Корона для Романовых. Императрица Виктория - 2

Из Парижа пришли новые сведения о волнениях.В германских землях росли тайные общества.В Вене канцлер Меттерних требовал от всех монархов решительности.

Особенно — от России.

На одном из совещаний Нессельроде осторожно заметил:

— Австрия рассчитывает, что в случае серьёзных беспорядков мы поддержим её.

Император долго молчал.

Очень долго.

Потом неожиданно спросил:

— А что думает Англия?

Канцлер чуть удивился.

Раньше Николай редко задавал вопрос именно так.

— Палмерстон полагает, что Австрия слишком закостенела.

Император усмехнулся.

— Удивительно честно для англичан.

Но затем лицо его снова стало тяжёлым.

Он вспомнил слова внука:

«Австрия слишком большая. Это неудобно для всех».

И впервые в жизни Николай Первый позволил себе подумать невозможное:

А что, если Австрию действительно не стоит спасать?

Эта мысль была почти кощунственной.

Вся политика России после Наполеона строилась на сохранении европейского порядка.

Но теперь…

Теперь сам этот порядок начинал казаться треснувшим.

Позже вечером император неожиданно приказал вновь привести к нему внука.

На этот раз без официальности.

Без придворных.

Когда Ники вошёл, государь сидел у камина.

Без мундира. В простом домашнем сюртуке.

— Подойди.

Мальчик подошёл.

Несколько секунд Николай Первый просто смотрел на огонь.

Потом тихо спросил:

— Ты говорил, что впереди кровь.

Ники молча кивнул.

— Это можно остановить?

Очень долгий недетский взгляд.

— Полностью — нет.

Император медленно сжал пальцы.

— А уменьшить?

Мальчик неожиданно ответил сразу:

— Не спасайте тех, кто уже обречён.

Николай резко поднял голову.

— Ты про Австрию?

Ники замолчал.

Но этого молчания оказалось достаточно.

В камине тихо треснули дрова.

За окнами темнел Петербург.

А старый русский император впервые в жизни начинал всерьёз задумываться: не рушится ли сама эпоха, которую он поклялся защищать.

Следующие недели стали для Николая I странными.

Очень странными.

Он продолжал жить как прежде:

принимал министров,проверял полки,подписывал приказы,спорил с генералами.

Империя должна была видеть прежнего государя.

Непоколебимого.

Но внутри Николая Павловича шла тяжёлая работа мысли.

Возможно — самая тяжёлая за всю его жизнь.

Потому что впервые он начал сомневаться не в людях.

А в самой системе, которую считал основой Европы.

И самое невероятное — толкнул его к этому пятилетний ребёнок.

Тем временем сам Ники постепенно начинал понимать: он сказал деду слишком много.

Гораздо больше, чем собирался.

Память приходила всё сильнее.

Иногда — внезапными вспышками.

Он видел: толпы на улицах; красные знамёна; железные дороги через всю Россию;огромные заводы; страшную войну где-то в будущем; и странный чёрно-жёлто-белый флаг,

который люди несли с яростью и надеждой одновременно.

Но хуже всего были ощущения.

Ощущение гибели огромной страны.

Холода. Голода. Растерянности.

И чудовищной усталости людей, которые слишком долго пытались удержать рушащийся мир.

Он пока не понимал всего.

Но уже знал главное:

Россия в его памяти пережила страшное.

Очень страшное.

И потому иногда смотрел на своих родителей почти с болью.

Особенно на мать.

Виктория всё чаще замечала этот взгляд.

И он пугал её.

Однажды вечером она застала сына в детской у окна.

Шёл дождь. Петербург тонул в сером весеннем тумане.

— Ники, ты опять грустишь?

Мальчик тихо ответил:

— Нет.

Она села рядом.

— Тогда о чём думаешь?

Очень долгий детский вздох.

— О том, как сделать так, чтобы вы все жили дольше.

Виктория почувствовала, как по спине прошёл холод.

— Что ты имеешь в виду?

Ники словно испугался собственных слов.

— Ничего.

Но она уже понимала: это не «ничего».

Позже тем же вечером она всё-таки заговорила с мужем.

Александр слушал молча.

Очень внимательно.

— Александр… ты ведь тоже замечаешь?

Он медленно кивнул.

— Да.

— И?

Наследник престола долго не отвечал.

Потом тихо сказал:

— Иногда мне кажется, что наш сын чего-то боится за нас.

Виктория опустила глаза.

— Мне тоже.

На следующий день произошло событие, которое окончательно заставило Александра насторожиться.

Во время семейного обеда обсуждали очередные беспорядки во Франции.

Кто-то из придворных раздражённо заметил:

— Французы неисправимы.Им всегда нужна революция.

И тут Ники неожиданно произнёс:

— Революции начинаются не потому, что люди любят разрушать.

Он говорил спокойно.

Почти холодно.

— А потому что слишком долго их никто не хочет слушать.

За столом стало тихо.

Император медленно посмотрел на внука.

Потом на сына.

И впервые Александр увидел во взгляде отца то, чего раньше не замечал никогда.

Тревогу.

Настоящую тревогу.

Позднее вечером Николай Первый вновь вызвал Орлова.

— Вы помните, что я говорил о наблюдении за мальчиком?

— Да, государь.

Император долго молчал.

— Отменить.

Орлов удивился.

— Ваше величество?

Николай тяжело опёрся рукой о стол.

— Если Господь действительно зачем-то послал России необычного наследника —я не хочу, чтобы вокруг него ползали идиоты из Третьего отделения.

Орлов осторожно спросил:

— Вы верите ему?

Очень долгий взгляд.

И неожиданно честный ответ:

— Я начинаю бояться, что верю.

Лето 1847 года выдалось необычайно жарким.

Петербург задыхался.

Даже Нева казалась медленной и тяжёлой.По вечерам над городом висел неподвижный золотистый воздух.

И вместе с этой жарой в Европу словно приходило напряжение.

Из Парижа шли всё более тревожные известия.В германских государствах открыто говорили о конституциях.В Вене начинали паниковать.

Но особенно нервничал Меттерних.

Австрийский канцлер писал в Петербург почти отчаянные письма.

О порядке. О долге монархов. О необходимости «удержать Европу от хаоса».

Раньше Николай I ответил бы немедленно и жёстко.

Но теперь он медлил.

Нессельроде замечал это всё отчётливее.

Однажды канцлер всё же решился осторожно спросить:

— Ваше величество… Австрия ждёт от нас ясной позиции.

Император стоял у окна.

— А вы сами что думаете, Карл Васильевич?

Вопрос удивил Нессельроде.

— Россия всегда поддерживала европейский порядок.

Николай чуть усмехнулся.

— Да. И посмотрите, во что этот порядок превратился.

Канцлер замолчал.

Потому что никогда раньше не слышал от государя подобных слов.

Тем временем в семейных покоях жизнь текла совсем иначе.

Там всё ещё были:

смех детей,разбросанные игрушки,вечерние чтения,музыка Виктории,и редкие часы настоящего спокойствия.

Иногда казалось,будто политика и будущие катастрофы существуют где-то очень далеко.

Но только не для Ники.

Память продолжала просыпаться.

Теперь чаще.

Иногда слишком резко.

Однажды ночью он закричал во сне так, что прибежали сразу и родители, и слуги.

Мальчик сидел на постели, бледный, с широко раскрытыми глазами.

Виктория прижала его к себе.

— Ники… что случилось?

Он дрожал.

По-настоящему.

И впервые сказал вслух то, что раньше скрывал даже от самого себя:

— Они стреляли по своим…

В комнате стало тихо.

Александр осторожно спросил:

— Кто стрелял?

Мальчик тяжело дышал.

— Солдаты… в людей…

Он зажмурился.

— И все кричали, что спасают Россию.

Никто не понимал, о чём он говорит.

Но страх ребёнка был настоящим.

Страшно настоящим.

После этой ночи Виктория уже не могла успокаивать себя рассказами о «богатом воображении».

На следующий день она сама пришла к Николаю Первому.

Что бывало редко.

Император внимательно выслушал её.

Не перебивая.

Когда она закончила, в кабинете повисло долгое молчание.

Наконец государь тихо спросил:

— Он говорил ещё что-нибудь?

Виктория поколебавшись, кивнула.

— Иногда он говорит так, будто видел будущее России.

Император медленно закрыл глаза.

Всего на секунду.

Потом подошёл к столу.

Долго перебирал бумаги, словно собираясь с мыслями.

И неожиданно произнёс:

— Виктория… вы любите Россию?

Вопрос прозвучал странно.

Почти неожиданно.

Она ответила сразу:

— Да.

Николай внимательно посмотрел на невестку.

— Тогда запомните одну вещь.

Он говорил очень тихо.

— Если ваш сын действительно знает хоть часть будущего…это может стать самым страшным даром, который когда-либо получала династия.

Виктория побледнела.

— Вы верите ему?

Император долго молчал.

Очень долго.

Потом устало сел в кресло.

Впервые за много лет — как старик.

— Я не знаю, во что верить.

Он тяжело посмотрел на окно.

— Но я слишком долго управлял людьми, чтобы не понимать: обычные дети так не говорят.

Тем временем сам Ники в этот момент сидел у себя на полу среди карт Европы.

Перед ним лежали:

Австрия, германские государства, Османская империя, Франция.

Он медленно передвигал маленькие деревянные флажки.

И пытался вспомнить.

Что именно станет первым?

Париж?

Вена?

Берлин?

История в памяти была уже не совсем такой.

Что-то менялось.

Слишком многое менялось.

И это начинало пугать его сильнее всего.

Потому что маленький великий князь постепенно понимал страшную вещь: будущее, которое он помнил, начинало исчезать.

Несколько дней спустя произошло событие, которое ещё сильнее встревожило императорскую семью.

Во дворце проходил обычный дипломатический вечер.

Ничего необычного:

иностранные послы,министры,генералы,музыка,разговоры о Европе.

Петербургская знать жила так десятилетиями.

Дети ненадолго появились в зале вместе с родителями — как того требовал этикет.

Маленький Александр почти сразу попытался утащить со стола пирожные.Лизи уснула на руках у няни.

И только старший Ники спокойно наблюдал за взрослыми.

В какой-то момент к нему подошёл австрийский посланник.

Пожилой дипломат с усталым лицом.

Он добродушно улыбнулся ребёнку:

— Ваше высочество, надеюсь, вы любите Австрию? Она ведь ваш старый друг.

Ники посмотрел на него неожиданно внимательно.

Слишком внимательно.

А потом тихо произнёс:

— Скоро вам будет не до дружбы.

Посол растерянно моргнул.

— Что вы имеете в виду?

Мальчик ответил почти шёпотом:

— Когда империи начинают бояться собственного народа — это уже конец.

Несколько человек рядом невольно замолчали.

Австриец попытался рассмеяться.

Натянуто.

— Опасные мысли для такого юного возраста.

Ники спокойно ответил:

— Опаснее будет следующей зимой.

Теперь молчали уже все вокруг.

В дальнем конце зала Николай I очень медленно повернул голову.

Он услышал последние слова.

И взгляд его стал тяжёлым.

Позже вечером, когда гости начали разъезжаться, император неожиданно приказал:

— Ники останется.

В огромном полутёмном кабинете снова остались только двое.

Дед и внук.

Николай Первый долго молчал.

Потом тихо спросил:

— Почему ты сказал это австрийцу?

Мальчик стоял спокойно.

— Потому что это правда.

— Какая именно?

Ники опустил глаза.

— Их империя уже трещит.

Император медленно подошёл ближе.

— Ты видел это?

Очень долгая пауза.

Потом мальчик едва заметно кивнул.

Николай почувствовал, как внутри становится холодно.

— Расскажи.

Ники долго молчал, словно боялся собственных воспоминаний.

А потом заговорил.

Тихо. Очень медленно.

— Люди на улицах. Баррикады. Стрельба. Толпы.

Он закрыл глаза.

— И старые империи, которые уже никто не хочет спасать.

Император внимательно слушал.

Не перебивая.

— Австрия погибнет?

Мальчик открыл глаза.

— Не сразу.

— Но погибнет?

Ники тихо ответил:

— В моём времени — да.

Эти слова прозвучали почти невозможным образом.

«В моём времени».

Николай Первый медленно отвернулся.

Подошёл к карте Европы.

— А Россия?

Вопрос прозвучал глухо.

Почти тяжело.

Ники побледнел.

— Россия… будет жить долго.

Император медленно выдохнул.

Но мальчик продолжил:

— Только очень страшно.

Тишина в кабинете стала почти невыносимой.

Наконец государь тихо спросил:

— И что же её спасёт?

Мальчик посмотрел на деда.

Очень серьёзно.

Не как ребёнок.

— Если власть сама начнёт менять страну — у России будет шанс.

Император долго не отвечал.

Потом неожиданно спросил совсем другое:

— А кто ты?

Ники застыл.

Впервые за всё время.

Потому что этот вопрос он сам боялся задавать себе.

Несколько секунд мальчик просто молчал.

Потом очень тихо произнёс:

— Я не знаю.

И это была правда.

После этого разговора Николай I несколько дней почти никого не принимал.

Для двора это объяснили усталостью.

Для министров — государственными делами.

Но на самом деле старый император впервые за многие годы оказался в положении,которого не понимал.

Он сталкивался:

с заговорами,войнами,мятежами,убийствами,революционерами,предательством.

Но никогда — с невозможным.

А главное — он не мог отделаться от ощущения, что мальчик не лжёт.

Николай Павлович слишком хорошо знал людей.

Ложь он чувствовал мгновенно.

Особенно у детей.

Но в глазах внука не было ни фантазии, ни игры, ни желания впечатлить взрослых.

Там было другое.

Память.

Именно это пугало больше всего.

Однажды поздним вечером император неожиданно сам пришёл в покои наследника.

Без свиты.Без предупреждения.

Что случалось крайне редко.

Александр и Виктория заметно удивились.

— Отец?

Николай махнул рукой.

— Не официально.

Он посмотрел на детей.

Маленький Александр уже спал, уткнувшись в подушку. Лизи мирно сопела на руках няни.

А Ники сидел у камина с книгой.

Как всегда — слишком серьёзный.

Император долго молчал, глядя на семью сына.

И вдруг неожиданно тихо сказал:

— Берегите это.

Александр нахмурился.

— Что именно?

Николай медленно обвёл взглядом комнату.

— Всё это.

Виктория внимательно посмотрела на свёкра.

Она впервые увидела его настолько… уставшим.

Император подошёл к камину.

Посмотрел на старшего внука.

— Ники. Пройдёмся.

Они вышли в длинную полутёмную галерею дворца.

За окнами шумел дождь.

Некоторое время шли молча.

Потом Николай Первый неожиданно спросил:

— Ты помнишь, как умер я?

Мальчик вздрогнул.

Это был первый настолько прямой вопрос.

Ники медленно поднял глаза.

— Да.

Император остановился.

Но голос его остался спокойным.

— От чего?

Мальчик долго молчал.

Слишком долго.

— Вы очень устали.

Николай чуть усмехнулся.

— Это я и без будущего знаю.

Но затем снова стал серьёзным.

— Война?

Тихий кивок.

Император отвернулся к окну.

Дождевые капли медленно стекали по стеклу.

— Крым?

Ники замер.

Потом очень тихо ответил:

— Да.

Впервые это слово прозвучало между ними.

Николай долго смотрел в темноту за окном.

А потом неожиданно спокойно произнёс:

— Значит, войны не будет.

Мальчик резко поднял голову.

— Вы уверены?

Император медленно повернулся к нему.

И в глазах старого государя вдруг снова появилась та самая тяжёлая николаевская воля,которой боялась Европа.

— Если я знаю, где Россия сломалась — я не поведу её туда второй раз.

Ники смотрел на деда почти с потрясением.

Потому что впервые начал понимать:

история меняется не только из-за него.

Николай Первый тоже начинал меняться.

Они снова пошли по галерее.

Через некоторое время император неожиданно спросил:

— В твоём времени… Россия и Англия были врагами?

Мальчик горько усмехнулся.

Совсем не по-детски.

— Иногда врагами. Иногда почти союзниками.Но всегда — с подозрением.

— А сейчас?

Ники посмотрел в окно на дождливый Петербург.

— Сейчас у нас есть шанс всё изменить.

Император долго молчал.

Потом очень тихо сказал:

— Тогда, возможно, Господь действительно зачем-то послал тебя именно в нашу семью.

И впервые за всё время разговора осторожно положил тяжёлую руку на плечо мальчика.

Не император.

Просто дед.

На следующий деньНиколай I созвал узкое совещание.

Только:

Нессельроде,Орлов,наследник Александр.

Даже министров не пригласили.

В кабинете было душно.

На столе лежали депеши из:

Парижа,Вены,Берлина,Лондона.

Европа начинала тревожно шуметь.

Император молча выслушал доклады.

Потом неожиданно спросил:

— Если в Австрии начнутся серьёзные беспорядки — сможет ли она удержаться сама?

Вопрос застал всех врасплох.

Нессельроде осторожно ответил:

— При достаточной жёсткости — возможно.

Николай холодно посмотрел на канцлера.

— Я спросил: сама.

В кабинете стало тихо.

Орлов медленно произнёс:

— Без внешней помощи — маловероятно.

Император коротко кивнул.

Словно услышал подтверждение собственным мыслям.

Александр внимательно смотрел на отца.

И всё сильнее чувствовал: что-то происходит.

Что-то очень серьёзное.

Наконец наследник осторожно спросил:

— Вы рассматриваете возможность не вмешиваться?

Нессельроде едва заметно вздрогнул.

Ещё год назад подобная мысль показалась бы невозможной.

Но Николай ответил спокойно:

— Я рассматриваю возможность не спасать то, что уже обречено.

После совещания Александр догнал отца в галерее.

— Что изменилось?

Император остановился.

Долго молчал.

Потом неожиданно спросил:

— Ты счастлив?

Александр растерялся.

— Что?

Николай медленно посмотрел на сына.

— С Викторией. С детьми. С вашей жизнью.

Наследник тихо улыбнулся.

— Да.

Очень.

Император кивнул.

— Хорошо.

И вдруг добавил:

— Тогда запомни одну вещь. Иногда государь обязан менять страну раньше,чем страна начнёт ломать себя сама.

Александр нахмурился.

— Это слова не только об Австрии.

Николай тяжело усмехнулся.

— Наконец-то ты начал понимать.

Тем временем Ники в этот день впервые остался один в библиотеке деда.

Император разрешил.

Что само по себе уже поражало придворных.

Мальчик медленно ходил вдоль полок.

История. Военное дело. Государственное управление. Дипломатия.

Он брал книги, листал, останавливался.

Иногда лицо его становилось странным.

Словно он узнавал давно знакомые вещи.

Наконец он достал старый атлас Российской империи.

Очень долго смотрел на:

Польшу,Кавказ,Среднюю Азию,Балканы.

А потом тихо прошептал:

— Всё ещё можно успеть…

— Что именно?

Ники вздрогнул.

В дверях стоял Николай Первый.

Мальчик опустил глаза.

— Спасти Россию от некоторых ошибок.

Император медленно вошёл в библиотеку.

— Например?

Ники долго молчал.

Потом осторожно произнёс:

— Не держать людей слишком долго в прошлом.

Николай внимательно смотрел на внука.

— Ты про крепостное право?

Мальчик медленно кивнул.

И впервые в жизни старый император не рассердился на подобные слова.

Не назвал их либеральной чепухой.

Потому что за последние недели в нём самом уже начала расти страшная мысль:

а что, если Россия действительно идёт к катастрофе, которую ещё можно предотвратить?

Император подошёл к окну.

За Невой медленно садилось солнце.

— Если отменить крепостное право слишком резко — страна может взорваться.

Ники тихо ответил:

— А если слишком поздно — тоже.

Николай Первый долго смотрел на закат.

Потом очень тихо сказал:

— Господи… да откуда же ты такой взялся?..

Глава 3

Глава третья Первые трещины

Осень 1847 года Европа встретила тревожно.

Слишком тревожно даже для людей, привыкших к политическим бурям.

Из Франции приходили известия о новых беспорядках. В германских государствах множились тайные общества. В Венгрии всё громче звучали речи о самостоятельности. В Милане и Венеции уже открыто ненавидели Вену.

Старая Европа начинала трещать.

И самое страшное — многие это чувствовали.

Но почти никто не понимал, что делать.

В Петербурге атмосфера тоже менялась.

Внешне всё оставалось прежним: парады,балы,заседания Государственного совета,бесконечная дворцовая церемониальность.

Но за тяжёлыми дверями кабинетов шли совсем другие разговоры.

Николай I всё чаще собирал узкий круг доверенных лиц.

Теперь среди обсуждаемых тем звучали вещи, ещё недавно казавшиеся невозможными:

ограничение влияния Австрии; усиление русского присутствия на Балканах; постепенное сближение с Британией против французского влияния; осторожное давление на Османскую империю; и даже вопрос о будущем германских земель.

Нессельроде временами смотрел на государя почти с изумлением.

Однажды канцлер осторожно заметил:

— Ваше величество… раньше Россия всегда поддерживала целостность Австрии.

Император медленно поднял глаза.

— Раньше Европа была другой.

Эта фраза очень быстро стала негласным символом новой эпохи.

Тем временем Лондон тоже внимательно следил за происходящим.

Палмерстон в последние месяцы всё чаще переписывался с Петербургом напрямую.

Причём тон писем менялся.

Меньше недоверия. Больше осторожного прагматизма.

Британцы тоже понимали: если континент начнёт взрываться, лучше иметь Россию союзником, а не противником.

Особенно после того, как стало ясно: Франция снова движется к революции.

На одном из совещаний Палмерстон произнёс фразу,которая позже ещё не раз вспоминалась в дипломатических кругах:

— Если Европа всё равно будет меняться, лучше нам участвовать в этом вместе с русскими,чем однажды проснуться против них.

А в центре всех этих мощных процессов по-прежнему оставался маленький мальчик,которому недавно исполнилось шесть лет.

Ники рос.

И вместе с этим росла тревога взрослых вокруг него.

Теперь даже Александр начал замечать: сын знает слишком многое.

Однажды вечером в кабинете обсуждали железные дороги.

Министры спорили:

дорого, сложно, России некуда спешить.

Ники тихо сидел в углу с книгой.

Потом вдруг произнёс:

— Кто быстрее построит железные дороги — тот потом выиграет большие войны.

В комнате повисло молчание.

Один генерал раздражённо усмехнулся:

— И какие же это войны, ваше высочество?

Мальчик поднял глаза.

— Такие, после которых Европа уже не будет прежней.

Даже Николай Первый почувствовал неприятный холод.

Потому что в голосе ребёнка снова прозвучало не предположение.

Воспоминание.

Позже вечером император остался с внуком наедине.

— Ты всё чаще говоришь о войнах.

Ники тихо ответил:

— Потому что люди почти всегда не успевают остановиться вовремя.

Николай долго смотрел на мальчика.

— А мы успеем?

Очень долгий взгляд.

— Если начнём менять Россию раньше, чем Европа начнёт рушиться окончательно.

Император медленно сел.

— Что менять первым?

И тут Ники впервые начал говорить уже почти предметно.

— Дороги. Фабрики. Школы. Армию. Законы.

Он говорил спокойно, будто давно всё обдумал.

— И главное — не бояться будущего больше, чем прошлого.

Николай Первый слушал молча.

Очень внимательно.

А потом неожиданно спросил:

— А Англия?

Ники чуть задумался.

— Пока с нами Виктория — у нас есть шанс стать союзниками по-настоящему.

— А потом?

Мальчик опустил глаза.

— Потом всё будет зависеть от того, станет ли Россия сильной современной страной.Или останется красивой старой империей.

Эти слова ударили особенно сильно.

Потому что старый государь вдруг понял: его внук боится не врагов России.