу, уносят в логово... Или он её отпустил? Но почему? Что он с ней сделал? Может, заколдовал? Может, она теперь порченая?

Лукерья вскочила и, не оглядываясь, побежала обратно. Ветки хлестали по лицу, платок слетел, ладанка болталась, била по груди, но она ничего не замечала.

Она должна была рассказать. Всем. Немедленно.

***

Митька-кузнец работал с рассвета.

В кузне было жарко, душно, пахло окалиной и калёным железом. Горн дышал ровно, глубоко, будто живое существо, и в его алом зеве рождались подковы, гвозди, ухваты. Митька любил эту работу. Здесь всё было понятно: нагрел — куй, остудил — готово. Железо не врёт. Не то что люди — говорят одно, думают другое, делают третье.

Сегодня работа не шла.

Он третий раз перековывал одну и ту же подкову, и всё выходило криво. Перед глазами стояло вчерашнее: вечернее небо, и в нём — тень. Слишком большая для птицы, слишком быстрая для облака. И летела она от Калинова оврага прямо к дому Забавы.

Митька не был суеверным. В бабкины сказки про леших и Змеев Горынычей не верил. Вернее, верил в детстве, а потом вырос, взял молот и понял: настоящие чудища — не те, что в лесу, а те, что в людях сидят. Но вчерашняя тень не давала покоя.

Он вышел из кузни, утёр пот со лба, глянул на реку. Вода текла лениво, отражая серое небо. На том берегу бабы полоскали бельё, смеялись. Обычный день. Обычная жизнь.

— Митя! Митенька!

К кузне бежала Лукерья. Вид дикий: платка нет, волосы растрёпаны, глаза выпучены. Вцепилась в рукав и затараторила:

— Беда, Митенька! Забаву нашу Змей унёс! Вернее, не унёс, а... не знаю что! Но она с ним якшается! С самим Горынычем! Я следы видала! И посох у неё змеиный! И пахнет от неё дымом и серой!

Митька нахмурился, высвободил рукав.

— Погодь, Лукерья. Забава сказала — ногу подвернула.

— Врёт она! — Лукерья подпрыгнула от возмущения. — Я в овраге была! Там следы — огромные, когтистые! И летал кто-то вчера! Ты сам видал, я знаю, что видал! У тебя кузня на отшибе, ты всё видишь!

Митька помрачнел. Значит, не почудилось.

— И чего ты от меня хочешь?

— Как чего?! Спасать девку надо! Пока Змей её не окрутил, не заколдовал, не утащил в логово! Собирай мужиков, бери вилы — и к оврагу!

— А если Забава сама к нему ходит? Если он её не неволит?

Лукерья отшатнулась, будто он её ударил.

— Да ты что говоришь-то?! Какая девка в своём уме к Змею пойдёт? Это порча! Морок! Нельзя такое терпеть!

Митька долго молчал, глядя на реку. Потом сказал:

— Я подумаю.

— Думай быстрее! — крикнула Лукерья и убежала искать других слушателей.

Митька вернулся в кузню, но за работу не взялся. Сел у горна, опустил голову. В груди было тяжело, будто налили расплавленного свинца.

Он любил Забаву. Давно. Безнадёжно. И знал, что она на него не смотрит. Но всё равно любил — молча, верно, без требований. Просто знать, что она есть, ходит по этой земле, иногда проходит мимо и бросает короткое «Здравствуй, Митя», — этого хватало.

А теперь у неё кто-то появился.

И кто? Змей. Чудище из сказок. Трёхглавое, крылатое. То, чем детей пугают.

Митька засмеялся невесело.

— Ну и дела. Значит, Змею можно, а кузнецу нельзя. Понятно.

Он взял молот, ударил по остывшему железу — раз, другой. Искры брызнули и погасли. С каждым ударом в голове прояснялось.

Нет. Не пойдёт он с вилами на Змея. Не станет героем из сказки. В сказках герой спасает девицу, а девица выходит за него и живут они долго и счастливо. А в жизни, если девица сама выбрала Змея, герой с вилами выглядит не спасителем, а дураком.

Надо поговорить с Забавой. Самому. Спросить: что у неё на сердце? И если она счастлива со своим Змеем — он отступит. Навсегда.

А если скажет, что морок, что неволит...

Тогда он возьмёт свой самый большой молот. И пойдёт к оврагу.

***

Забава сидела на завалинке и расчёсывала волосы.

Это было любимое занятие в минуты душевной смуты. Мать говорила: «Волосы, дочка, — это мысли наружу. Пока чешешь — всё в голове по полочкам раскладывается». Может, и врала, но помогало.

Коса сегодня не слушалась. Волосы путались, цеплялись за гребень, будто и они чувствовали: что-то не так. Забава распутывала пряди и думала.

О жёлтых глазах, что смотрели с любопытством и заботой. О голосах, что спорили друг с другом, но в главном были едины. О лапах, что несли её над лесом бережно, как величайшую драгоценность. О словах, сказанных на прощание: «Заходи, если что. Скучно одному-то».

«Заходи, если что». Как просто. Будто речь не о пещере Змея Горыныча, а о соседской избе, где ждут с пирогами и чаем.

А что, если и правда зайти?

Мысль была крамольная, опасная, но сладкая. Забава представила, как спускается к оврагу — уже не падает, а идёт спокойно, с посохом. Как из темноты выступает огромная фигура, и три головы склоняются к ней, и жёлтые глаза загораются радостью. «Пришла. А я уж думал — не придёшь».

И они будут сидеть на краю оврага, смотреть на звёзды, и он будет рассказывать ей о том, как устроен мир — настоящий, древний, где боги ходили по земле, а змеи были их детьми. И она будет слушать, и, может быть, даже петь ему — про калину, про зореньку ясную, про любовь, что крепче камня.

Забава тряхнула головой, отгоняя наваждение.

— Совсем сдурела. Влюбилась в Змея. Хуже не придумаешь.

Васька согласно мяукнул. Мол, да, хозяйка, умом ты тронулась. Но я не осуждаю. Я кот, я понимаю: любовь зла.

— Спасибо, утешил.

И тут она услышала шаги. Тяжёлые, уверенные, с металлическим позвякиванием. У калитки стоял Митька — смущённый и решительный одновременно. В руках что-то, завёрнутое в тряпицу.

— Здравствуй, Забава.

— Здравствуй, Митя. Проходи.

Митька прошёл, но не сел — встал напротив, сжимая свёрток.

— Я это... вот. Подкову тебе сковал. На счастье. Над дверью вешать.

Забава развернула тряпицу. Подкова была знатная — небольшая, изящная, но крепкая, с выбитым по краю узором из цветов и колосьев. Работа тонкая, любовная. Сразу видно — для души делал, не на продажу.

— Красивая. Спасибо, Митя. Повешу.

Митька кивнул, но не ушёл. Переминался, и по лицу было видно — хочет сказать что-то, но не решается.

— Ты чего, Митя? Говори уж. Я не кусаюсь.

Он набрал воздуха, как перед прыжком в прорубь.

— Слышал я, будто ты со Змеем знаешься. С Горынычем. Это правда?

Рука с гребнем замерла. Внутри что-то оборвалось и полетело вниз, как камень в колодец. Донесли.

— А если и правда? Что тогда?

Митька выдержал взгляд. Глаза у него были голубые, чистые, как небо в мае, и в них стояла боль — неприкрытая, честная.

— Тогда я спросить хочу. Он тебя неволит? Морок навёл? Ты сама к нему идёшь или он силой держит?

Забава помолчала. Потом улыбнулась — грустно, но светло.

— Сама, Митя. Никто меня не неволит. Просто... он другой. Не такой, как о нём сказывают. Он старый, одинокий. Стихи слагает. Звёзды любит. И на меня смотрит так, будто я — самое дорогое, что у него есть.

Митька опустил голову. Плечи поникли.

— Понял. Что ж... Счастья тебе, Забава. Ежели что — ты только скажи. Я всегда рядом.

Он повернулся и пошёл к калитке. Забава смотрела в широкую, сильную, надёжную спину, и что-то щемило в груди. Хороший он. Добрый. Верный. Но сердцу не прикажешь. Сердце само выбирает. И выбрало оно не кузнеца с голубыми глазами, а Змея с тремя головами и жёлтым взглядом.

— Митя!

Он обернулся.

— Спасибо за подкову. И за то, что спросил. А не с вилами пришёл.

Митька кивнул, криво улыбнулся и ушёл.

Забава осталась одна. Васька прыгнул на колени, замурчал. Она гладила его машинально, а сама смотрела на подкову в руках.

Надо повесить над дверью. На счастье.

Ей теперь счастье ой как понадобится.

***

Лукерья не теряла времени даром.

Она обежала всю деревню — благо та была маленькая, три двора. Побывала у старосты Прохора, у молодухи Дарёнки, даже к бабке Евстигнее заглянула, хотя та её на дух не переносила. И везде рассказывала одну историю, с каждым разом обраставшую новыми подробностями.

Старосте Прохору: Змей унёс Забаву в когтях и держал в пещере до утра, только петушиный крик заставил отпустить добычу.

Дарёнке: Змей обернулся добрым молодцем, заговорил Забаве зубы и теперь ходит к ней по ночам.

Бабке Евстигнее: Забава сама к Змею бегает, потому что он «присушил сердце» колдовским зельем из змеиной крови и лунного света.

Бабка Евстигнея, старая и мудрая, выслушала молча и сказала только одно:

— Язык твой, Лукерья, длиннее змеиного хвоста. И такой же ядовитый. Шла бы ты домой за своими горшками следить.

Лукерья обиделась и ушла, но дела не оставила. К вечеру деревня гудела, как улей. Мужики спорили у колодца — идти ли на Змея с вилами или подождать. Бабы шушукались и обещали не спускать с Забавы глаз.

А Забава ничего этого не знала. Она сидела в избе, смотрела на подкову над дверью и думала о том, как завтра пойдёт к Калинову оврагу. Не потому, что тянуло колдовством. А потому, что хотелось снова увидеть жёлтые глаза. Снова услышать голос, похожий на три голоса сразу. Снова почувствовать себя не просто девкой из Малых Лопухов, а кем-то, кого ждут.

Глупо? Может, и глупо.

Но сердцу не прикажешь.

Над деревней сгущались сумерки. В кузне Митьки погас горн. У Лукерьи долго горела лучина — она всё шептала, перебирала травы, готовила обереги. Староста Прохор уснул на печи, так и не решив, что делать. Дарёнка кормила младенца и думала: может, Змей не такой уж и страшный, если его можно приручить.

А за околицей, у края леса, мелькнула тень. Слишком большая для птицы. Слишком быстрая для облака.

Горыныч тоже не спал.

Он кружил над Калиновым оврагом, смотрел вниз жёлтыми глазами и ждал. Средняя голова слагала стихи про девушку с русыми волосами и смелым сердцем. Левая мечтательно глядела на звёзды. Правая принюхивалась к ветру — не пахнет ли дымом, не грозит ли опасность.

Все три ждали одного.

Придёт ли она завтра?

Или испугалась? Или люди отговорили?

Горыныч вздохнул — и над лесом пронёсся тёплый ветер, пахнущий дымом и древней тоской.

Глава третья. Яство княжеское

Утро третьего дня выдалось тихое, задумчивое. Небо над Малыми Лопухами затянуло серой пеленой — не тучи грозовые, а ровная плотная облачность, сквозь которую солнце просвечивало размытым золотым пятном. Воздух был влажен и тёпел, пахло прелыми листьями и близким дождём. Куры не кудахтали, пёс Прохора не брехал, даже кузнечики примолкли — будто деревня затаила дыхание перед чем-то важным.

Забава проснулась сама. Кот Васька спал на печи, свернувшись в тугой клубок, и даже ухом не повёл, когда хозяйка спустила ноги с лавки. Лодыжка всё ещё болела — синяк расцвёл фиолетовым и жёлтым, — но ходить стало легче. Посох Горыныча стоял у изголовья, и рука сама потянулась к тёплому дереву.

Она развела огонь, поставила чугунок с водой для каши. Двигалась медленно, задумчиво — как человек, который знает, что сон был важный, но пересказывать его вслух не стоит.

Снилось ей всю ночь невесть что: то ли летела над лесом без крыльев, то ли сидела в тёмной пещере и слушала древние былины, то ли стояла посреди деревни, а вокруг плясали тени — и не разобрать, люди это, звери или кто похуже. Просыпалась трижды, пила воду, глядела в тёмное оконце и снова проваливалась в дрёму.

При свете дня всё виделось иначе. Страхи ушли, сомнения затаились по углам, а поверх них легла спокойная, как гладь лесного озера, уверенность: она пойдёт к оврагу. Сегодня. Сразу, как управится с хозяйством.

Сварила кашу — пшённую, рассыпчатую, на молоке от Дарёнкиной козы. Ела не торопясь. Заметила, что за последние два дня стала спокойнее. Раньше всё бегом — хозяйство, огород, заготовки. А теперь будто кто-то внутри сказал: «Не спеши. Всё успеется».

Вышла во двор. Куры сбежались к корыту, закудахтали. Забава кинула им зерна, сменила воду, собрала яйца — три штуки, тёплые, с влажной скорлупой. Оглядела огород. Сорняки полезли — надо бы прополоть, да подождут. Капуста завязалась тугая, сочная — на зиму хватит.

И тут она остановилась посреди двора.

А что, если испечь пирогов?

Не для себя. Для него. В благодарность за спасение и просто так — потому что хотелось сделать что-то хорошее. Говорил же он, что гречу со шкварками уважает. Значит, ест обычную еду. Не глотает сырыми овец и не грызёт берцовые кости, как в сказках сказывают.

Забава вернулась в избу и принялась за тесто.

Мука в ларе — пшеничная, просеянная сквозь частое сито. Высыпала в квашню, добавила тёплой воды, щепоть соли, ложку мёда и закваску, что берегла с прошлого раза. Замесила тесто — тугое, упругое, гладкое, — укрыла полотенцем и поставила к печке подходить.

Пока тесто дышало, занялась начинкой. Капусту нашинковала тонко-тонко, как мать учила. Лук нарезала мелкими кубиками, высыпала на сковороду с конопляным маслом — запах пошёл сладкий, уютный, домашний. Капусту припустила тут же, до мягкости, посолила, добавила щепоть сушёного укропа. Отставила остывать.

Слепила пироги. Тесто разделила на маленькие колобки, каждый раскатала кружком, положила начинку, защипнула края гребешком. Получилось двенадцать — ровно, как по счёту. Выложила на противень, смазала яичным желтком и поставила в печь на самый жар.

Через полчаса по избе поплыл такой дух, что даже Васька проснулся, спрыгнул с печи и уселся перед заслонкой, глядя жадными глазами.

— Не про тебя пироги. У тебя рыба в миске.

Васька обиженно мяукнул: мол, рыба рыбой, а пирогом тоже не побрезгую.

Пироги удались на славу — румяные, пухлые, с золотой корочкой. Забава сложила их в лукошко, укутала сверху чистым рушником. Подумала — и добавила крынку со сметаной.

Собралась быстро. Сарафан попроще, но чистый. Платок новый, с вышитыми васильками. Лапти поприличнее. Посох в одну руку, лукошко в другую. Коту наказала мышей ловить и вышла за калитку.

Деревня спала в утренней истоме. У колодца никого, у Лукерьи ставни прикрыты — наговорилась вчера, теперь дрыхнет. Из трубы Митькиной кузни ленивый дымок. Забава проводила его взглядом, но сворачивать не стала. Она и так всё сказала вчера. И он всё понял.

Зашагала к лесу.

***

Лес встретил настороженной тишиной. Птицы не пели, только дятел вдалеке выбивал вечную дробь. Воздух влажный, пахло грибами, мхом и близким дождём. Тропа к оврагу подсохла, и Забава шла легко, почти не хромая. Посох будто сам вёл её, угадывая дорогу.

Странно, думала она. Раньше в лесу всегда была настороже — слушала каждый шорох, помнила материнские наказы. А теперь шла спокойно, как к себе домой. И лес чувствовал это. Ветки не цеплялись, корни не мешали, даже комары кусали лениво, без азарта.

У Калинова оврага остановилась, перевела дух.