Фосфены

Отношений с Климом у них не случилось. Однажды он случайно коснулся её плеча, и она не отстранилась. Это был прогресс, но химии не возникло. Зато возникла дружба, крепкая и странная.

Алессия впервые в жизни поняла, что одиночество может быть результатом свободы, а не страха.

«Мы живём той жизнью, на которую нам хватило смелости», — повторила она про себя.

Раньше ей хватало смелости только на то, чтобы дышать. Теперь она копила капитал. Каждый день она делала одну маленькую страшную вещь. Ответить на сообщение сразу, а не через неделю. Окликнуть соседку по имени. Записаться к стоматологу, а не терпеть боль. Мелочи, из которых состоит ткань реальной жизни.

Это было похоже на починку огромного механизма. Шестеренки скрипели, ржавчина сыпалась, но механизм крутился.

Алессия посмотрела на небо. Оно было глубоким, синим, и где-то там, в вышине, таял след от самолета.

— Я смогла, — сказала она ветру.

И ветер унес её слова туда, где им и следовало быть — в бесконечность, где нет ни решеток, ни страха, а есть только ненаписанный текст будущего.

Вот рассказ, написанный в жанре социального реализма с элементами кинематографичного стиля.

каменный пояс

Солнце бьет в немытые окна без жалости. Лучи прорезают пыльный воздух и упираются в лицо спящего Марка. Ему двадцать семь, но сейчас, во сне, когда мышцы лица расслаблены, он выглядит на все сорок. Глубокая складка залегла между бровей — словно шрам от давнего удара.

Будильник на телефоне разрывается вибрацией. Старый айфон ползет по стеклянному журнальному столику, жужжа, как рассерженный шмель.

Марк открывает глаза. Потолок над ним в трещинах — год назад залили соседи сверху, но ремонт делать не на что. Он смотрит на эти трещины каждое утро и видит в них карту метро, которой в Екатеринбурге нет.

Вставать не хочется. Тело ломит — вчера он позволил себе бутылку дешевого вискаря, потому что была пятница и потому что на душе скребли кошки. Кошки не ушли, а лишь расплодились и теперь, кажется, привели с собой тигра.

Марк спускает ноги на пол. Паркет холодный, местами вздувшийся. Славный дубовый паркет, по которому когда-то ходил отец в начищенных туфлях. Теперь по нему Марк шлепает босиком, стараясь не загнать занозу.

Он идет на кухню мимо большого зеркала в прихожей. Останавливается на секунду, смотрит на свое отражение: высокий, широкоплечий, но уже с заметным брюшком — пивным, дешевым, не барским. Светлые волосы, которые раньше укладывал в модном барбершопе на Радищева, теперь затянуты в неопрятный хвост. Взгляд серых глаз — погасший.

— Ну здравствуй, М-да, — говорит он своему отражению.

Так его называл один знакомый барыга, с которым они когда-то тусили в «Гринвиче». Марк-Мда. Потому что любое упоминание о нем в последнее время вызывает именно эту реакцию.

На кухне бардак. Гора немытой посуды в раковине источает кислый запах. Марк открывает холодильник — внутри пусто, только начатая пачка сосисок и открытая банка шпрот, затянувшаяся сверху пленкой застывшего жира. Ни масла, ни сыра, ни нормальной еды.

Он захлопывает дверцу.

Кофе хотя бы есть. Дешевый растворимый, но три ложки на кружку — и почти похоже на эспрессо из той кофейни на Вайнера, куда он когда-то водил девушек.

Телефон снова вибрирует. На этот раз не будильник — сообщение от «Русского стандарта»: напоминание о просроченном платеже. Марк смахивает уведомление, не читая. Таких сообщений у него в телефоне — целая коллекция. Как марки.

Огромные стеклянные витрины автосалона сверкают на солнце. Внутри — царство лака, хрома и новой кожи. Запах пластика, полироли, денег и чьих-то несбывшихся надежд. В динамиках ненавязчиво играет лаунж.

Марк стоит возле черного седана представительского класса — надраенного до такого блеска, что в отражении на дверце можно бриться. На нем дешевый, но хорошо отглаженный костюм. Бейджик на лацкане: «Марк Шелестов. Старший менеджер по продажам».

Старший менеджер — звучит. На деле — просто продажник, один из десятка таких же парней в костюмах, которые с улыбкой гиены встречают любого входящего.

Рядом переминается с ноги на ногу клиент — мужчина лет пятидесяти, плотный, краснолицый, в дорогой, но безвкусной одежде. Золотая печатка на пальце, часы «Rolex» — явная, кричащая подделка. Из тех людей, что скопили денег на эконом-бизнес, но строят из себя олигарха.

— Ну так что, берем? — Марк лениво, почти не скрывая скуки, кивает на машину.

Клиент облизывает губы, трогает ручку двери. Открывает, заглядывает в салон, вдыхает запах новой кожи, как кокаин.

— Дороговато… — тянет он неуверенно.

— Дмитрий Анатольевич, — голос Марка звучит ровно, профессионально, но в нем нет ни капли того заискивания, что обычно исходит от продавцов. — Вы же понимаете, за что платите. Полный привод, климат-контроль, массаж кресел, панорама. Это не машина, это космический корабль. Сядете за руль — и забудете, что такое пробки с их плебейским комфортом.

Он сыпет терминами, цифрами разгона до сотни, объемом двигателя. Все это Марк знает не потому, что выучил брошюру. Он вырос в этих машинах. Когда-то давно, в детстве, отец катал его на похожих — служебных, с водителем. Тогда Марк сидел сзади, развалясь, и смотрел на проплывающий за тонированным стеклом город. Казалось, весь мир принадлежит ему.

— А тест-драйв? — спрашивает клиент с надеждой.

— Конечно, — Марк небрежным жестом показывает на выход.

Он выгоняет машину из салона. Черный красавец мягко урчит мотором. Клиент садится за руль — и в этот момент выражение его лица меняется. Исчезает неуверенность, расправляются плечи. Машина наполняет человека чувством собственной значимости. Это наркотик. Марк знает этот эффект слишком хорошо.

Они выезжают на центральные улицы. Клиент ведет осторожно, почти робко.

— Газуйте, не бойтесь, — командует Марк.

Двигатель взрывается мощью, вжимает обоих в кресла. Клиент нервно смеется, руки дрожат на руле.

— Хороша, чертовка! — выдыхает он. — Беру! Но скидку сделайте. Максимальную.

Марк кивает. Смотрит в окно на проплывающие мимо здания. Вот дом купца Севастьянова — яркий, нелепый, как пряничный домик, чудом уцелевший в центре серого уральского города. А вот небоскреб «Высоцкий» — бетонная игла, протыкающая низкое небо. Город контрастов.

— Дорогой город, — вдруг произносит клиент, замедляясь у светофора. — Все в кредит, все в ипотеку. Машины — и те покупают в долг.

— Все нормальные люди живут в долг, — равнодушно отвечает Марк. — Деньги должны работать.

— А вы? У вас квартира своя или ипотека?

Марк не отвечает. Квартира своя. Отцовская. За которую он вот-вот перестанет платить по счетам, если не продаст эту чертову машину. И еще десять таких же.

Сделка состоялась. Клиент уехал на новой машине, а Марк получил свои комиссионные. Не бог весть что, но хватит заплатить за электричество и купить нормальной еды. И, может быть, даже немного отложить на черный день. Хотя черные дни теперь случались чаще, чем белые.

Он сидит на кухне, ужинает пельменями из пачки, сваренными по-студенчески — прямо в ковшике. Телевизор в комнате показывает какой-то музыкальный канал из нулевых. Ностальгия на экспорт.

Взгляд Марка падает на полку над холодильником. Там, в старой картонной коробке из-под обуви, хранятся вещи отца. Он не перебирал их с самых похорон. Два года. Два года, как не стало человека, на котором держался весь его мир.

Он пододвигает табуретку, лезет, снимает коробку. Ставит на стол. Пыль летит в лицо, заставляя чихать.

Внутри — паспорт отца (дырочка от степлера на последней странице, там, где штамп о смерти), старые наручные часы «Полёт» (еще советские, от деда), несколько фотографий, блокнот в кожаном переплете и связка ключей, от которых Марк давно забыл замки.

Он берет фотографии. Вот они с отцом на море — Марку лет десять, он щурится на солнце, а отец, молодой, загорелый, смеется, обнимая его за плечи. А вот мама. Она умерла, когда Марку было двенадцать. От рака. Быстро, нелепо, как это всегда и бывает. Отец тогда поседел за месяц, но держался ради сына.

А потом появилась Алина.

Марк переворачивает следующую фотографию — и замирает. На него смотрит красивая женщина с пепельными волосами, собранными в элегантный пучок. Умные, немного насмешливые глаза, прямой нос, четкая линия подбородка. Алина. Мачеха.

Марк резко захлопывает коробку. Но ядовитая память уже просочилась в кровь.

Просторная гостиная, обшитая деревом. Пахнет хвоей, дорогими сигарами и горем. Большой стол у окна завален бумагами. На кожаном диване сидит Марк — двадцатипятилетний, в мятом дизайнерском худи, с красными от недосыпа и слез глазами.

Девять дней со смерти отца. Суета поминок позади, гости разъехались. В доме остались только двое: Марк и Алина.

Алина стоит у окна, спиной к Марку. На ней строгое черное платье. Свет из окна обрисовывает ее стройную фигуру. Ей чуть за пятьдесят, но она все еще красива той ухоженной, сытой красотой, которую дает жизнь в достатке.

— Это какая-то ошибка, — говорит Марк охрипшим голосом. — Этого не может быть.

Алина не оборачивается.

— Отец не мог оставить все тебе. Это наш дом. Наш! Я здесь вырос!

— Ты здесь жил, Марк. Это разные вещи.

Голос у нее спокойный, ровный, без истерики. Это бесит Марка больше всего.

— Ты хочешь сказать, что я никто? Что я ему никто? — он вскакивает с дивана. Лицо его искажается гневом. — Ты, змея, пришла в нашу семью, окрутила отца, а теперь выкидываешь меня на улицу?

Алина медленно поворачивается. Взгляд ее серых глаз холоден, но в глубине плещется боль.

— Я никого не выкидываю. У тебя есть квартира в центре, которую он переписал на тебя еще пять лет назад. У тебя есть машина. У тебя были деньги на счетах, но ты их спустил за два года на свои развлечения. Твой отец был жив, он помогал тебе, закрывал глаза. Я ему говорила: «Сережа, ты его губишь». А он отвечал: «Перебесится». Не перебесился.

— Не смей говорить о нем так!

— Я любила его, — тихо произносит Алина. — Больше жизни. И я обещала ему, что помогу тебе, если ты захочешь измениться. Но ты не хочешь. Тебе нужны просто деньги. Ты приходишь ко мне, как к банкомату, и требуешь выдать купюры. Но банкомат пуст, Марк. Я не дам тебе ни копейки.

Ошеломленный Марк делает шаг назад. Его трясет. Все внутри кипит. Обида, ярость, чувство несправедливости застилают глаза пеленой.

— Я тебе этого никогда не прощу. Никогда, слышишь? Ты воровка! Ты украла мою жизнь!

Он хватает со стола тяжелое хрустальное пресс-папье и с размаху швыряет его в стену. Хрусталь взрывается фонтаном осколков возле ног Алины. Она даже не вздрагивает.

— Иди, Марк. Остынь.

Он вылетает из гостиной, хлопает дверью так, что дрожат стекла. Уже в прихожей слышит ее тихий голос, сказанный скорее самой себе, чем ему:

— Когда тебе кажется, что простить нельзя, вспомни, сколько было прощено тебе.

Новый день. Марк приходит на работу без опозданий — это единственное достижение, которым он гордится. Наливает себе кофе из автомата в комнате отдыха. Пластмассовый стаканчик греет руку.

В салоне еще пусто. Только уборщица моет полы, оставляя на черном граните мокрые разводы.

По радио крутят утреннее шоу — ведущие обсуждают какие-то городские новости, смеются. Марк не слушает.

Его взгляд прикован к входящему в салон мужчине. Это не клиент. Точнее, клиент, но особого рода.

Мужчина невысок, коренаст, в дурацкой клетчатой кепке, какие носят гопники из девяностых, и в потертой кожаной куртке. Криминальный шик из двухтысячных, но состарившийся, потускневший. Рядом с ним двое молодчиков — типичная охрана: бритые затылки, бычьи шеи.

Марк внутренне сжимается. Он знает этого человека. Константин Сергеевич Барсуков по кличке «Барс». В девяностые держал несколько автосалонов и разборок, сейчас вроде как легальный бизнесмен, но методы у него старые. И ему Марк должен круглую сумму.

Долг повесил на него полгода назад бывший приятель, с которым они пытались открыть какой-то мутный бизнес по перепродаже авто из Китая. Приятель исчез с деньгами, а Марк остался крайним. И Барсуков своего не упускает.

— Здорово, Шелест, — голос Барса — как гравий под колесами. — Разговор есть.

Он не спрашивает, можно ли. Просто кивает в сторону переговорной — стеклянного куба в центре салона.

Марк медленно идет за ним. Сердце бьется часто, во рту пересыхает.

В переговорной Барс садится на стул, закуривает дорогую сигарету прямо под знаком «Не курить». Молодчики остаются снаружи.

— Деньги, Марк. Ты обещал в прошлый вторник. Сегодня у нас что? Четверг? Да, четверг. Просрочка.

— Константин Сергеевич, я все понимаю. Я продал машину вчера, плюс еще две на прошлой неделе. Я собираю. Дайте мне еще неделю.

— Неделю? — Барс выпускает струю дыма в потолок. Глаза у него маленькие, рыбьи, ничего не выражающие. — Красивая у тебя квартира, Марк. В центре. Папа-покойник, царствие ему небесное, видать, знал, где покупать. Метраж какой?

Внутри у Марка все обрывается. Он понимает, куда клонит Барс.

— Квартиру не трогайте, — голос его звучит глухо. — Это все, что у меня есть.

— Вот именно. Это все, что у тебя есть. А долг надо отдавать. Ты же понимаешь? Ты парень взрослый, не мальчик. Я дал тебе деньги под честное слово. Ты это слово нарушаешь. Нехорошо.

— Я отдам.

— Я знаю, что ты отдашь. Квартирой.

Барс тушит сигарету прямо о стол, оставляя черный пропаленный след на лакированной поверхности. Встает.

— У тебя месяц, Шелест. Месяц — и или деньги, или переписываешь хату. Иначе я обижусь. А когда я обижаюсь, со мной очень неприятно иметь дело.

Он уходит. А Марк еще долго сидит в переговорной, глядя на пропаленный кружок в столе. Этот кружок кажется ему черной дырой, затягивающей в себя все его будущее.

Глеб — бывший одноклассник Марка. В школе они не особо дружили: Марк был сынком богатого папы, а Глеб — ботаником из небогатой семьи. Но жизнь странная штука. Когда все бывшие друзья Марка растворились в воздухе, как только исчезли деньги, остался только Глеб. Сам нашел его полгода назад, сам предложил помощь.

Квартирка у Глеба маленькая, двухкомнатная, но уютная. Жена, маленький сын-дошкольник, кот британской породы, ленивый и наглый. Книги на полках, детские игрушки на полу, запах выпечки. Простая жизнь, которая Марку всегда казалась скучной преснятиной. Но сейчас, сидя на кухне Глеба с кружкой чая в руке, он чувствует странную, тягучую зависть к этой скуке.

Глеб, высокий, сутуловатый, в очках и вязаном жилете поверх рубашки, внимательно слушает сбивчивый рассказ Марка о визите Барса.

— Да, дела, — вздыхает он, потирая переносицу. — Квартиру тебе терять никак нельзя. Это твое единственное убежище. Что думаешь делать?

— Не знаю, Глеб. Продавать больше, искать вторую работу. Может, таксовать по ночам. На машине тест-драйвовской, пока никто не видит.

— Не смеши. Это уголовщина. Надо искать цивилизованный выход. Давай посчитаем.

Глеб достает ноутбук, открывает таблицу. Он работает айтишником в крупной компании — у него мозги заточены на цифры и логику, в отличие от Марка, который привык полагаться на удачу и обаяние.

— Сколько ты должен Барсу?

— Миллион двести.

— Ох. А официальный доход?

— Ну… с комиссионных тысяч семьдесят выходит. Иногда сто.

— Даже если ты ужмешься до минимума, будешь питаться одной гречкой и не платить за квартиру, тебе нужно полтора года. У тебя нет полутора лет.

— Я знаю, — Марк трет лицо ладонями. — Я в заднице.

— Подожди. — Глеб вдруг замирает, глядя на экран. — У меня тут мыслишка одна возникла. Помнишь Рому Ветрова? Он на класс старше нас учился.

— Смутно. Такой рыжий, вечно с фотоаппаратом?

— Да. Он сейчас в полиции работает. В отделе экономических преступлений. И он рассказывал мне пару месяцев назад, что они разрабатывают Барса и его шайку. У них там схема была хитрая с кредитными автомобилями, перепродажами, подставными лицами. Не хватало только прямого свидетеля или какой-то улики, чтобы довести до суда.

Марк напрягается.

— Ты предлагаешь мне стучать?

— Я предлагаю тебе спасти свою шкуру. Ты не «стучишь», ты помогаешь следствию. Это разные вещи. Если Барса закроют, кому ты будешь должен? Никому.

Идея кажется Марку и привлекательной, и отвратительной одновременно. В среде, где он вырос, «крысятничество» каралось жестоко. Но та среда его отвергла. Выплюнула, как инородное тело.

— Дай мне подумать, — говорит он наконец.

Марк идет домой пешком. От Глеба до центра час ходьбы, но ему нужно проветрить голову. Ночной Екатеринбург прекрасен своей суровой красотой. Огни витрин отражаются в мокром асфальте. Проспект Ленина прямой, как стрела. Плотина на Плотинке шумит водой, отделяя исторический центр от современного.

Именно здесь, на набережной, Марк когда-то гонял с друзьями на отцовском «мерседесе». Врубали громко музыку, пили коктейли из бумажных стаканчиков, смеялись. Впереди была бесконечная жизнь, полная легких денег и ярких впечатлений.

Какими же они были идиотами.

Он останавливается у гранитного парапета, смотрит на темную воду городского пруда. На поверхности качаются отражения фонарей. Где-то вдалеке гудит трамвай.

В кармане вибрирует телефон. Марк вытаскивает его, смотрит на экран. Сообщение с неизвестного номера. Он открывает.

«Иногда прощение — это не дар, а освобождение. Не держись за прошлое. А.»

У него перехватывает дыхание. А. Алина.

Он тут же набирает номер Глеба.

— Слышь, Глеб. Ты можешь узнать адрес моей мачехи? По своим каналам айтишным?

— Марк, уже поздно…

— Мне очень нужно. Пожалуйста.

Глеб вздыхает в трубку, слышно, как клацает клавиатура.

— Есть. Скидываю.

Через минуту Марк уже смотрит на адрес. Улица Красноармейская. Это в центре, недалеко от его дома.

Марк поднимается на лифте старого дома с высокими потолками. Здесь до сих пор пахнет советским прошлым — книгами, деревом, уважением к пространству. Он звонит в дверь.

Тишина. Звонит еще раз. И еще.

Наконец, за дверью слышны шаги. Щелкает замок, дверь открывается.

Алина почти не изменилась. Только у глаз прибавилось морщинок, да волосы теперь коротко стрижены, а не собраны в пучок. На ней простой домашний халат, в руках — чашка чая.

Увидев Марка, она застывает. Никаких эмоций на лице. Только рука, держащая чашку, чуть заметно дрогнула.

— Здравствуй, — говорит Марк хрипло.

— Здравствуй, — отвечает она после долгой паузы. Отступает назад, пропуская его. — Проходи.

В квартире тоже мало что изменилось. Та же мебель из загородного дома, которую Алина перевезла в город. Те же картины на стенах. Фотография отца на комоде, перед ней — маленькая лампадка.

Марк проходит в гостиную, садится на диван. Алина — напротив, в кресло.

Молчание звенит в воздухе натянутой струной.

— Ты как? — спрашивает она наконец.

— Нормально. — Он пожимает плечами. — Работаю. Продаю машины. Представь себе, даже что-то получается.

— Я слышала, — Алина кивает. — Город маленький. Сарафанное радио работает.

— А ты? Чем занимаешься?

— Преподаю. Историю искусств в университете. И волонтерю в приюте для животных.

Вот, значит, как. Преподает историю искусств. Не на его деньги жирует, а сама зарабатывает. Марку почему-то становится стыдно за свои мысли.

— Зачем ты мне написала? — спрашивает он прямо. — Про прощение?

Алина ставит чашку на столик, сцепляет пальцы на коленях.

— Потому что я знаю, что ты в беде, Марк. И потому что я чувствую вину за то, как мы с тобой расстались.

— Ты? Вину? — он горько усмехается. — Это я тебе должен…

— Нет. — Она поднимает руку, останавливая его. — Не перебивай. Твой отец перед смертью просил меня позаботиться о тебе. А я… я была зла. На тебя. На твое поведение. На то, что ты разрушал все, что он строил. И я решила, что жесткая любовь — это единственный способ тебя спасти. Выкинуть из гнезда, чтобы научить летать. Но, возможно, я перестаралась. Возможно, я просто свалила на тебя свою боль от потери Сережи.

Она замолкает, и Марк видит, как в ее глазах блестят слезы.

— Я скучаю по нему каждый день, — продолжает она тихо. — И я знаю, что ты тоже скучаешь. Поэтому я и написала. Потому что жить с обидой — это не жизнь, Марк. Ты держишься за нее, как за спасательный круг, а она тянет тебя на дно.

Марк смотрит на фотографию отца. Высокий, красивый, с доброй улыбкой. Человек, который верил в него больше, чем он сам.

— У меня проблемы, Алина, — слова даются с трудом. — Долги. Криминальные. Мне, возможно, придется потерять квартиру. Или пойти на сделку с совестью.

Он рассказывает ей все. Про Барса, про Глеба, про предложение стать информатором. Алина слушает, не перебивая.

— Что ты чувствуешь? — спрашивает она, когда он замолкает. — Внутри?

— Страх. Злость. На себя, в основном. За то, что довел до такого.

— А стыд?

— И стыд. Конечно, стыд.

— Вот стыд — это хорошо. Это значит, что ты еще не потерян. — Она встает, подходит к книжному шкафу, достает небольшую шкатулку. Возвращается, садится рядом с Марком.

— Когда мы продали загородный дом, я положила часть денег на депозит. Для тебя. На случай, если ты когда-нибудь придешь и скажешь то, что сказал сейчас.

Марк ошарашенно смотрит на шкатулку. Алина открывает ее. Внутри — банковская карта и конверт.

— Здесь полтора миллиона. Этого хватит, чтобы закрыть долг перед Барсуковым. Твой отец хотел, чтобы у тебя был шанс начать сначала. Я долго думала, когда его тебе дать. И, кажется, этот момент настал.

— Я не могу… — Марк мотает головой. — Я не заслужил. Я тебе такого наговорил тогда…

— Помнишь, что я сказала тебе на прощание? Что, когда кажется, что простить нельзя, надо вспомнить, сколько было прощено тебе. — Она протягивает ему шкатулку. — Это ты прощен. А теперь осталось самое сложное — простить себя самого.

Марк берет шкатулку дрожащими руками. Комок в горле не дает говорить. Он смотрит на Алину — и впервые за долгое время видит не врага, не захватчицу, а просто уставшую женщину, которая по-своему любила его отца и, наверное, любит его самого.

— Спасибо, — выдавливает он. — Я… я отдам. Со временем.

— Я знаю. — Она улыбается, и от этой улыбки по лицу Марка наконец текут слезы.

Прошло две недели. Марк стоит в центре салона, возле новенького красного кроссовера — яркого, дерзкого, такого, о каком сам мечтал когда-то. Но теперь он смотрит на него по-другому. Не как на объект зависти, а как на продукт. Качественный продукт, который должен найти своего владельца.

К нему подходит управляющий салоном — Игорь Петрович, сухой, как палка, мужчина с вечно недовольным выражением лица. Он уже в курсе, что Марк вдруг погасил все свои скрытые долги и стал работать втрое усерднее.

— Шелестов, зайди ко мне, — бросает он на ходу.

В кабинете пахнет кофе и бумагами. Игорь Петрович садится в свое кресло, жестом предлагает Марку сесть.

— Ты в этом месяце лучший по показателям. Три машины за неделю — это хорошо. Даже очень хорошо для нашего застоявшегося рынка.

Марк молча кивает.

— Я тут подумал… Мы хотим расширяться. Открывать отдел по работе с корпоративными клиентами. Там нужен человек, который разбирается в бизнес-классе, умеет общаться с состоятельными людьми на их языке. Ты подходишь. Оклад выше, комиссионные с контрактов. Интересует?

Марк сглатывает. Это больше, чем он мог ожидать. Год назад он бы уже хвастался этим перед всеми. Сейчас — просто чувствует глубокое, спокойное удовлетворение.

— Интересует, Игорь Петрович. Спасибо за доверие.

— Не за что. Ты изменился за последнее время. Это заметно всем. Продолжай в том же духе.