Фосфены

Это не было депрессией. Химия мозга тут ни при чем. Это была выученная беспомощность высшего пилотажа.

Она возвращалась домой в съемную «однушку», где даже пыль оседала с какой-то временной, необязательной интонацией. Никаких домашних животных. Кот — это якорь, это необходимость возвращаться, это риск разбитого сердца, когда животное умрет. У Алессии не было якорей. Она предпочитала быть лодкой без причала, дрейфующей в открытом море пятьдесят вторую неделю в году.

Главный редактор, грузный мужчина с фамилией Борзов, похожий на старого бульдога, у которого внезапно выросли рога носорога, вызвал её в кабинет.

— Алессия, — сказал он, и слово упало, как кусок сахара в пустой стакан. — Ты отличный работник. Ты вычитываешь рукописи так, будто у тебя микроскоп вместо глаз. Но ты не споришь.

— А нужно спорить? — она поправила рукав блузки. Жест беззащитный и одновременно отгораживающий.

— Рукопись — это драка, — Борзов постучал пальцем по столу. — Ты должна бить автора, чтобы он защищался. А ты просто исправляешь запятые. Ты чистишь шкуру мертвого зверя. Стань охотником.

— Меня устраивает чистить шкуры.

Борзов вздохнул. Он был умнее, чем хотел казаться.

— Дело не в работе, Алессия. Дело в том, что у тебя нет своего текста. Автор без рукописи — это не автор. Это просто машинистка. Ты даже в соцсетях не пишешь ничего, кроме «с днем рождения». Ты боишься черновика.

Она вышла из кабинета, испытывая странное облегчение. Начальник думал, что она боится провала. Он ошибался. Провал был бы действием. Гораздо страшнее провала для Алессии была *необходимость выбора*. Каждый раз, когда жизнь подсовывала ей меню, её охватывал паралич. Выбрать суп или салат означало отвергнуть одно ради другого. Выбрать мужчину означало отвергнуть одиночество. Любой шаг был предательством бесконечного поля возможностей, превращением Хаоса в убогую форму.

Вечером в пятницу, когда офисный планктон устремлялся в бары снимать стресс, Алессия стояла у окна. Город пульсировал желтыми огнями фар. Там, внизу, жили люди, которые умели хотеть. У них был дар примитивности.

Зазвонил телефон. Высветилось «Мама».

Алессия, не дрогнув, сбросила вызов и выключила звук.

Мать была для неё камертоном тревожности. Каждый разговор с ней состоял из невысказанных претензий: «Я положила на тебя жизнь, а ты даже не замужем». Алессия не могла ей объяснить, что отношения — это не торт, который можно испечь к чаю по рецепту. Это бездна, в которую нужно прыгнуть, не зная, есть ли там вода. А она не умела прыгать.

Её тип привязанности психологи называют «избегающим». Но научный термин слишком стерилен, чтобы описать запах раздавленной самодостаточности. Это когда близость ощущается как капкан. Когда после секса хочется немедленно одеться и уехать в ночь, даже если это твоя собственная квартира.

Последний мужчина, Роман, ушел от неё три месяца назад. Он был хороший. Слишком хороший. Инженер, с большими руками и смешной манерой пить чай, держа чашку всей пятерней. Он любил её. Алессия чувствовала эту любовь, и та жгла её, как радиация.

— Почему ты никогда не остаешься у меня до утра? — спросил он однажды.

— У меня бессонница, и я не хочу тебе мешать, — соврала она.

На самом деле она боялась утра. Утра, когда они будут варить кофе, и нужно будет о чем-то говорить. Когда ее взлохмаченные волосы и отсутствие макияжа станут видны при безжалостном дневном свете. Близость — это когда тебя видят без скорлупы. Алессия не выносила быть увиденной.

Роман пытался пробить брешь в её обороне. Он звал её в поход, на концерты, просто гулять в парке, где кормят уток. Алессия соглашалась, но всегда с оговоркой: «Если не будет дождя», «Если я не задержусь на работе», «Если я не заболею». Она оставляла пути к отступлению, даже когда никто не наступал.

Наконец, он спросил прямо:

— Ты меня любишь или я просто удобный вариант?

Она молчала две минуты. Часы на стене отсчитывали удары молотка по гвоздям крышки её гроба.

— Я не знаю, что такое любовь, — честно ответила она. — Мне кажется, люди это выдумали, чтобы оправдать гормональный всплеск.

Роман ушел, хлопнув дверью. Вернее, он тихо закрыл её, что было гораздо страшнее, потому что означало безнадежность.

Алессия тогда выдохнула. Натяжение спало.

«Слава богу», — подумала она, и тут же ужаснулась этой мысли. Она была рада, что её оставили. Чувство облегчения от расставания было единственным сильным чувством, которое она позволяла себе испытывать. Это был её наркотик — свобода через потерю.

Она сидела на кухне, пила растворимый кофе и смотрела в стену. Стена была бежевой. Бежевый — цвет компромисса, цвет страха перед чистотой белого и мраком черного. Вся её жизнь была бежевой.

«Мы живём той жизнью, на которую нам хватило смелости», — эта фраза застряла у неё в голове еще с университетских времен. Профессор философии бросил её в аудиторию как необязательный афоризм. Тогда Алессии было двадцать, и она подумала: «Какая глупость. Жизнь определяется обстоятельствами, а не смелостью».

Сейчас, в тридцать четыре, она поняла, что профессор был прав. Но поняла это неправильно. Она думала, что смелость — это отсутствие страха. Что смелые люди просто не видят рисков. И она ждала, когда страх уйдет, чтобы начать жить. Но страх не уходил. Он был основным строительным материалом её личности.

В выходные Алессия проводила ритуал, который называла «генеральной уборкой идентичности». Она перебирала старые вещи. Не из сентиментальности, а из потребности убедиться, что прошлое такое же пресное, как и настоящее.

В коробке из-под обуви лежали её отвергнутые призвания.

Билет на курсы испанского языка, использованный только наполовину. Она бросила, когда началась тема спряжений глаголов. «Зачем мне испанский? В Мексику я не поеду». Грамматика требует структурного мышления, а её мышление было амебным — оно растекалось и обтекало препятствия, не формируя четких конструкций.

Рисунки углем. Года три назад она вдруг решила, что станет художницей. На рисунках были изображены идеальные геометрические фигуры. Кубы. Шары. Они были технически безупречны и абсолютно мертвы. Учитель рисования, лохматый старик с глазами навыкате, сказал: «Девочка, ты чертишь, а не рисуешь. Ты боишься кривой линии. Но жизнь — это кривая. Прямая — это смерть». Она обиделась и перестала ходить.

Трубка для плавания. Она хотела нырять с маской, но на первом же занятии, опустив лицо в воду, она услышала только бульканье и панику. Вода попала в нос, она закашлялась и вылезла из бассейна с твердым убеждением, что море создано, чтобы на него смотреть, а не чтобы в него погружаться.

Алессия закрыла коробку. Кладбище нереализованных возможностей. Если бы у покойников были могилы, это был бы погост размером с мегаполис.

Хуже всего были фотографии. Она наткнулась на снимок, где ей десять. Она стоит на школьной сцене в костюме Снежной королевы. Взгляд надменный, уверенный. Когда она перестала быть этой девочкой? Где точка перелома?

Может быть, когда отец ушел из семьи, и мать сказала: «Никому нельзя верить. Мужчинам — в особенности. Близость — это нож в спину».

Алессия усвоила урок. Близость — это боль. Ожидания — это разочарование. Желание — это наказание. Легче ничего не хотеть. Тогда никто из богов не сможет посмеяться над тобой, видя твои тщетные потуги.

Она легла на диван и уставилась в потолок. Легкое головокружение напомнило ей, что она ничего не ела, кроме кофе. Есть не хотелось. Хотелось уснуть и не просыпаться. Не в смысле смерти, а в смысле глубокого анабиоза, в котором не нужно принимать решения.

В дверь позвонили.

Алессия замерла. Сердце забилось часто, как у пойманного воробья. Кто это? Она никого не ждала. Соседи? Курьер ошибатся дверью?

Звонок повторился, настойчивый, требовательный. Она не шевелилась, боясь выдать свое присутствие скрипом половиц.

Человек за дверью потоптался и ушел.

Алессия выдохнула.

Она вела себя так с самого детства. Звонок в дверь, незнакомый номер на телефоне, стук в окно — всё это было вторжением. Мир постоянно пытался вломиться в её ракушку, и главной задачей было удержать створки закрытыми.

«Ты прячешься даже тогда, когда тебя никто не ищет», — сказала как-то единственная подруга, Нина. Они дружили еще с института, но виделись редко. Нина была полной противоположностью — шумная, эмоциональная, трижды разведенная и всё еще верящая в «большую любовь».

Алессия ценила её, но держала на дистанции вытянутой руки.

В понедельник Борзов вызвал её снова. Вид у него был решительный.

— Алессия, я даю тебе шанс, — сказал он, пододвигая папку. — К нам приходит новый автор. Детективы. Очень талантливый мальчик, но совершенно дикий. В рукописи золото, но оно в навозе. Ты у нас лучший «чистильщик». Приведешь текст в порядок, но при этом главная задача — не дать ему разбежаться. У него паранойя, он считает, что издательства воруют идеи.

— То есть я должна быть нянькой?

— Ты должна быть психологом, — Борзов поправил галстук. — Уболтай его. У тебя же был опыт общения с трудными людьми?

Алессия усмехнулась про себя. Весь её опыт общения с трудными людьми сводился к тому, чтобы заканчивать общение как можно быстрее. Но она кивнула. Спорить с начальником — это конфликт. Конфликт — это небезопасно.

Автор явился в тот же день. Звали его Клим. Он был похож на одуванчик, в который ударила молния. Всклокоченные волосы, мятая рубашка с пятном, потертые джинсы. Ему было около тридцати, но выглядел он на двадцать пять. Глаза горели лихорадочным блеском.

— Это вы редактор? — спросил он с порога, не здороваясь. — Учтите, я не дам резать текст. Каждое слово на своем месте.

— Здравствуйте, Клим, — Алессия жестом указала на стул. — Кофе?

— Нет. Я пью только воду. Вода нейтральна.

«Боже, — подумала Алессия. — Домашний философ. Этого мне не хватало».

Они начали работать. Клим действительно оказался талантливым. Его текст был неровным, рваным, как кардиограмма бегущего человека. В нем была жизнь, которой так не хватало Алессии. Она правила грамматику, а он следил за каждым её движением, как коршун.

— Почему вы убрали здесь запятую? — возмущался он.

— Потому что по правилам русского языка здесь обособляется деепричастный оборот.

— Плевать на правила! Это ритм! Вы разрушаете ритм!

Алессия вздохнула. Она не любила, когда на неё давили. Ей хотелось встать и сказать: «Редактируйте сами». Но это был бы поступок. А поступков она избегала.

— Хорошо, Клим. Вернем запятую. Но дальше вы не будете кричать. Договорились?

Он вдруг успокоился и посмотрел на неё с любопытством.

— Вы странная. Сидите тут, как фарфоровая кукла. Вам вообще интересно то, что вы читаете?

— Моя задача — сделать текст чистым, — уклончиво ответила она.

— Жизнь вообще грязная штука, — заявил Клим. — Грязь — это клей. Из чистоты ничего не рождается.

Алессия промолчала. Ей стало неуютно от того, что этот психопат с ходу попал в болевую точку.

Встречи с Климом стали ежедневной пыткой. Он нарушал все её протоколы безопасности. Он врывался без стука, говорил громко, задавал нетактичные вопросы и требовал ответной реакции.

— Почему у вас на столе нет фотографий? — спросил он однажды. — У всех есть дурацкие рамки с котами или детьми.

— Я не люблю пыль.

— Чушь. Вы не любите якоря. Верно?

Алессия поперхнулась кофе. Откуда этот юродивый знал про якоря?

— Не ваше дело, — сказала она резче, чем хотела.

— Ого, ответная реакция! — Клим захлопал в ладоши. — Прогресс. А то сидите, как восковая фигура. Я уж думал, вы биоробот с функцией проверки орфографии.

Она хотела огрызнуться, но сдержалась. Он вел себя как провокатор. Но в его провокациях была странная логика. Он бил без злобы, а из любопытства, как ребенок разбирает будильник, чтобы посмотреть, что там тикает.

Через две недели такой «терапии» Алессия поймала себя на мысли, что ждет его прихода. Не потому что он ей нравился как мужчина. Боже упаси. Просто он был единственным человеком, который не принимал её нейтралитет. Он требовал от неё цвета: либо черного, либо белого.

Однажды он притащил две банки краски — красную и синюю.

— Что это? — спросила Алессия.

— Эксперимент. Мы сейчас пойдем в парк и будем рисовать на асфальте.

— Я не пойду. Я на работе.

— У вас обед, — он схватил её за руку. Рука у него была горячая и цепкая. — Идем. Рукопись подождет. А жизнь нет.

Это было грубое вторжение в её границы. Физический контакт был для Алессии почти невыносим. Он нарушал дистанцию. Но он дернул её так неожиданно, что она подчинилась инстинктивно, просто чтобы не упасть, и они вышли на улицу.

В парке пахло прелой листвой и шашлыками. Клим открыл банки, окунул туда кисти и протянул одну Алессии.

— Рисуйте.

— Что рисовать? Я не умею.

— Вот это вот, — он ткнул пальцем ей в грудь, в район солнечного сплетения. — Нарисуйте то, что у вас болит. Только не думайте, машинально.

— Ничего у меня не болит!

— Врете. У всех болит. Просто вы свою боль заморозили, как мамонта в вечной мерзлоте.

Алессия стояла с кистью в руке, чувствуя себя полной идиоткой. Мимо шли мамы с колясками, студенты, пенсионеры. Все смотрели на странную пару, которая собиралась пачкать асфальт.

— Клим, прекрати.

— Слабо? — он ухмыльнулся. — Я так и знал. Смелости хватает только на то, чтобы запятые переставлять. Жизнь проходит, Алессия. Вы думаете, черновик можно переписывать бесконечно? Чистовик настает внезапно, а у вас даже сюжета нет.

Слово «смелость» ударило её наотмашь. Она вспомнила фразу. «Мы живём той жизнью, на которую нам хватило смелости».

Она со злостью макнула кисть в красную краску и провела жирную линию. Потом еще одну. Клим не врал. Как только она перестала думать о результате, рука пошла сама. Это была не картинка. Это была абстракция — красные и синие спирали, перечеркнутые черной полосой.

— Ну вот, — сказал Клим удовлетворенно. — Решетка. Вы нарисовали решетку.

Алессия посмотрела на свой «рисунок». И, черт возьми, он был прав. Это была тюремная решетка. Она изобразила свой внутренний мир, даже не осознавая этого.

Она бросила кисть в банку с водой и, не прощаясь, пошла прочь. Слезы душили её, но она не позволяла им пролиться. Плакать на людях — стыдно. Плакать в одиночестве — бессмысленно.

Она ненавидела Клима. Он грязным сапогом прошелся по чистому полу её отчуждения.

Ночью Алессия не могла уснуть. Решетка стояла перед глазами. Клим был неприятным типом, но он случайно или намеренно выполнил функцию катализатора. Он не побоялся сказать ей правду в лицо, потому что ему было плевать на её чувства. Он любил только свой текст и истину, какой бы горькой она ни была.

Алессия включила ноутбук. Ей нужно было отвлечься. Она зашла в социальные сети, чего не делала месяцами. На стене у Нины было обновление статуса. Фотография счастливой троицы: Нина, её новый муж и их собака.

«Согласилась на свидание, хотя боялась до дрожи. И вот результат! Бойтесь, но делайте!»

Банальщина. Но почему эта банальщина работает у других и не работает у неё?

Она пролистала ленту. Одноклассники. Коллеги. Случайные знакомые. Они меняли работы, рожали детей, переезжали в другие города, писали книги, разводились и женились снова. Они жили. Их жизнь была похожа на бурлящую реку, а её собственная — на затхлое болото.

«Мы живём той жизнью, на которую нам хватило смелости».

Алессия вдруг остро осознала, что её избегание — это не уникальная черта характера, не проклятие. Это трусость. Возведенная в абсолют, эстетизированная, поданная под соусом самодостаточности, но трусость.

Она боялась звонить маме — и убеждала себя, что у них «сложные отношения». Но отношения были сложными именно потому, что она не могла сказать: «Мама, прекрати манипулировать, я взрослая».

Она боялась писать свой текст — и придумала отмазку, что она «редактор от бога, а не графоман».

Она боялась близости — и называла это «свободой». Но какая это свобода, если ты боишься выйти из камеры, потому что за её пределами нет решетки, о которую можно опереться?

В голове что-то щелкнуло. Этот щелчок был почти физическим. Так бывает, когда позвонок встает на место после долгого смещения. Больно, но дышать становится легче.

Она встала и подошла к зеркалу. Из темноты на неё смотрела женщина с бледным лицом и темными кругами под глазами. Фарфоровая кукла. Биоробот.

— Хватит, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло, непривычно. — Хватит прятаться.

Утром Алессия совершила первый смелый поступок за долгое время. Она позвонила матери.

Гудок. Второй. Третий. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

— Алеся? — голос матери был удивленным и настороженным. — Что-то случилось?

— Нет, мам. Ничего не случилось. Я просто хочу тебе сказать…

Слова застряли. Паз не открывался.

— Что сказать? — в голосе матери прорезался металл. — Денег надо?

— Нет! — закричала Алессия. — Не надо денег! Я звоню, потому что я твоя дочь! Можно мне просто позвонить?

Пауза. На том конце провода что-то скрипнуло. Мать молчала.

— Ты чего кричишь? — спросила она наконец растерянно.

— Я не кричу. Я говорю громко. Я живая, мам. Я просто хочу, чтобы мы нормально общались.

— А мы разве ненормально общаемся? — в голосе матери звучала обида.

— Мы не общаемся вообще, — Алессия выдохнула. — Я звоню раз в месяц и терплю лекции о том, что я не замужем. А ты не знаешь, чем я живу.

— А кто виноват? — немедленно перешла в атаку мать. — Ты сама не рассказываешь! Ты закрылась от меня еще в школе!

Старый сценарий. Сейчас они поругаются и бросят трубки.

— СТОП, — громко сказала Алессия. — Мам, стоп. Я не хочу ругаться. Я хочу приехать в субботу. Ты испечешь свой яблочный пирог? Я по нему скучаю.

Это был переворот стратегии. Алессия не просила пирог с тех пор, как уехала учиться. Пирог был ритуалом сближения.

Мать замолчала, сбитая с толку.

— Пирог? — переспросила она. — Ну… приезжай. Яблок сейчас много.

— Вот и хорошо. До субботы.

Алессия отключила вызов и поняла, что дрожит. Один простой телефонный звонок дался ей как восхождение на Эверест. Она вышла на кухню, налила воды и выпила залпом.

Афоризм гремел в висках: «Мы живём той жизнью, на которую нам хватило смелости».

Получается, она просто соглашалась на жизнь класса «эконом». Смелость — это валюта. У кого-то её мешки, у кого-то гроши.

Теперь второй акт её нового театра. Клим.

Она пришла на работу с твердым намерением поговорить с ним жестко. Но Клим сидел в переговорной и смотрел в одну точку. Вид у него был потерянный.

— Что случилось? — спросила Алессия, забыв о нападении.

— Рукопись не принимают, — он усмехнулся. — Главред сказал, что концовка не коммерческая. Нужно, чтобы убийца раскаялся. А мой убийца не раскаивается. Он считает, что был прав.

— И что? Переписывать будешь?

— Нет, конечно, — Клим взъерошил волосы. — Это правда характера. Но Борзов говорит, что если я не переделаю, книгу завернут.

Алессия села напротив. У нее в голове боролись две субличности: «Старая Алессия», которая советовала не лезть в чужие дела, и «Новая Алессия», которая только что сделала гимнастический трюк со звонком матери.

— Я пойду к Борзову, — сказала она, и сама ужаснулась своим словам.

— Ты? — Клим удивленно поднял бровь. — Зачем?

— Нужно защищать текст, если ты в него веришь. И автора.

Она встала и пошла в кабинет главного редактора. Каждый шаг давался с трудом. Это была не её война. Она не обязана подставляться под удар ради какого-то сумасшедшего писца. Но это была её первая возможность проявить волю не в бытовой ссоре, а в профессиональной сфере.

— Виктор Павлович, — она вошла без стука. — Можно?

Борзов поднял глаза от бумаг.

— У тебя лицо, будто ты собралась увольняться.

— Нет. Я насчет рукописи Климова.

— Ах, это… — Борзов откинулся в кресле. — Я уже сказал ему решение. Концовка — бред. Читатель хочет справедливости.

— Читатель хочет правды, — возразила Алессия, чувствуя, как предательски дрожит голос. — Концовка неудобная, да. Но она честная. Если её изменить, книга станет поделкой.

— Алессия, ты редактор, а не арт-директор, — Борзов начал злиться. — Твое дело запятые.

— Мое дело — чтобы текст был живым, — она уперлась руками в его стол. — Клим — дурак и псих, спору нет. Но он написал живую вещь. Если мы её кастрируем ради продаж, мы станем не издателями, а мясниками.

В кабинете повисла пауза. Борзов смотрел на неё во все глаза. Такой Алессию он не знал. Из тихой мыши она превратилась в загнанного, но опасного зверька.

— Ты понимаешь, что это моя фирма и я рискую деньгами? — тихо спросил он.

— А ты понимаешь, что у тебя сейф, набитый золотом, но ни одной жемчужины? — парировала Алессия, цитируя самого Борзова недельной давности. — Ты сам учил меня, что рукопись — это драка. Я дерусь.

Борзов потер переносицу. Пауза затянулась.

— Ладно, — выдавил он. — Давай так. Печатаем тысячу экземпляров. Пробный тираж. Если не продастся, уволю вас обоих.

— Идет, — выдохнула Алессия.

Когда она вернулась в переговорную, Клим смотрел на неё как на призрака коммунизма.

— Ты серьезно?

— Я больше не боюсь, Клим, — сказала Алессия, падая в кресло. — Вернее, боюсь, но делаю. В этом разница.

Выходные с матерью прошли странно. Они не ругались. Они сидели на кухне, ели пирог и говорили о пустяках. Алессия рассматривала мать, пытаясь увидеть в ней не «тирана и манипулятора», а просто усталую пожилую женщину. И у неё получилось. Когда мать в очередной раз начала заводить шарманку про «внуков», Алессия мягко сказала:

— Мам, у меня может не быть детей. Я не знаю. Прими это сейчас, чтобы потом не разругаться.

Мать замолчала. Отрезала кусочек пирога, положила в рот.

— Ты странная сегодня, Алеся. Но с тобой легче, чем обычно.

Это была маленькая победа. Еще одна монетка в копилку смелости.

Наступила осень. С деревьев слетали листья, а с Алессии слетала шелуха безразличия. Она продолжала работать, но теперь находила в этом вкус. Она даже записалась на курсы испанского, к ужасу своей внутренней «улитки». Улитка пищала: «Зачем? Это стресс! Ты опозоришься». Но Алессия уже знала секрет: позор — это тоже жизнь. Прячась от позора, прячешься от триумфа.

На одном из уроков она запнулась, читая текст, и вся группа засмеялась. Старая Алессия немедленно собрала бы вещи и ушла, сгорая со стыда. Новая Алессия, красная как рак, улыбнулась и сказала: «Простите, я пока учусь». Преподаватель кивнул. Мир не рухнул.

В середине октября Клим пригласил её на презентацию книги в маленький книжный магазин.

— Будет человек двадцать, не больше, — сказал он. — Придешь?

— Приду, — ответила она, не раздумывая.

Она пришла в черном платье, которое купила специально для этого случая. Раньше она носила серое и бесформенное, чтобы «не высовываться». Теперь ей захотелось, чтобы её увидели.

Клим читал отрывки. У него оказался удивительно глубокий, бархатный голос, совсем не похожий на его обычный истерический тон. Настоящий талант, — подумала Алессия.

После презентации они сидели в кафе.

— Ты изменилась, — сказал Клим, размешивая сахар в чашке.

— Знаю. Я устала быть мебелью.

— Ты не была мебелью. Ты была рукописью в сейфе. Теперь тебя напечатали. — Он помолчал. — Я хочу тебе кое-что показать.

Он достал из рюкзака потрепанную тетрадь. Протянул ей.

— Что это?

— Новая книга. Вернее, наброски. Я пишу о девушке, которая боялась жить. О её пути.

Алессия почувствовала, как перехватывает дыхание.

— Это обо мне?

— О многих, — уклончиво сказал Клим. — Но я хочу, чтобы ты прочитала и сказала, правдиво ли это. Потому что ты теперь эксперт по выходу из тени.

Алессия взяла тетрадь. Руки дрожали, но теперь это была не дрожь страха, а дрожь предвкушения.

Жизнь больше не казалась ей черновиком, который можно смять и выбросить. Она стала чистовиком, и каждое написанное в ней слово имело цену.

Ценой была смелость.

Следующей весной Алессия сидела на скамейке в парке — том самом, где они рисовали решетку. Решетка давно смылась дождями. Асфальт был чист.

Она держала в руках сигнальный экземпляр книги Клима с названием «Точка кипения». На форзаце было написано: «Алессии, моему первому читателю и самому честному редактору. Спасибо, что перестала править и начала жить».

Испанский она почти забросила, но вместо него открыла для себя психологию. Поступила на заочный курс, хотела стать гештальт-терапевтом, чтобы помогать таким же «улиткам в домиках», какой была сама.