DJAGER

— У тебя просто нет выбора, Хельвед. Но запомни раз и навсегда: я никогда не предлагаю свое покровительство дважды.

Я до боли сжал челюсти, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость.

— Ладно. Говорите, что конкретно вы можете мне предложить.

— Во-первых, я точно знаю, кто именно убил Альберта и Нору. Во-вторых, я готов прямо сейчас взять тебя к себе на работу, полностью содержать и обучать всему, что знаю сам. А в-третьих… я могу сделать тебя намного ближе к этим убийцам. Ты ведь ведь до безумия хочешь им отомстить, верно?

Я медленно повернул голову в сторону уезжающей машины скорой помощи, в которую санитары как раз пытались затолкнуть две тяжелые каталки. У одной из них намертво заело колесико — словно мама даже после смерти всеми силами отчаянно пыталась задержаться рядом со мной. Её неподвижная обгоревшая рука безвольно свесилась с бортика металлической кровати и мерно раскачивалась из стороны в сторону при каждом ритмичном движении персонала, пытающегося раскачать заклинившую каталку. Мама словно махала мне рукой. В самый последний раз. Горло мертвой хваткой сжал сухой ком, я судорожно сглатывал слюну и часто моргал, изо всех сил стараясь не разрыдаться на глазах у этого пугающего незнакомца.

На грудь погибшего отца санитары небрежно положили безжизненное тело кота Локи — его главного любимчика, которого папа когда-то подарил маме в первые недели её беременности. Так что, можно сказать, этот перс был моим названым братом и абсолютным ровесником. Когда я был совсем младенцем, папа, панически боясь излишней ласки кота, который мог ненароком задушить меня во сне, если бы лег на лицо или грудь, на ночь всегда запирал его в большом шкафу, где для Локи была обустроена мягкая лежанка. Я ведь тоже его по-своему сильно любил… Когда он из-за моей глупой выходки с крабиком лежал в ветеринарной клинике, я от чувства вины даже рисовал ему корявые детские открытки и тайком складывал их в тот самый шкаф, чтобы, когда он вернется, не обижался на меня так сильно.

— Допустим, — выдавил я из себя, снова поворачиваясь к Джеркеру.

Эрик удовлетворенно, сыто улыбнулся.

— Но откуда мне знать, что вы сейчас нагло не врете мне в лицо?

— Я никогда ничего не обещаю попусту, Хельвед, я просто действую. В самое скорое время я лично предоставлю тебе неопровержимые доказательства. Заодно я полностью возьму на себя все вопросы с телами и похоронами, без привлечения этой бездарной полиции и органов опеки. От тебя потребуется лишь прямо сейчас подписать бумаги об усыновлении, а все твои утраченные в огне документы я восстановлю сам.

— Почему мы должны делать это без полиции?

— Потому что все они — абсолютно бездарные, трусливые черви, — отрезал Эрик.

— Мы начнем наше собственное, независимое расследование. Незаконное — да, безусловно. Но зато с гарантией полного, кровавого возмездия.

— А какая во всем этом выгода лично вам?

Джеркер весело прищурился.

— Умный мальчик. Видишь ли, эти люди в свое время стали мне очень серьезной помехой в бизнесе. Так что, можно сказать, прямо сейчас мы с тобой заняты одним общим делом. Ты отныне будешь моим идеальным инструментом, а я — твоей твердой направляющей рукой. Ты согласен?

Я в последний раз оглянулся на удаляющуюся в ночи скорую помощь и догорающий остов своего родного дома. Мои плечи бессильно опустились.

— Да, — тихо ответил я, послушно склонив голову в знак полного повиновения.

Именно с этой самой секунды и началось моё долгое, верное служение настоящему дьяволу.

Меня со всей дури, наотмашь хлопали по щекам. Жуткий образ Эрика Джеркера мгновенно померк в моей голове, но я знал, что он никогда окончательно не оставит меня.

Мой дикий, бешеный взгляд с трудом сфокусировался на человеке впереди. На Короле. На одном из тех самых ублюдков, которые когда-то хладнокровно убили моих родных. На убийце, ради изощренной мести которому я и находился в этом проклятом месте, покорно терпя все эти адские муки на протяжении стольких долгих лет.

Король обеспокоенно осматривал меня. Он уже успел полностью отвязать мои безвольные конечности от цепей и аккуратно переложил меня на стул, предварительно скинув с него мою маску Ёкая и лонгслив.

— Я сейчас лично провожу тебя до медпункта, Хельвед. Наши хирурги оперативно сделают тебе закрытую репозицию, — его голос звучал на удивление мягко. — Тебе нужно как следует отдохнуть и восстановить силы.

Он попытался по-отечески приобнять меня за плечи, которые сейчас ужасно, невыносимо болели в опущенном состоянии и уже успели обрести пугающий синюшно-багровый оттенок. От этого лицемерного проявления заботы, которая в подобной ситуации казалась мне верхом показной мерзости, я резко, с ненавистью отринул, изо всех сил пихнув Короля здоровой частью тела прочь от себя. С огромным трудом мне всё же удалось самостоятельно подняться на ноги и яростно рыкнуть ему прямо в лицо:

— Мне не нужна твоя помощь! Я сам со всем справлюсь!

— Сын мой… — лишь тихо раздалось мне в спину, пока я, сильно хромая и превозмогая адскую боль в плечах, упрямо шел отпирать тяжелую дверь, покидая эту проклятую пыточную комнату.

Обожженный ночной мотылек на столе окончательно спалил свои хрупкие крылья о раскаленную лампу и безжизненно упал вниз, когда массивная дверь за моей спиной с грохотом захлопнулась.

Глава 22

В момент, когда казалось, что слезы Бети уже окончательно иссякли, за нами пришли…

Помещение, куда нас привели, больше всего напоминало анатомическую аудиторию, какие я прежде видела лишь на старых фотографиях родителей: обычный учебный класс с расположенными ярусами, уходящими вверх рядами парт. Самый первый ряд был наглухо отгорожен массивными перилами и толстым смотровым стеклом. Посередине нижнего яруса, прямо перед нами, зловеще высилось подготовленное к работе хирургическое кресло и развернутый столик на колесиках, уставленный блестящими инструментами. Высокие потолки с готическим крестовым сводом и полное отсутствие окон подсознательно располагали присутствующих к познанию непостижимого. Жаль только, что изучать нам здесь предстояло вовсе не великие науки, а запредельную, изощренную человеческую жестокость.

Нас конвоем завели на первый ряд. Но Бети наотрез отказалась сесть на деревянную скамью — она упрямо продолжила стоять, крупно сотрясаясь от подступающих рыданий и мертвой хваткой стискивая холодные перила. Все двадцать девять подопечных клиники оказались запертыми по ту сторону звуконепроницаемого стекла. Ребята понятия не имели, что именно они здесь делают; большинство, наверное, думали об очередном плановом испытании на выносливость. Ведь никто из них не знал о том, что на самом деле произошло в лесу и что должно прямо сейчас случиться. «Впрочем, как и я сама…»

Все вокруг нервно перебирали пальцы, теребили края одежды, испуганно проходились глазами по глубоким трещинам и потертостям старой мебели, до сих пор несущей на себе безмолвную историю предыдущих «учеников». Мертвую тишину зала нарушали лишь редкие звуки грызомых от ужаса ногтей и мерное, равнодушное тиканье настенных часов. Я же делала то, что обычно привыкла делать в любой пугающей ситуации — до крови обкусывала губы и внутренние стенки щек.

Затяжное, удушливое ожидание внезапно прервалось. Тяжелые двери внизу распахнулись с таким грохотом, что ударились о стены, мгновенно приковав к себе всеобщее внимание. Несколько мальчишек с верхних рядов испуганно вскочили со своих мест, а Бети всем телом подалась вперед, едва не прижавшись лицом к стеклу.

Важно шествуя первым, главный доктор Тагет Ховед повелительным, выверенным жестом указал двоим рослым ассистентам, куда именно следовало подкатить кресло-каталку с Лиамом. На удивление, парень всё еще оставался в сознании, однако его тело было абсолютно обессиленным, кожа — болезненно-тусклой, а взгляд — полностью смирившимся. Но ровно до тех пор, пока его взор не наткнулся на Бети за стеклом. Девушка отчаянно тянула к нему руки, но раз за разом сталкивалась лишь с глухим холодом прозрачной перегородки. Лиам судорожно дернул головой — это было единственное, на что его парализованное тело сейчас оставалось способно. «Кажется, ему вкололи какой-то сильный миорелаксант, который полностью лишил его возможности двигаться», — отстраненно размышляла я, чувствуя, как внутри всё леденеет.

Присутствие самого доктора Ховеда меня ничуть не удивило: мне и раньше было известно, что абсолютно все хирургические вмешательства в клинике проводятся под его личным надзором. Но когда помощники принялись грубо фиксировать парня широкими кожаными ремешками к операционному столу, а сам Тагет уверенно взялся за инструменты, я буквально онемела от шока. «Разве казнить будет он?.. Этот забавный, приветливый старичок?!»

Нет, прямо сейчас передо мной стоял определенно не он. Человек на нижнем ярусе источал чистое, концентрированное безумие. Его глаза плотоядно, лихорадочно горели, тонкие старческие губы извивались в жуткой улыбке, а влажный скользкий язык то и дело проходился по ним, словно пересчитывая во рту оставшиеся зубы. «Он смотрит на нас так, будто все мы — лишь приготовленные к забою жертвы…» — я невольно втянула голову в плечи. Безумно хотелось спрятаться, раствориться в воздухе.

В наступившей гробовой тишине аудитории, пока Тагет тщательно обрабатывал свои сморщенные руки антисептическим раствором, слышалось лишь отвратительное, влажное чавканье трущейся сухой кожи ладоней и мерный стук капающего на пол излишков средства. Все застыли на своих местах, лишь изредка шумно сглатывая подступающий к горлу ком.

Доктор с трудом натянул на ладони тонкие латексные перчатки. Они резко, противно скрипели при каждом малейшем сжатии его пальцев, еще больше привлекая внимание к его излишней жестикуляции.

Громко хлопнув в ладоши и картинно разведя их в стороны, словно при распятии, Тагет елейным, приторно-сладким голосом заговорил, обращаясь к притихшему залу: — Дорогие коллеги, мне выпала великая честь провести для вас сегодняшнее препарирование. Король и Королева лично доверили мне эту крайне интересную операцию, которую мы проведем, скажем так, в сугубо воспитательных целях. Но не переживайте так сильно! Наш милый молодой друг гарантированно останется жив.

Бети судорожно набрала в грудь больше воздуха, изо всех сил стараясь привести рвущееся из груди сердцебиение в норму.

— Итак, я позволю себе рассказать вам небольшую предысторию данной манипуляции, дабы вы наглядно представляли, что именно нас сегодня ждет, — щелкнув пальцами в воздухе, доктор подал знак ассистенту, и тот услужливо подкатил поджарому старику стул на колесиках. Удобно расположившись на нем и придвинув к себе столик с инструментами, Тагет увлеченно начал свое повествование: — Тринадцатого сентября 1918 года у молодой Роуз Элизабет Фицджеральд начались тяжелые родовые схватки. В то время в мире вовсю бушевала смертоносная эпидемия испанки, из‑за чего квалифицированный врач‑акушер катастрофически опаздывал на вызов. Медсестра, панически побоявшись брать на себя столь высокую ответственность, убедила роженицу любой ценой задержать рождение ребёнка. Для этого несчастной женщине пришлось изо всех сил сжимать ноги на протяжении нескольких часов — до самого прибытия доктора.

Подобное грубое, варварское вмешательство в естественный процесс родов привело к необратимым, фатальным повреждениям головного мозга новорождённого. И дело здесь было далеко не только в банальной гипоксии…

Малышку назвали Роуз Мэри Кеннеди — да‑да, мои дорогие, она принадлежала к той самой великой семье Кеннеди, широко известной своими могущественными политиками и государственными деятелями. И эта история впоследствии стала одной из самых мрачных и тщательно скрываемых глав в их семейной биографии.

По мере взросления девочки для окружающих становилось всё более очевидно, что её ментальное развитие идёт совершенно не так, как у здоровых сверстников. Роуз катастрофически долго не могла самостоятельно сидеть и стоять, передвигалась ползком с огромным трудом, а о полноценной ходьбе и правильном развитии речи говорить не приходилось вовсе. Высокопоставленной семье было до ужаса неудобно демонстрировать такого ребёнка посторонним: «неполноценную дочку» тщательно скрывали от чужих глаз, годами не выпуская из её комнаты, когда в особняк приходили знатные гости. Незнакомые люди даже не догадывались, почему эта красивая девочка всегда такая замкнутая, тихая и неразговорчивая. Для поддержания видимости семейного благополучия вполне хватало её редкой улыбки, дорогого красивого платья и того факта, что любящий отец на редких снимках всегда держал её рядом с собой.

Однако с годами ситуация лишь ухудшалась: взрослеющая Роуз начала доставлять родителям всё больше серьезных хлопот. Профессиональные сиделки сменялись одна за другой — никто просто не мог справиться с крупной, физически развитой девушкой, у которой всё чаще случались неконтролируемые вспышки яростного гнева и приступы дикой раздражительности. Из‑за этого семья больше не могла появляться с ней на публике без риска грандиозного скандала.

В возрасте одиннадцати лет Роуз окончательно разлучили с семьёй и тайно отправили в закрытую школу‑интернат в Пенсильвании — специализированное учреждение для людей с глубокими ограничениями умственных способностей. Родители в тот период были полностью сосредоточены на собственной масштабной предвыборной кампании, и психически нестабильная, буйная дочь могла в один миг серьёзно навредить их безупречной политической репутации.

В пятнадцать лет девушка получила своё первое подобие образования в монастырской школе в Род‑Айленде, но так и не смогла за несколько лет освоить учебную программу выше четвертого класса. По мере её физиологического созревания характер Роуз становился всё более неуравновешенным. Но особенно сильно тревожили её отца ночные побеги Роуз из интерната — вероятно, она тайно отправлялась на свидания с первыми попавшимися поклонниками. Несмотря на явную умственную отсталость, девушка обладала весьма привлекательной внешностью, и пугающая мысль о том, что она может оказаться в компрометирующей ситуации или, упаси бог, забеременеть от бездомного или незнакомца, приводила её отца в суеверный ужас.

Именно тогда влиятельный Джо Кеннеди, даже не ставя в известность свою законную жену и остальных детей, самолично дал официальное согласие на проведение уникальной операции, которая впоследствии кардинально и навсегда изменила жизнь не только самой Розмари, но и абсолютно всех, кому довелось её перенести…

Тагет восторженно, в каком-то безумном экстазе вскинул руки вверх, словно безмолвно обращаясь к невидимым высшим силам. Сама мысль об этой страшной операции вызывала у него странное, пугающее, почти исступленное волнение.

— Давайте разберём всё по порядку и начнём с эволюции данного медицинского метода. Нас интересует процедура под историческим названием «трепанация» — древнейшая хирургическая операция, в ходе которой в черепной коробке пациента искусственно создают сквозное отверстие. Цель столь радикальной манипуляции во все времена — либо получить прямой доступ к тканям головного мозга, либо оперативно снизить критическое внутричерепное давление.

Бети рядом со мной смертельно побледнела и начала медленно, безвольно сползать вниз по стеклу; я тут же бросилась к ней, крепко перехватив под мышки, чтобы она не рухнула на пол. Тагет на нижнем ярусе лишь плотоядно улыбнулся, краем глаза наблюдая за этой сценой. Лиама при этих словах до предела передернуло всем телом в его кожаных путах.

— Не стоит так сильно пугаться, — спокойно, размеренно продолжил Тагет. — Трепанация успешно практиковалась человечеством ещё в эпоху неолита — около десяти тысяч лет до нашей эры. Вы что же, всерьез полагаете, будто современная нейрохирургия в чём‑то уступает тем древнейшим методам? Археологические находки по всему миру неопровержимо подтверждают: колоссальное количество пациентов успешно и полностью выздоравливали после подобных вмешательств.

Со временем сложную технику трепанации непрерывно совершенствовали самые разные великие народы: древние египтяне, ацтеки, просвещенные греки и римляне. И если поначалу для этой процедуры древние лекари использовали примитивные каменные или грубые металлические свёрла, то сейчас мы применяем высокотехнологичные специальные инструменты — медицинские боры, фрезы и хирургические пилы.

В зависимости от конкретной эпохи, религиозных верований и общего уровня развития медицины, трепанацию в свое время рекомендовали по самым разным, порой курьезным поводам. Например, её повсеместно проводили при обоснованном подозрении на одержимость злыми духами — да-да, дабы «изгнать внутренних демонов» наружу. Некоторые восточные целители искренне верили, что столь радикальным образом можно искусственно раскрыть так называемый «третий глаз» и пробудить в человеке скрытые мистические способности. Более компетентные и приземленные врачи предлагали трепанацию для удаления острых костных обломков при осколочных переломах черепа или для снятия фатального сдавливания вещества мозга.

Особую популярность в просвещенную эпоху Возрождения приобрела весьма занятная медицинская теория о так называемом «камне глупости» — якобы этот невидимый артефакт находился в голове у каждого глупого человека, а его своевременное хирургическое удаление могло раз и навсегда избавить несчастного от врожденного слабоумия и старческого маразма. В то время в Европе появилось огромное количество живописных картин, детально изображавших проведение подобной операции бродячими лекарями прямо на площадях. Однако историкам до сих пор остаётся до конца неясным: действительно ли её когда‑либо выполняли на практике, или это была всего лишь красивая художественная метафора.

Удивительно, но уже в те далекие времена люди подсознательно догадывались, что все наши мысли, чувства и человеческое сознание сосредоточены исключительно в голове. Отсюда же великие умы логически выводили и истинные причины тяжелых психических расстройств — и, разумеется, пытались как‑то физически на них воздействовать.

Со временем на смену столь грубому и опасному разрушению костей черепа пришла изящная лейкотомия — хирургическое рассечение белого вещества полушарий головного мозга. Этот передовой метод стали активно применять для радикального лечения затяжной меланхолии, эпилепсии, буйного безумия и других тяжёлых, неизлечимых психических расстройств.

Само название главного инструмента — «лейкотом» — напрямую связано с этой операцией. Он представлял собой тонкий металлический штырь, который аккуратно вводили непосредственно в мягкую ткань мозга; на его дальнем конце находилась специальная выдвижная проволочная петля, которая при введении внутрь начинала плавно вращаться, срезая нервные волокна.

Официальным автором этой психохирургической техники стал португалец Эгаш Мониш, получивший за это Нобелевскую премию. Одним из его самых горячих и преданных последователей оказался Уолтер Фримен — тот самый одиозный американский невролог, который впоследствии и провёл ту самую роковую лоботомию Розмари Кеннеди. Вместе со своим коллегой-хирургом он поначалу решил усовершенствовать метод, начав проделывать отверстия не в макушке, а в височной области пациента.

Фримен также твердо вознамерился усовершенствовать и сам лейкотом Мониша, поскольку тот из-за своей хрупкости порой ломался прямо внутри человеческого мозга, приводя к летальным исходам. Вместо него американцы стали использовать куда более прочный инструмент, по своей форме напоминающий обычный узкий нож для масла.

Но однажды доктора Фримена осенило. Он случайно обратил внимание на самый обычный, бытовой нож для колки льда, который лежал у него на кухне. Этот предмет показался ему истинно идеальным инструментом: достаточно острый, но не чрезмерно, при этом невероятно прочный, а его длина и диаметр подходили для человеческой анатомии как нельзя лучше. Видите ли, нож для масла всё же требовал обязательного участия высококвалифицированного нейрохирурга и условий стерильной операционной, а Фримену до безумия хотелось максимально упростить и удешевить этот процесс — он банально не желал тратить драгоценное время на долгое и нудное пропиливание отверстий в костях черепа.

Так на свет появилась знаменитая революционная техника орбитальной лоботомии, которую я прямо сейчас вам с превеликим удовольствием и продемонстрирую.

Тагет произнес эти страшные слова с точно такой же легкой, отеческой улыбкой, с какой когда-то давно в палате проверял мои хирургические швы на раненой ноге и ласково приговаривал: «Молодец, маленькая мисс, всё заживает просто чудесно». Я смотрела на него сквозь толщу стекла и физически отказывалась верить, что это один и тот же человек.

В моей голове набатом зазвучали слова Хельведа: «Никогда не доверяй этому старику. Держись от него как можно дальше». А я ведь тогда глупо не верила ему. Я искренне думала, что Хельведу просто не нравится, когда кто-то, кроме него самого, проявляет ко мне хоть какое-то подобие тепла и внимания. Теперь я смотрела на Лиама, беспомощно привязанного к столу, и с ужасом понимала, насколько Хельвед был прав. Всё это время.

— Фредерик, займи свое законное место, — громко распорядился Тагет, неторопливо подходя к столику с инструментами.

Я мгновенно узнала это имя. Фредерик — тот самый молодой ассистент, которого я частенько мельком видела в медицинских коридорах клиники. Сейчас на его лице была медицинская маска и шапочка, но я безошибочно узнала его по глазам. Он появился в Системе относительно недавно, всего несколько недель назад, и я хорошо помнила его лицо — еще живое, человеческое, еще не успевшее окончательно превратиться в застывшую безэмоциональную маску надзирателя. Буквально неделю назад он лично проверял заживление швов на моей многострадальной ноге, аккуратно снимал скобы, и его пальцы тогда были удивительно осторожными, а взгляд — робким, виноватым, словно он мысленно просил у меня прощения за всё то, что Системе приходится со мной делать. Я помню, как подумала тогда: «Еще один. Еще один несчастный, из которого эти стены рано или поздно сделают такого же бездушного монстра».

Парень послушно встал у операционного стола, и я отчетливо увидела сквозь стекло, как его бледные руки сперва судорожно сжались в кулаки, а затем медленно, силой воли разжались. Прямо сейчас он беспрекословно выполнял то, что ему было велено, и на его лице читалась отчаянная, почти физическая попытка заглушить в себе любые чувства. Попытка стать абсолютно пустым внутри. Как и все они в Джагер. Но у него пока еще слишком плохо получалось.

Лиам лежал на спине с широко открытыми глазами. Его грудь тяжело, рвано вздымалась, скованные руки в ремнях судорожно дернулись, но хирургический стол был слишком крепким, а фиксирующие ремни — толстыми, кожаными, широкими, не оставляющими парню ни единого призрачного шанса на спасение. Лиам неотрывно смотрел в бетонный потолок, и в его расширенных зрачках плескался такой первобытный, дикий страх, какой прямо сейчас ледяным ядом разливался по моим собственным венам, парализуя остатки воли.

— Ты будешь читать молитву, — ровно сказал Тагет, низко склоняясь над лицом Лиама. — Любую молитву, какую только сможешь вспомнить. Громко, четко и внятно. Это жизненно важно для интраоперационной диагностики речевых центров. Ты меня понимаешь?

Лиам упрямо молчал. Его челюсть плотно сжалась, на бледной шее рельефно вздулись синие жилы.

— Я сказал — читать, — голос доктора Ховеда вмиг утратил всю свою мнимую мягкость; в нем прорезались такие стальные, леденящие нотки, каких я от него прежде никогда не слышала. Ноты безжалостного хозяина, который привык к тому, чтобы его приказы исполнялись сиюминутно.

Лиам на секунду зажмурился. Его губы мелко шевельнулись, и поначалу из-за толстого стекла я не смогла расслышать ни звука. Но затем звук стал ощутимо громче, и первые хриплые, срывающиеся слова медленно, зловеще поплыли над притихшим залом:

— Отче наш, иже еси на небесех…

Это было неправильно. Это было чудовищно, противоестественно неправильно! Лиам лежал на хирургическом столе, намертво привязанный кожаными путами, с ножом для колки льда, направленным прямо в его глазницу, и из последних сил читал молитву. А мы все покорно сидели за партами, отделенные от этого ада толстым стеклом, и молча смотрели на происходящее. Словно на каком-то плановом школьном уроке. Как на обычной вузовской лекции.

Я всем телом чувствовала, как Бети рядом со мной окончательно застыла, перестав дышать. Ее лицо стало белым, как больничная простыня, огромные глаза были широко распахнуты, и она смотрела исключительно на Лиама. Только на него одного.

— …да святится имя Твое…

— Отлично, — Тагет подошел к Лиаму с правого бока, и я наконец отчетливо увидела в его руке инструмент. Тонкий, длинный, сужающийся к концу металлический стержень с идеально острым острием. Тот самый нож для колки льда. Самый обычный, банальный нож, какой можно за гроши купить в любой хозяйственной лавке. — Фредерик, зафиксируй голову пациента.