DJAGER

— Пока я тут подготавливаю инструмент, можешь осмотреться, — бросил мне через плечо Король, со скрежетом срывая плотную защитную ткань с деревянного каркаса дыбы. — Понял тебя, отец, — ровно ответил я.

Он не был мне биологическим отцом, но наедине со мной всегда предпочитал именно такое обращение. Всё-таки он искренне считал меня своим лучшим и единственным преемником. Обращаясь к нему так, я всего лишь расчетливо тешил его старческое самолюбие — ведь по-настоящему хорошим отцом этот человек не являлся никогда.

До остальных углов просторной комнаты блеклый свет лампы практически не доходил. Среди глубоких силуэтов и редких металлических бликов в полумраке отчетливо различались клетки самых разных размеров, зловещая Железная дева, кандалы, ржавые оковы, Медный бык, Испанский осел, пыточный гроб, Колыбель Иуды и еще целая куча изощренного средневекового хлама. Кончиками пальцев, едва прикасаясь, я медленно проходился по их холодным поверхностям, бережно очерчивая форму и стараясь намертво зафиксировать эти тактильные ощущения в памяти. Эти вещи действительно многое для меня значили, они с юных лет являлись моим главным предметом изучения. Они одновременно тревожили мой разум и искренне ужасали.

— Ну всё, готово, — негромко подозвал меня к себе Король. — Прошу, Хельвед, твое место на ложе Герострата. — Он шутливо, с полуулыбкой указал рукой на дыбу. Дело в том, что, по некоторым историческим данным, именно этой пытке в древности был подвергнут несчастный историк, из которого правители любой ценой пытались выбить признание в поджоге великого храма Артемиды. — А вы, в таком случае, будете выступать в роли Александра Македонского? — тонко съязвил я, припомнив великого завоевателя, который в свое время тоже ни разу не гнушался использовать этот механизм для допросов.

Король тихо, одобрительно усмехнулся, и я подошел ближе. Мои дерзкие исторические парирования всегда были ему по душе.

— Сними верх, — намекнул Король на мой плотный черный лонгслив.

Вздохнув, я быстрым движением стянул его через голову, окончательно растрепав и без того непослушные темные локоны, после чего отбросил ткань на стул, прямо к маске Ёкая. Сделав глубокий вдох, я уверенно взошел на небольшой деревянный подмосток, где и располагалось ожидавшее меня орудие наказания. Король бесстрастно зафиксировал мои ноги тяжелыми оковами, намертво прибитыми к наклонной плите, затем поднял руки выше, закрепляя запястья, и, наконец, аккуратно зажал шею. Его пальцы сомкнулись на мне совершенно хладнокровно; на шее неприятно и часто запульсировала венка, а кадык болезненно защемило металлическим обручем.

Оголенные лопатки плотно коснулись холодного, гладкого дерева дыбы. По бледной коже мгновенно пробежала сильная волна мурашек, заставив рельефные мышцы спины судорожно перекатиться под кожей. Но, как ни странно, в этот пограничный момент мои мысли были заняты совершенно другим человеком.

«Эмма… — пронеслось в моей голове. — Интересно, увидь она меня прямо сейчас в таком беспомощном, распластанном положении, как бы она отреагировала? Что предприняла бы? Какая именно эмоция проскользнула бы на её вечно настороженном, диком лице?»

Король уверенно нажал на тяжелый железный рычаг, и скрытый механизм с глухим треском наклонил деревянную плиту под углом в сорок пять градусов. Такую разновидность дыбы в кругах палачей называли Австрийской лестницей. Чуть приподняв скованную голову, я заметил массивное зеркало, закрепленное на самом потолке прямо надо мной. Его вешали специально для того, чтобы мученики могли в мельчайших деталях видеть, что именно происходит с их телами в процессе истязания. Говорят, это оказывает колоссальное психологическое воздействие на человеческий мозг, который уже на одном только зрительном уровне способен в разы усилить получаемую телом боль.

Я задумчиво и отстраненно принялся рассматривать собственное отражение сквозь потускневшее от времени, покрытое разводами старое стекло. Слегка загорелая от вечной работы на износ кожа, множество продольных шрамов, блеклых рубцов и отметин прошлого, широкая мужественная грудь, крепкая шея, выраженный кубический пресс и глубокие косые мышцы живота.

«А талия у меня и впрямь почти как у песочных часов, — со скепсисом отметил я про себя. — Хотя я всю жизнь искренне стремился раскачать классический, суровый прямоугольник. Но после многих лет изнурительных тренировок наконец понял, что и так вышло вполне неплохо».

Взгляд в зеркале медленно опустился ниже, к зафиксированным рукам: «Мои любимые двуглавая и трехглавая мышцы плеча… — я аккуратно провел большим пальцем по внутренней стороне собственной ладони. — Кожа здесь совсем грубая, сухая и жесткая. Неприятная на ощупь. Но, наверное, именно это у нас и зовется настоящим мужеством».

Родинок на моем теле от природы было совсем мало, однако мое острое зрение без труда выцепило среди разводов вековой пыли на стекле потолочного зеркала маленькую аккуратную родинку на внутренней косой мышце с левой стороны. Затем я медленно прошелся глазами еще ниже — по рельефным венам, уходящим глубоко под пояс штанов, и резко выступающим тазовым костям…

На секунду мне стало невыносимо, удушающе жарко. В моем воспаленном, полубезумном сознании вдруг явственно привиделось, как тонкие, острые женские ноготочки Эммы, едва дотрагиваясь, медленно, дразняще и нежно пробегаются по этой самой коже моего живота. Быстро смахнув это наваждение, я заставил себя полностью сосредоточиться на предстоящем испытании. Я лишь изредка поглядывал на свое отражение вверху, в последний раз задаваясь безответным вопросом: «Интересно… Могу ли я вообще быть в её вкусе?»

Глава 21

Хельвед

— Ты готов, мальчик мой? Может, всё-таки возьмешь кляп в рот? — негромко спросил Король.

— Не стоит. Я справлюсь, — глухо отозвался я.

— Будет четыре поворота, — предупредил он.

Я лишь молча кивнул. Мужчина обошел дыбу и встал сбоку у массивного деревянного винта, напоминающего корабельный штурвал, повернутый боком. К нему крепилась массивная катушка, которая натягивала тяжелые джутовые веревки, а теперь — прочные цепи, поскольку первые от времени давно перетерлись. Эти цепи намертво крепились к моим железным наручникам, проходили сквозь сквозные отверстия в раме и соединялись с внутренними винтами прямо под поверхностью ложа.

Взявшись за гладкие деревянные выступы, Королю пришлось ощутимо напрячься и даже низко наклониться, чтобы навалиться на рычаг всем своим весом.

Первый поворот штурвала до предела натянул мои руки. Скрытый механизм медленно, неумолимо поднимал запястья вверх, оставляя зафиксированными лодыжки и шею. Основное разрывающее воздействие шло исключительно на плечевой пояс.

Тяжелые оковы больно впились в оголенную кожу. Из-за намеренного промедления моего «палача» мучительную боль причиняла уже не столько сама растяжка, сколько застоявшаяся, густая кровь в наглухо перетянутых конечностях. Из-за неудобства позы, крутого наклона плиты и скованности грудной клетки я физически не мог нормально дышать. Меня буквально распирало от удушающего чувства, будто вся кровь разом ушла в поднятые руки и вот-вот хлынет фонтаном из кончиков пальцев. Непрекращающееся покалывание изводило нервы.

Следующий, второй поворот принес резкое, жгучее чувство, словно по коже со всей дури полоснули дикой крапивой. Эпидермис мгновенно покрылся мелкой «кровавой росой». Эта острая, пульсирующая боль моментально отрезвила сознание; я резко запрокинул голову назад и до треска сжал зубы, чтобы сдержать рвущийся наружу стон. Мышцы болели так, будто я перенес день самых жестоких тренировок на износ, но вместо приятной мышечной тяжести всё моё тело сейчас напоминало один сплошной, кровоточащий синяк. «Жаль, что я не взял кляп… Он был бы сейчас очень кстати». Температура тела стремительно поползла вверх. На лбу проступила крупная, холодная испарина.

С третьим поворотом винта в гробовой тишине комнаты послышался сухой, неприятный треск. И я сейчас говорю вовсе не о скрипе, исходящем от ржавого механизма, а о моих собственных плечах. Анатомически они уже начали медленно выходить из суставных сумок.

Я изо всех сил сжал пальцы в кулаки, попытался собственноручно противостоять бездушному механизму: опираясь ногами в плиту, попробовал натянуть цепи на себя, чтобы хоть немного ослабить смертельный напор. Но всё было тщетно. Огромное давление четвертого, финального поворота штурвала окончательно пересилило меня.

Я дико закричал, и мой крик слился в единое целое с жутким, отчетливым хрустом. Мои руки полностью вылетели из плечевых суставов.

На какую-то безумную долю секунды показалось, что боли вообще больше нет, но это ощущение было лишь мимолетным шоковым обманом. Благодаря повиснувшим на сухожилиях, неестественно растянутым рукам общее натяжение цепей немного уменьшилось. Обессиленные кулаки безвольно опустились, раскрыв ладони. Я больше не чувствовал вообще ничего, кроме наливающейся свинцом, тяжелой головы. Накрыл глубокий травматический шок. Голова бессильно повисла на груди. На глаза против моей воли выступили жгучие слезы. Я даже не до конца понял, в какой именно момент перестал кричать — и перестал ли вообще. На языке отчетливо ощущался едкий металлический вкус: в беспамятстве я насквозь прикусил губу.

— Как ты? Хельвед! — Король встревоженно, быстро похлопывал меня ладонью по бледным щекам.

Я облизал пересохшие, потрескавшиеся губы скопившейся слюной, отчаянно пытаясь что-то сказать, но просто не успел. Мой взгляд, так и не сфокусировавшись на испуганном лице палача передо мной, окончательно потух, погружая сознание в плотную, спасительную тьму. Туда, где можно было хотя бы на время полностью абстрагироваться от невыносимой телесной боли.

Пространство вокруг меня внезапно напомнило искаженную призму — всё окружающее уродливо удлинилось: дома, вековые деревья… Или это я сам внезапно стал намного меньше?

Я растерянно взглянул на свои руки. Они были тонкими, детскими. Я снова стал собой в четырнадцатилетнем возрасте. Простой хилый парнишка, который только-только начинал подающую надежды карьеру профессионального атлета, но которому так никогда и не суждено было её реализовать.

Отчего-то сердце в груди бешено, испуганно стучало. Мной в один миг овладели те самые страшные чувства, которые я так отчетливо переживал когда-то в прошлом. Дикая тревога. Липкое, удушающее предчувствие беды. Я словно наяву вспомнил, как, смертельно уставший, брел по улице после очередной тяжелой тренировки, как вдруг заметил впереди что-то странное и со всех ног ринулся туда…

И вот я пришел в себя, остолбенев посреди дороги. Растерянно огляделся по сторонам: прямо под ногами валялся мой брошенный школьный портфель с парой-тройкой книжек — вовсе не учебных, а моих любимых художественных романов, обложки которых я сам когда-то аккуратно перешил под школьные пособия, чтобы не злить родителей. Чуть поодаль лежала открытая спортивная сумка, из которой небрежно торчала форма и беговые кроссовки. «Почему… Почему всё это барахло валяется здесь, в грязи?»

Наконец я медленно поднял взгляд на огромный дом впереди, который до этого момента почему-то упорно не замечал. И как я вообще мог его не заметить?! Это ведь был мой родной дом. И он прямо сейчас горел ярким пламенем.

Яростные языки огня алчно лизали его стены со всех сторон. Пожар не просто начинался — он уже вовсю, с хрустом обгладывал массивное сооружение. Оконные стекла со звоном взрывались изнутри от колоссальной температуры. Большие, острые осколки раскаленным градом осыпались на землю всего в нескольких метрах от меня. Но моё детское тело оставалось абсолютно неподвижным, словно намертво приросшим к асфальту. Чувство всеобъемлющего, первобытного страха сковало мышцы настолько, что всё происходящее казалось дурным, нереальным сном. Я парадоксальным образом не чувствовал исходящей от огня опасности. Не закрывал руками глаза и лицо от летящих осколков. Но я совершенно не знал, что мне делать.

Много лет спустя я до глубины души возненавижу это парализующее чувство фрустрации, апатии и полной, удушающей безысходности — когда ты точно знаешь, что ничего уже нельзя изменить, когда не понимаешь, как действовать, и понятия не имеешь, что ждет тебя в дальнейшем. Когда ты больше не принадлежишь самому себе.

Сквозь стену бушующего огня и черную копоть всё еще можно было отчетливо различить архитектуру нашего дома: трехэтажный, с просторной кирпичной пристройкой под гараж, где когда-то бережно хранилась папина гордость — коллекция дорогих полноприводных внедорожников. Позади здания располагалась мамина любимая оранжерея, рухнувшие стекла которой прямо сейчас намертво прибили к земле все её экзотические посадки и плодово-ягодные насаждения. Перед домом сиротливо высился недоделанный бетонный фундамент под будущую беседку, где, по маминым мечтам, мы должны были тихими вечерами жарить овощи на мангале, а папа готовил бы сочное мясо в тандыре… Теперь на этот бесформенный кусок бетона с оглушительным грохотом обрушивался бесконечный град кирпичей и осколков. Все наши хрупкие мечты о счастливом будущем исчезали на глазах — нет, они сгорали так пугающе быстро, словно самый тонкий, невесомый лист бумаги. Как же это всё-таки страшно — вот так, за считанные минуты, навсегда потерять абсолютно всё, что бережно обреталось в течение всей твоей жизни, жизни твоих родителей и предыдущих поколений.

Память по крупицам, насильно восстанавливала в сознании прежний облик некогда богато обустроенной входной группы. Два больших глиняных вазона по бокам от крыльца с громким треском лопнули от чудовищной температуры. Растущие в них идеально подстриженные декоративные туи теперь медленно сгибали свои обугленные ветви и осыпались на землю серым пеплом, напоследок источая в воздухе густой хвойный запах.

А совсем рядом, прямо из приоткрытой передней двери, торчала обгорелая тушка нашего домашнего питомца — персидского кота Локи, названного так в честь скандинавского Бога обмана. И хотя сам я всегда был убежденным собачником, этого кота было искренне, до боли жаль. Бедный зверь, видимо, пытался самым первым выбраться наружу из огненной ловушки, но в охватившей его панике застрял, и его намертво прищемило качающейся кошачьей заслонкой. Теперь он заживо коптился, опаляемый изнутри дома, из-за чего в воздухе стоял тошнотворный, отвратительный запах паленой шерсти и жареной плоти. Его истошный, предсмертный крик диким эхом разносился по всей округе. Высокая температура и плотный горячий дым мгновенно повредили роговицу его глаз, вызвав её глубокое мутное побеление. Мощные взрывы внутри дома — а судя по всему, там вовсю взрывался газовый котел — создали экстремальные условия воздействия на хрусталик и сетчатку. Наступило мгновенное обезвоживание глазного яблока, из-за чего казалось, что глаза несчастного кота вот-вот закипят и под давлением вытекут прямо из орбит. По-хорошему, нужно было немедленно подойти и добить бедолагу, чтобы прекратить эти мучения, но, как я уже сказал, с места я так и не смог сдвинуться ни на сантиметр.

Локи меня никогда особо не любил. Я хорошо помню, как после посещения дома маминой подруги, которая держала у себя крошечную собачонку породы йоркширский терьер (женщина была бесплодна, а потому обращалась с животным как с родным ребенком), я до глубины души вдохновился тем, как хозяйка заплетала на её голове подобие забавной прически из резиночек и маленьких невидимок. Вернувшись тогда домой, я поймал нашего длинношерстного перса и шутки ради прищемил его пушистый хвост тяжелым маминым крабиком для волос. Маленький и глупый, я тогда еще ничего не знал о животной анатомии и даже не подозревал, что хвост у кошек — это не просто шерсть, а полноценное продолжение позвоночника, имеющее нервные окончания, позвонки, чувствительные мышцы и сухожилия. Тот крабик был большим, металлическим, он намертво держал мамину прическу и мертвой хваткой сел на хвост кота. Едва это произошло, бедолага взвыл от дикой боли — точь-в-точь как сейчас в огне — и в ужасе стал бегать по комнатам, снося всё на своем пути в отчаянной попытке разомкнуть этот капкан. Я искренне не понимал, что сделал не так и почему он так агрессивно отреагировал, но тем не менее всё закончилось срочной поездкой кота к ветеринару с серьезным переломом хвоста. Мне же тогда знатно достался отцовский кожаный ремень с тяжелой бляхой и строгий выговор. С тех самых пор пушистый обходил меня по самой дальней дуге.

Из затянувших меня воспоминаний грубо вывел новый мощный взрыв, оглушительно прогремевший на втором этаже, прямо в спальне родителей, хотя взрываться там, по идее, было совершенно нечему.

В проеме разлетевшегося в щепки окна внезапно показался силуэт папы — Альберта Гансена. Он из последних сил поддерживал на руках раненую, обмякшую маму — Нору Гансен. Но в следующую секунду позади них, прямо из клубов черного дыма, соткались еще две темные, зловещие фигуры. Тот силуэт, что был покрупнее — очевидно, мужчина — грубо, с силой развернул папу к себе лицом и безжалостно вырубил его одним мощным ударом тяжелого обугленного бревна. Тело отца, мгновенно обмякнув, распласталось на полу. Неизвестный не остановился на этом: он с силой обрушил прямо на него одну из горящих межкомнатных перегородок, примыкающую к несущей стене.

Родное лицо папы еще некоторое время отчетливо виднелось сквозь этот погребальный костер. Он всё еще был жив, через пару минут под воздействием адской боли даже ненадолго пришел в сознание, но это, пожалуй, был всего лишь финальный болевой шок. За эти страшные мгновения я собственными глазами видел, как его красивое, мужественное, такое любимое лицо медленно обезображивалось до неузнаваемости: сначала заживо сгорели мягкие ткани, кожа, подкожная жировая клетчатка и мимические мышцы лица, плотно прижатые к раскаленным углям. Затем до костей истончились ткани щёк, после чего обнажились скуловые и челюстные кости. Кожа вокруг ран стремительно краснела, покрывалась огромными волдырями, белела и, наконец, чернела, обугливаясь на глазах. А я… я просто стоял внизу и покорно смотрел, как мой самый любимый человек на земле на глазах превращается в живой, обгорелый скелет, как он беззвучно плачет и как буквально закипают от жара его слезы.

В этот момент мама, каким-то чудом заметив меня внизу на улице, предприняла отчаянную попытку выбраться из этого ада. Ползком, из последних сил подтягивая свое обессиленное тело на локтях, она упрямо двигалась к лестнице, ведущей на первый этаж. Но вторая фигура, появившаяся над ней — та, что была заметно меньше, хрупкого телосложения, явно принадлежащая женщине — грубо отбросила мамины ноги в сторону. Её тело под тяжестью собственного веса с грохотом полетело вниз, кубарем скатываясь по ступеням. Сильно ударившись головой о выступающий деревянный подоконник большого французского окна, оборудованного под лежанку, мама инстинктивно ухватилась тонкими пальцами за раму и выступающие острые пики из черного чугуна — декоративные элементы оконной решетки.

Она явно что-то очень хотела мне сказать. Отчаянно тянула ко мне свои дрожащие руки сквозь разбитое стекло. Но её вновь грубо схватили за лодыжки и стали безжалостно оттаскивать обратно в бушующий огонь, подальше от спасительного окна. Еще раз глянув на меня глазами, до краев полными первобытного отчаяния, она резко перевела взгляд на чугунные пики прямо перед собой. В секунду, когда темный силуэт с силой дернул её назад, она разомкнула пальцы и со всей дури, осознанно вонзила открытые ладони в эти острые металлические колья. Глубоко. Насквозь.

Вместе с диким, нечеловеческим криком боли из её груди вырвалась яростная фраза, адресованная лично мне:

— Не верь никому!!!

Чужая фигура в дыму на секунду явно опешила от такого жуткого зрелища, но тянуть маму назад не перестала. Интенсивное, хлынувшее фонтаном кровотечение из сквозных ран на руках сопровождалось страшным натяжением и деформацией кожи. Начались стремительные разрывы живых волокон, тяжелый тянущий вес её собственного тела неумолимо расширял отверстия в ладонях, а связки и сухожилия, удерживающие кости кисти, начали с треском растягиваться и рваться. Раны увеличились настолько, что чугунный пик начал буквально прорезать плоть и живые ткани вверх. Анатомические кости кисти, окончательно потеряв всякую опору, начали со скрежетом смещаться и уродливо вылезать наружу из разорванного мяса. В конечном итоге, под тяжестью падающего тела произошел полный, жуткий отрыв руки от металлического пика.

Этот страшный образ матери, теряющей сознание от дикой боли из-за попытки любой ценой задержаться у окна посредством протыкания собственных конечностей, стал моим самым последним, несмываемым воспоминанием о ней.

За то время, что потребовалось хладнокровным убийцам, чтобы полностью скрыть следы своего присутствия в доме, к месту происшествия наконец с воем приехала пожарная машина — вызванная, разумеется, вовсе не мной. Чуть позже с мигалками подъехала и полиция, сотрудники которой сразу же занялись ленивым проведением первичного осмотра места происшествия. Затем прибыла скорая помощь, медики которой сухо констатировали биологическую смерть, едва проведя беглый осмотр обгоревших тел.

Мама и папа были ужасно, противоестественно обезображены. Теперь они напоминали скорее дешевых манекенов, какую-то уродливую карикатуру на самих себя: полностью сгоревшие волосы, черная обугленная кожа, в некоторых местах пугающе обнажавшая белые кости, словно грубые металлические протезы для скрепления составляющих этих мертвых кукол. «Нет, это не мои родные. Этого просто не может быть. И это вообще не мой дом, просто… просто какой-то очень похожий на него», — упрямо твердил мой испуганный детский мозг, цепляясь за остатки рассудка. А другой, более взрослый и холодный голос в голове осознанно шептал: «Отчего эта жизнь настолько несправедлива? Что мне делать дальше? И, господи, за что их убили?»

Прибывший судебно-медицинский эксперт первично постановил, что причиной смерти стало банальное удушье от дыма. Но я отчетливо видел, как мелко подрагивала его нижняя губа, когда он, пересиливая себя, произносил эту ложь, как он трусливо врал и как в ужасе перевел свой испуганный взгляд на человека, бесшумно остановившегося прямо позади меня.

Эта чужая тень не предвещала абсолютно ничего хорошего. Грубо откинув плотный шерстяной плед, которым меня только что заботливо укрыли медики, я поднялся с бетонного бордюра и резко обернулся.

Позади меня стоял высокий мужчина подчеркнуто аристократичной внешности, одетый в идеально скроенный, полностью черный дорогой костюм. Слегка загорелая кожа, темные как смоль, аккуратно залаченные назад волосы, легкая ухоженная щетина и безжалостные карие глаза, которые хищно блестели, словно у птицы-падальщика, которая наконец-то дождалась своей долгожданной пищи.

Сам Сатана в этот миг обрел реальную человеческую сущность. Этот человек определенно являлся земным сосудом для всех мыслимых грехов, но, в отличие от мучеников в Аду, этим своим проклятым обладанием он умело пользовался, искренне гордился и вовсю использовал для собственного триумфального восхождения на вершину власти. Его строгий черный костюм украшали слишком яркие, неоновые вставки алого цвета, выгодно подчеркивающие его мощный, но при этом стройный силуэт. Слишком резкие, хищные черты лица придавали ему выразительной хитрости, но ничуть не лишали восточного изящества — мужчина явно был обладателем азиатской крови, о чем недвусмысленно говорил характерный разрез глаз, благородная смуглая кожа и прямые темные волосы.

Небрежным, отточенным жестом он извлек из кармана отглаженных брюк белоснежный носовой платок и брезгливо прикрыл им нос и рот в тот самый момент, когда мимо нас на носилках проносили еще даже не укрытые простынями обгоревшие тела моих родителей. Как только удушливый смрад горелой плоти слегка рассеялся в воздухе, он отнял платок от лица и резкими, выверенными движениями аккуратно сложил его, плавно разглаживая ткань подушечками больших пальцев.

Раздался его громогласный, уверенный голос:

— На долгую скорбь у нас нет времени, мальчик мой, но я тебе искренне сочувствую. Уверен, Гансены были действительно хорошими родителями. Тем не менее, сам понимаешь: их убийцы сейчас гуляют на свободе, и я готов прямо сейчас предложить тебе свою бескорыстную помощь…

— Да кто вы вообще такой?! — грубо, с подростковой агрессией перебил его я.

Мужчина хищно оскалился в ответ.

— Ты мне определенно нравишься, парень. Мы сработаемся. Моё имя — Эрик Джеркер. Большего тебе пока знать не обязательно. Видишь ли, я очень заинтересован лично в тебе и готов крупно вложиться в твое будущее. А самое интересное заключается в том, что я прямо сейчас имею то, чего нет и никогда не будет у тебя.

— Ага, плавали, знаем. Незнакомый дядя предлагает вкусную конфетку несчастному ребенку, — зло сплюнул я под ноги. — С чего ради вы думаете, что я вам хоть на слово поверю?