Россия: перестала безоговорочно поддерживать Австрию; смягчила тон по отношению к Британии; всё активнее говорила о модернизации армии и промышленности; и начала осторожно интересоваться положением Османской империи.

Для Европы это выглядело тревожно.

Для Лондона — интригующе.

Во время одного из ужинов в Зимнем дворце британский посланник внимательно наблюдал за семьёй наследника.

Особенно за старшим мальчиком.

О Ники уже начинали шептаться.

Очень осторожно.

Пока только внутри двора.

«Необычный ребёнок».

«Слишком умный».

«Говорит как взрослый».

И слухи постепенно росли.

Во время ужина разговор неожиданно зашёл о Соединённых Штатах.

Один из британцев раздражённо заметил:

— Американцы становятся слишком самоуверенными.

И тут Ники вдруг спокойно произнёс:

— Они ещё не понимают, что скоро начнут убивать друг друга.

За столом стало тихо.

Посланник усмехнулся:

— Вы про очередные выборы, ваше высочество?

Мальчик покачал головой.

— Нет. Про большую войну.

Теперь даже Николай Первый внимательно посмотрел на внука.

Британец попытался перевести всё в шутку:

— И кто же победит?

Ники неожиданно ответил почти сразу:

— Никто. После таких войн не побеждают.

Эти слова запомнили все.

Позже вечером посланник осторожно заметил Нессельроде:

— У наследника вашей династии необычный сын.

Канцлер сухо ответил:

— В России необычные дети иногда становятся необычными государями.

Тем временем сам Ники всё сильнее ощущал: история уходит в сторону.

Это проявлялось уже в мелочах.

Некоторые события происходили раньше.Некоторые — иначе.

Франция бурлила сильнее, чем должна была. Англия была ближе к России, чем в его памяти. Австрия выглядела слабее.

Иногда это даже пугало его.

Потому что он постепенно терял главное преимущество — уверенность в будущем.

Однажды ночью он снова не спал.

Сидел у окна, глядя на заснеженный Петербург.

В комнату тихо вошёл Александр.

Александр уже давно научился замечать: сын слишком часто просыпается по ночам.

— Ники… что тебя мучает?

Мальчик долго молчал.

Потом неожиданно спросил:

— Папа… а если знаешь, что впереди беда — но не знаешь, как её избежать?

Александр сел рядом.

— Тогда нужно делать всё, что можешь.

Ники медленно опустил глаза.

— А если этого всё равно окажется мало?

Наследник престола долго смотрел на сына.

Потом тихо сказал:

— Ни один человек не может спасти весь мир.

Мальчик едва заметно усмехнулся.

Очень грустно.

— В моё…

Он резко замолчал.

Александр почувствовал,как внутри всё похолодело.

— В твоё что?

Ники медленно поднял глаза.

И впервые отец увидел в них настоящую усталость.

Невозможную для ребёнка.

— Иногда мне кажется, будто я уже пытался.

К началу 1848 года напряжение в Европе стало почти осязаемым.

Даже в Петербурге это чувствовали.

Газеты ещё сохраняли осторожный тон. Дипломаты всё ещё говорили языком приличий. Монархи продолжали обмениваться любезностями.

Но под этой внешней спокойной поверхностью уже начиналось движение огромных сил.

Николай I понимал это всё яснее.

И всё чаще вспоминал слова внука.

«Старый порядок начинает ломаться».

Теперь эта фраза уже не казалась преувеличением.

В январе пришли новые донесения из Парижа.

Рабочие волнения. Студенческие кружки. Ненависть к правительству. Разговоры о республике.

Во время одного из совещаний Николай неожиданно спросил:

— Если Франция снова станет республикой — что будет делать Англия?

Нессельроде осторожно ответил:

— Вероятно, искать баланс.

Император усмехнулся.

— Англичане всегда ищут баланс. Даже когда мир рушится.

Но потом лицо его снова стало серьёзным.

— А Россия?

На этот вопрос никто не ответил сразу.

Потому что впервые за долгие годы никто точно не понимал, какой будет русская политика.

Позже вечером император снова вызвал к себе внука.

Теперь это уже почти никого не удивляло.

Они сидели у камина.

Как всё чаще бывало в последние месяцы.

Николай Первый долго смотрел на огонь.

Потом неожиданно спросил:

— Ты ведь знаешь, что революции уже начнутся скоро?

Ники медленно кивнул.

— Да.

— Где сначала?

Очень долгая пауза.

— Во Франции.

Император кивнул.

Словно и сам уже ожидал этого ответа.

— А потом?

Мальчик тихо ответил:

— Почти везде.

В комнате стало очень тихо.

— Австрия?

— Да.

— Германия?

— Да.

— Италия?

Ники снова кивнул.

Император тяжело выдохнул.

— Господи…

Потом резко поднял взгляд.

— А Россия?

Мальчик долго молчал.

Очень долго.

— Пока — нет.

Николай внимательно посмотрел на внука.

— Пока?

Ники опустил глаза.

— Россия взорвётся позже. Если не изменится.

Эти слова прозвучали страшнее всего.

Император медленно поднялся.

Прошёлся по кабинету.

— Значит, у нас есть время.

Ники неожиданно ответил сразу:

— Немного.

Николай остановился.

— Что нужно делать первым?

И тут мальчик впервые начал говорить почти как государственный человек.

— Не спасать Австрию. Пусть ослабнет.

Император внимательно слушал.

— Поддерживать славян на Балканах. Строить железные дороги. Менять армию. Осторожно готовить отмену крепостного права.

Он говорил спокойно.

Слишком спокойно для ребёнка.

— И обязательно сохранить союз с Британией.

Николай нахмурился.

— Почему это так важно?

Ники поднял глаза.

— Потому что без Британии Европа всегда объединится против России.

Император медленно сел обратно.

— А с Британией?

Мальчик очень тихо ответил:

— Тогда они будут бояться объединяться.

Старый государь долго смотрел на внука.

И постепенно начинал понимать страшную вещь: мальчик мыслит уже не как ребёнок.

И даже не как взрослый.

А как человек, привыкший смотреть на мир через судьбы государств.

Тем временем в другом крыле дворца Виктория всё чаще испытывала странное чувство.

Словно семья медленно движется к чему-то огромному и опасному.

Она видела:

как меняется свёкор;как всё серьёзнее становится Александр;как взрослеет Ники.

И иногда ей казалось, что только младшие дети ещё сохраняют обычную детскую лёгкость.

Однажды вечером маленький Александр возился с деревянной саблей,пытаясь «атаковать» старшего брата.

Лизи смеялась в кресле няни.

А Ники вдруг замер у окна.

Потому что в этот момент память снова ударила резко.

Париж. Баррикады. Февраль. Толпа. Выстрелы.

Он резко побледнел.

Виктория сразу заметила.

— Ники? Что случилось?

Мальчик медленно повернулся.

И очень тихо произнёс:

— Началось.

Слова мальчика прозвучали настолько спокойно, что сначала никто даже не понял их смысла.

Виктория подошла ближе.

— Что началось?

Ники смотрел куда-то мимо комнаты.

Словно видел не стены Зимнего дворца, а что-то очень далёкое.

— Революция во Франции.

В комнате стало тихо.

Александр невольно нахмурился.

— Ники, откуда ты…

Но договорить не успел.

В этот момент в коридоре послышались быстрые шаги.

Через несколько секунд двери распахнулись.

Адъютант, явно взволнованный, почти с порога произнёс:

— Срочная депеша государю из Парижа!

Николай Первый получил сообщение спустя несколько минут.

В столице Франции начались массовые беспорядки.

Баррикады. Столкновения с войсками. Толпы на улицах.

Ситуация быстро выходила из-под контроля.

Император медленно опустил бумагу.

В кабинете присутствовали:

Нессельроде; Орлов; наследник Александр.

И все заметили: государь впервые за долгое время выглядит не удивлённым.

А мрачным.

Николай тихо произнёс:

— Значит… всё-таки началось.

Нессельроде осторожно спросил:

— Ваше величество?

Император очень медленно поднял глаза.

— Европа входит в бурю, господа.

А затем неожиданно добавил:

— И Австрию мы спасать не будем.

Тишина стала почти оглушительной.

Орлов резко поднял голову.

Нессельроде побледнел.

Даже Александр несколько секунд молчал.

Потому что эти слова ломали всю прежнюю русскую политику.

Всю систему, созданную после Наполеона.

Канцлер осторожно произнёс:

— Государь… это изменит весь европейский порядок.

Николай холодно ответил:

— Он и так уже рушится.

А потом подошёл к карте Европы.

Долго смотрел на Австрию.

— Я больше не собираюсь проливать русскую кровь, спасая чужую дряхлую империю.

Эти слова стали настоящим рубежом.

Даже сам император это понимал.

Позже ночью он вновь приказал привести к нему внука.

Когда Ники вошёл, на столе уже лежали новые депеши.

Париж пылал.

Николай Первый долго смотрел на мальчика.

Потом тихо сказал:

— Ты оказался прав.

Ники ничего не ответил.

Только опустил глаза.

Потому что внутри него было не торжество.

А страх.

Он слишком хорошо помнил: это только начало.

Император медленно сел.

— Что дальше?

Очень долгий детский взгляд.

— Вена. Берлин. Будапешт. Милан.

Он говорил тихо.

Почти устало.

— Всё начнёт рушиться одновременно.

Николай молчал.

Потом неожиданно спросил:

— А если мы вмешаемся?

Ники поднял глаза.

— Тогда Россия потратит силы, спасая тех, кто потом всё равно будет её ненавидеть.

Император медленно закрыл лицо рукой.

Потому что именно это произошло в той истории, которую мальчик помнил.

Через некоторое время государь тихо произнёс:

— Значит, на этот раз всё будет иначе.

А тем временем в Европе уже поднималась волна, которая вскоре должна была смести старый порядок.

В Париже падала монархия. В Вене дрожал Меттерних.В германских государствах начинались выступления студентов и рабочих.

И пока европейские дворы ещё надеялись, что всё удастся удержать,в Петербурге старый русский император уже принимал решение,которое изменит весь XIX век.

Россия останется в стороне.

И именно поэтому Европа вскоре начнёт распадаться иначе,чем прежде.

Весть о падении французской монархии потрясла Европу.

Но ещё сильнее европейские дворы потрясла реакция России.

От Петербурга ждали привычного:

угроз,мобилизации,заявлений о защите порядка,готовности двинуть армии.

Вместо этогоНиколай I ограничился холодным дипломатическим заявлением.

Россия осуждала революционный мятеж.

Но не собиралась немедленно вмешиваться.

В Вене сначала просто не поверили.

Меттерних отправил в Петербург сразу несколько срочных посланий.

Почти умоляющих.

«Европейский порядок находится под угрозой».

«Австрийская монархия рассчитывает на верность России прежним обязательствам».

«Только совместные действия могут остановить хаос».

Николай прочитал письма молча.

И впервые за многие годы отложил их без ответа почти на сутки.

Нессельроде не скрывал тревоги.

— Ваше величество, Австрия в отчаянии.

Император холодно посмотрел на канцлера.

— Австрия десятилетиями считала,что Россия обязана спасать её от последствий собственной глупости.

Канцлер осторожно заметил:

— Но падение Австрии может разрушить равновесие Европы.

Николай медленно подошёл к окну.

— Оно уже разрушено.

А затем неожиданно добавил:

— Возможно, Европе давно пора стать другой.

Тем временем в Лондоне новости из Петербурга вызвали почти шок.

Палмерстон несколько раз перечитывал русские депеши.

И всё больше понимал: Россия меняет курс.

По-настоящему.

На одном из закрытых совещаний он тихо произнёс:

— Если Николай действительно не двинет армию в Европу —это конец системы Венского конгресса.

Один из министров тревожно спросил:

— И что тогда будет?

Палмерстон мрачно усмехнулся.

— Тогда начнётся настоящая борьба за будущее континента.

Но при этом в Лондоне понимали и другое:

если Россия не вмешивается — она освобождает колоссальные силы для собственных интересов.

Балканы. Проливы. Османская империя. Средняя Азия.

И британцев это уже начинало настораживать.

А в Петербурге тем временем происходило событие, которое никто из министров не ожидал.

Император неожиданно приказал начать подготовку большого доклада:

о состоянии крепостного права; о промышленности; о железных дорогах; о реформе армии.

Некоторые сановники были потрясены.

Один старый генерал даже пробормотал:

— Европа горит, а мы собираемся перестраивать Россию?

На что Николай ответил неожиданно жёстко:

— Именно потому, что Европа горит.

Но самым удивительным оставалось другое.

Теперь государь всё чаще советовался с внуком.

Неофициально. Только наедине.

И никому об этом не рассказывал.

Однажды поздним вечером он разложил перед Ники карту Османской империи.

— Ты говорил о проливах.

Мальчик внимательно посмотрел на Босфор.

— Без них Россия всегда будет заперта.

Император кивнул.

— А Англия?

Ники долго молчал.

— Если действовать грубо — она станет врагом.

— А если осторожно?

Мальчик поднял глаза.

— Тогда можно договориться.

Николай внимательно смотрел на него.

— Чем заинтересовать Британию?

И тут Ники впервые сказал вещь, которая поразила даже старого императора.

— Америкой.

Николай нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

Мальчик медленно подошёл к карте мира.

И указал на Соединённые Штаты.

— Они слишком быстро растут. Слишком богатеют. И однажды станут опасны для всех.

Император молчал.

— Британия боится сильных морских держав. Особенно торговых.

Ники кивнул.

— А Россия может помочь сделать так, чтобы США были заняты собой.

В комнате повисла тяжёлая тишина.

Потому что это уже были рассуждения не ребёнка.

И даже не политика XIX века.

А человека, мыслящего столетиями вперёд.

Наконец Николай тихо спросил:

— В твоём времени Америка стала очень сильной?

Ники посмотрел на карту.

И очень тихо ответил:

— Сильнее всех.

Весной 1848 года Европа действительно начала рушиться.

Так, как и предсказывал Ники.

В Вене вспыхнули беспорядки.

Толпы требовали:

конституции,свобод,отставки Меттерниха.

И вскоре произошло немыслимое.

Клемент фон Меттерних бежал.

Человек, десятилетиями считавшийся символом старого европейского порядка, покидал столицу собственной империи почти тайно.

Когда донесение об этом принесли Николаю I, он долго смотрел на бумагу молча.

Потом медленно произнёс:

— Вот и всё.

Нессельроде осторожно спросил:

— Ваше величество?

Император тяжело опустился в кресло.

— Закончилась эпоха, Карл Васильевич.

Впервые в жизни Николай Первый говорил это без раздражения.

Без ярости.

Почти с усталостью.

Тем временем Австрийская империя начинала расползаться прямо на глазах.

Венгрия требовала автономии.Италия восстала.Чехи шумели в Праге.Хорваты спорили с венграми.В самой Вене паниковал двор.

И теперь уже Австрия почти открыто просила Россию о помощи.

Но Петербург медлил.

Сознательно.

Во время одного из совещаний Орлов осторожно заметил:

— Австрийцы не понимают, почему мы не двигаем войска.

Николай холодно ответил:

— Потому что впервые за полвека Россия занимается Россией.

Эти слова быстро разошлись среди высших сановников.

И многих испугали.

Потому что старый николаевский порядок действительно менялся.

Вместо подготовки европейского похода император:

ускорял строительство железных дорог;расширял военные заводы;требовал доклады по промышленности;обсуждал крестьянский вопрос;и всё чаще говорил о модернизации армии.

Некоторые генералы были недовольны.

Особенно старые.

Один из них однажды резко заявил:

— Русская армия должна стоять в Париже, а не считать рельсы.

Император посмотрел на него так, что в комнате стало холодно.

— Русская армия должна выигрывать будущие войны, а не прошлые.

После совещания Александр догнал отца.

Александр всё яснее понимал: именно Ники стал причиной этих перемен.

Хотя вслух об этом не говорил никто.

— Отец… вы действительно решили не вмешиваться?

Николай долго молчал.

Потом неожиданно сказал:

— Я всю жизнь считал, что спасаю Европу.

Он тяжело посмотрел в окно.

— А теперь начинаю думать, что мы только продлевали её болезни.

Александр внимательно слушал.

— И что будет дальше?

Император усмехнулся.

Тяжело. Почти мрачно.

— Европа наконец начнёт учиться жить без русских штыков.

Тем временем сам Ники всё сильнее чувствовал: история уходит в новую сторону.

В его памяти Россия должна была уже готовиться спасать Австрию.

Должна была втянуться в европейские дела. Должна была постепенно идти к Крыму.

Но теперь всё ломалось иначе.

Иногда это даже вызывало у него тревогу.

Потому что будущее становилось неизвестным уже и для него самого.

Однажды вечером он сказал деду:

— Теперь я уже не уверен, что всё помню правильно.

Император внимательно посмотрел на мальчика.

— Это плохо?

Ники долго думал.

— Нет. Наверное, это хорошо.

— Почему?

Мальчик неожиданно улыбнулся.

Совсем по-детски.

— Потому что значит: мы уже начали менять историю.

Глава 4

Глава четвёртаяБольшая игра начинается заново

Весна 1848 года изменила Европу быстрее, чем кто-либо ожидал.

Старый порядок рушился буквально на глазах.

Париж кипел революцией.Вена дрожала от страха.Берлин требовал конституции.Италия горела.Австрия медленно расползалась по швам.

И среди всего этого хаоса две державы неожиданно сохраняли спокойствие.

Россия.

И Британия.

В Лондоне Палмерстон всё внимательнее следил за Петербургом.

Русские не двигали армии.

Не спасали Австрию.

Не угрожали Европе.

Вместо этого:

строили железные дороги,усиливали флот,реформировали промышленность,и крайне осторожно, но настойчиво искали более близкий контакт с Британией.

Для опытного британского политика это выглядело необычно.

И опасно.

Но одновременно — заманчиво.

Потому что Палмерстон прекрасно видел:главная угроза будущему британскому влиянию находится уже не в Европе.

А за Атлантикой.

Соединённые Штаты росли слишком быстро.

Слишком уверенно.

И слишком богато.

Однажды вечером в Зимнем дворце Николай I снова беседовал с внуком наедине.

На столе лежали карты:

Европы, Османской империи, Северной Америки.

Император внимательно посмотрел на США.

— Ты уверен, что Англия действительно опасается американцев?

Ники кивнул сразу.

— Пока ещё не до конца понимает. Но уже боится.

— Почему?

Мальчик подошёл ближе к карте.

— Потому что это будущая промышленная и морская держава. Очень богатая.Очень агрессивная в торговле.

Он говорил спокойно, словно вспоминал давно известное.

— И однажды они захотят главенствовать везде.

Император медленно сузил глаза.

— Даже в Европе?

Ники тихо ответил:

— Особенно в Европе.

Николай Первый долго молчал.

Потом неожиданно спросил:

— Значит, Британии нужен противовес?

— Да.

— А нам?

Мальчик посмотрел прямо на деда.

— Нам нужен союзник, который не даст Европе объединиться против России.

Эта мысль всё сильнее нравилась императору.

Потому что он уже понимал: после революций старый европейский баланс не восстановится.

Начиналась новая эпоха.

И в ней России требовалась совсем другая политика.

Через несколько дней в Петербург был приглашён британский специальный представитель.

Официально — для обсуждения торговли и положения в Европе.

Неофициально — для начала совершенно новой игры.

Переговоры проходили в строжайшей тайне.

Даже большинство министров не знали деталей.

Со стороны России:

Нессельроде; Орлов; несколько доверенных дипломатов.

Со стороны Британии — люди Палмерстона.

Первый разговор получился осторожным.

Очень осторожным.

Британцы прямо спросили:

— Россия действительно не намерена спасать Австрию?

Нессельроде дипломатично ответил:

— Россия намерена прежде всего сохранять собственную устойчивость.

А потом неожиданно добавил:

— И искать взаимопонимание с теми, кто мыслит столь же прагматично.

Англичане поняли намёк сразу.

Следующие встречи стали уже гораздо предметнее.

Россия осторожно давала понять:

не собирается угрожать британским морским интересам;готова обсуждать разграничение влияния в Средней Азии;и заинтересована в стабильности торговли.

Британия в ответ всё яснее намекала:

Австрию никто особенно спасать не собирается; Франция после революции вызывает опасения; а чрезмерный рост США нежелателен для Лондона.

Постепенно между двумя империями начинало возникать нечто,что ещё недавно казалось невозможным.

Взаимное понимание.

Тем временем Ники продолжал внимательно следить за новостями.

Теперь он всё чаще чувствовал: история действительно уходит совсем в другую сторону.

В его памяти Британия и Россия должны были идти к Крымской войне.

К ненависти. К столкновению. К огромным потерям.

Но теперь всё менялось.

И однажды вечером он тихо сказал деду:

— Если мы удержим Британию рядом — Крыма не будет.

Император долго смотрел на карту Чёрного моря.

Потом медленно произнёс:

— Значит, мы удержим её рядом.

А далеко на юге, в Константинополе, османские министры ещё даже не подозревали,что две крупнейшие империи мира уже начинают осторожно обсуждать судьбу их владений.

Лето 1848 года стало для Европы временем унижения старых монархий.

И прежде всего — для Австрии.

Вена металась между уступками и репрессиями.Венгрия фактически требовала самостоятельности.Итальянские владения империи горели восстаниями.

Императорский двор отчаянно пытался удержать страну,которая уже начинала разваливаться изнутри.

И с каждым новым кризисом в Петербург уходили всё более тревожные просьбы о помощи.

Но Николай I продолжал отмалчиваться.

Сознательно.

Для Европы это выглядело почти предательством прежнего порядка.

Для России — началом новой эпохи.

Тем временем переговоры с Британией становились всё серьёзнее.

Теперь встречи проходили уже не только через дипломатов.

В игру осторожно вступал сам Палмерстон.