Зеркало

Он сел напротив. Подозвал официанта, заказал чёрный кофе. Лида уставилась на его руки, потому что стеснялась поднять глаза. У него были красивые широкие ладони с длинными пальцами, напечатавшими текст, который она читала запоем две ночи напролёт. И он не носил часов за миллион, как все мужчины, с которыми Лиде приходилось выпивать в баре. Да и вообще никаких не носил.

— Ну, — сказал он, — вот мы и встретились в так называемой реальности. Нравится?

— Я не думала, что ты... такой высокий, — это было первое, что пришло Лиде в голову.

И она рассмеялась.

— Ну, извини...В выходных данных книги не указывается рост автора, — он улыбнулся.

И она не имела понятия, что говорить дальше. Ей приходилось общаться с банкирами, с их женами, с владельцами заводов и ресторанов, но она не знала, что сказать парню, сидящему напротив неё.

— Ты ещё, наверное, представляла меня в очках, с сигаретой в зубах и с печатью вселенской скорби на лбу? — он заметил её неловкий ступор.

— Ну примерно...

— Очки есть. Но я в них похож на бухгалтера. А бухгалтером я быть не хочу. Сигарета тоже есть. Скорбь — опционально, по настроению.

Она снова улыбнулась. И осмелилась посмотреть ему в глаза.

— Ты написала про мужа, — продолжил он. — Что ждала его два часа. Рассказывай.

И Лида рассказала про то, что она всегда на втором плане.

Она не знала, как так получилось. В какой именно момент ушло смущение и открылся кран с напором слов вместо воды. Возможно, во всём был виноват «Раскольников».

— Я думаю, — продолжала она уже как со старым другом, — что отношение к женщине — это показатель интеллекта мужчины. Заметь, не уровня образования, не социального статуса. А конкретно интеллекта. Потому что уважение — это способность увидеть кого-то кроме себя. И если мужчина не способен на это — он дурак. Каким бы успешным ни был.

Кирилл отпил кофе.

— Ты довольно лихо прошлась по мужу.

— Сегодня он это заслужил.

— Не сомневаюсь. Но, знаешь, что я тебе скажу? Ты сейчас сидишь в баре, пьёшь водку с клюквой и говоришь мне, что отношение к женщине — показатель интеллекта мужчины. А сама ждала его два часа. То есть ты сама ему это позволяешь. Ты первая поставила себя на второй план. А теперь злишься на то, что он этим пользуется.

Лида хотела возразить, но не нашла слов.

— Ты всегда такой? — спросила она.

— Какой?

— Говоришь людям то, что неприятно слышать?

— Только тем, кто мне интересен. Остальным я говорю то, что они хотят слышать. Так проще.

Она посмотрела на его ироничный прищур.

И поняла, что разочароваться не получится.

Совсем.

— Давай лучше поговорим про твою книгу, — сказала Лида.

— Давай. Ты написала, что она как зеркало, в котором ты себя увидела. Но что такое зеркало? Это стекло с амальгамой. Можно развернуть его к окну — и тогда ты увидишь там окно. Можно — к китайскому сервизу. И тогда ты увидишь там китайский сервиз. Кто бы ни прочёл книгу, он увидит в ней своё отражение. Это аксиома.

— Не в каждой книге можно увидеть своё отражение. Иногда в книге можно увидеть просто чёрные буквы на белой бумаге или белые буквы на чёрном экране. И это не книга плохая. Просто ты с ней не совпал, — ответила Лида.

— Ладно. Пусть так. Моя книга — твоё отражение. Или ты отражение моей книги. Перестановка слагаемых... ну, ты сама знаешь.

— Ты похож на свой текст, Кирилл, — вдруг произнесла Лида.

— Это плохо? Каждый автор похож на свой текст, — он улыбнулся и отглотнул кофе.

— Нет... Это... Как будто я тебя уже давно знаю. До всего. Потому что я тоже похожа на твой текст. Мы как-то одинаково устроены чтоли.

Они замолчали.

Абажур над их головами чуть покачивался, потому что кто-то вышел покурить и пустил сквозняк. Лида смотрела на Кирилла и чувствовала, как внутри что-то происходит.

— Мне пора, — сказала она.

Он подозвал официанта и расплатился за двоих. Лида хотела возразить, но он перебил:

— Ты ждала мужа два часа. Я заставил тебя ждать себя ещё полчаса. Так что это не галантность. Это компенсация морального ущерба.

Она в сотый раз за вечер улыбнулась. Они вышли на улицу.

Темнота уже полностью опустила свой занавес и накрыла город. Фонари горели жёлтым. Где-то вдалеке шумела набережная. Лида достала телефон, чтобы вызвать такси. Кирилл стоял рядом, засунув руки в карманы куртки. Она чувствовала его присутствие спиной.

Пространство между ними стало вдруг очень плотным. И можно было бы почувствовать какую-то странную вибрацию.

— Такси будет через семь минут, — сказала она, глядя в телефон и не поднимая на него глаз.

— Хорошо, — ответил он.

— Мы ещё увидимся? — вдруг спросила Лида.

Он пожал плечами:

— Если получится.

Это прозвучало равнодушно. Словно всё, что было минутой ранее под абажуром, не имело для него никакого значения. Лида почувствовала, как внутри что-то сжалось. Но не подала виду. Улыбнулась той самой светской улыбкой, которую тренировала годами.

— Ну, тогда пока, — сказала она.

— Пока.

Такси подъехало. Лида просто села в машину.

Водитель свернул на набережную. Лида смотрела на фонари и понимала, что их силуэт теряет ровные очертания и размазывается от подкатывающих слёз.

Вот значит как.

Она ждала мужа два часа. Потом его. И в конце концов написала ему первой. Она позвала его в бар. Она рассказала ему про мужа. Она призналась, что они похоже устроены, а это вообще было самое личное, что она когда-либо говорила мужчине.

А он ответил: «Если получится».

Свет в её мокрых глазах распадался на лучи. Становился размытым оранжевым пятном гуаши в темноте.

Лида зажмурилась. Слёзы текли тихо, без всхлипов. Как у взрослых женщин, которые плачут от обманутых ожиданий.

Лида достала из сумочки телефон. Открыла переписку. В последний раз прочитала его письмо. И нажала «удалить всё».

Глава 6. В которой Кир возвращается домой.

От метро «Октябрьское поле» до его дома было пятнадцать минут ходьбы оживлённым шагом вдоль панельных девятиэтажек, которые выглядели вполне себе прилично, если не учитывать их подноготную в виде тамбурных разрисованных дверей и мусоропроводной вони между этажами. Припаркованные «Солярисы» отдыхали вдоль высоких бордюров, выкрашенных накануне белым акрилом. А ветер гонял по пустому тротуару обёртку от сникерса.

Кир шёл и курил. Пачка уже опустела. Он просадил половину по дороге, а другую половину у бара, пока ждал её. Сначала он стоял и курил перед входом, не решаясь зайти. Потом, когда она сидела за столиком, а он смотрел на неё украдкой через стеклянную дверь с зелёной надписью «на себя».

Пять секунд.

Десять.

Пятнадцать.

И он сам не мог понять, почему не заходит.

Страх. Вот что это было.

Кирилл всегда думал, что не боится женщин. Тем более каких-то светских жён рестораторов. Но сейчас всё складывалось вопреки привычному положению вещей.

Это было смешно. Или нет? Он ещё не решил.

Она оказалась другой.

Даже не так. Она оказалась ровно такой, как в их переписке. И это было тревожнее всего. Потому что, если бы она была салонной пустышкой, он по привычке разочаровался бы, допил кофе и уехал обратно в свою келью с ощущением, что ничего важного не случилось. Просто ещё один мираж развеялся.

Однако он не развеялся.

Конечно, он не ожидал ничего такого. Он, можно сказать, уже про неё и забыл. А тут это письмо:

«Я в Библиотеке в Берсеневском переулке. Если вдруг свободен — приходи. Я ждала мужа два часа. Могу подождать тебя ещё минут сорок».

Сердце застучало быстрее обычного — он заметил это с неудовольствием. Но вслух произнёс:

— Ну и ну! Жена ресторатора поссорилась с мужем, ей скучно, она хочет развлечься. А потом будет писать мне письма по ночам, пока ресторатор спит. Классический адюльтер в цифровую эпоху.

Но ирония почему-то не убеждала.

Лида сидела, устроив локти на коцанном по краям квадратном столике. И выглядела совершенно неожиданной для этих мест. Особенно с «Родионом Раскольниковым» в руке. И её взгляд, который она то и дело пыталась «держать», дрожал где-то на дне зрачков, как дрожала водка на дне её коктейля.

Она оказалась именно такой женщиной, какую он выдумал в своём романе. Не предполагая, конечно, что она вообще существует. Тем более на той социальной ступеньке, где сложнее всего было себе это представить. Алинка называла таких дам «небожительницами». И по иронии судьбы Лида такой и была. В прямом смысле. Она жила в небоскрёбе. Где, как справедливо отметил один испанский писатель, люди «вместо того, чтобы верить в Бога, верят в деньги».

Верила ли в них Лида? Он не спрашивал.

Его поразило другое. Она сказала, что он похож на неё. И Кир тоже так почувствовал.

Испугавшись, он ляпнул что-то про зеркало и китайский сервиз. И ещё какую-то высокопарную белиберду про отражения. Лида внимательно слушала. И в этот момент Кир чувствовал себя видимым. Не замеченным. Мало ли кто и когда на него смотрел? А именно видимым! Как будто она умудрилась заглянуть ему под кожу, покопаться в черепной коробке и переложить там всё по-своему.

До этого он был уверен, что никто никогда не прочтёт его роман, кроме четырёх близких друзей и бывшей любовницы. И это его не пугало. Скорее, даже облегчало. Ведь раз тебя никто не читает, то ты как будто бы никому ничего не должен. Кир не любил быть должен. А теперь появилась она.

Дома он не стал включать свет. Прошёл на ощупь мимо вешалки, на которой болталась куртка, не убранная с прошлой зимы, и уставился в открытое окно с витражом.

Панелька напротив спала. Кир закурил предпоследнюю. И попытался, как сейчас любят говорить, заземлиться, чтобы понять, что он на самом деле ощущает.

Определённо была зависть. К этой женщине из небоскрёба с мужем-ресторатором и серебряными ложками. Кир презирал подобный образ жизни. И ему было невыносимо от того, что Лида оказалась «из этих», да ещё и смелее. Первая позвала его на встречу и честно сказала, что чувствует. Он бы не решился на такое. Он привык ждать первого шага от кого угодно, только не от себя.

Ещё присутствовал стыд. За то, что, когда она спросила, увидятся ли они ещё, он равнодушно ответил: «Если получится».

Как будто что-то зависело от абстрактного «если», а не от того, что он наконец встретил человека, способного правильно его интерпретировать. Зассал и возвёл вокруг себя стену из слов.

Идиот.

Ещё он чувствовал нежность. Это было самое неожиданное. И, пожалуй, самое постыдное в цепочке его самоощущений. Откуда вообще у него могло взяться трепетное влечение к женщине, которая пила дешёвую водку и говорила о богатом муже? Которая считала себя пустым местом, в то время как была...

Он не мог подобрать слово.

Не «красивой». Не «умной». Не «талантливой».

Настоящей. Вот.

А он, дурак, сказал ей, что она — отражение.

Ну и на самой вершине этой пирамиды красовалась глупая детская надежда. На то, что она напишет, потому что не забудет его, вернувшись в свою башню с панорамными окнами. И этот пункт трепал ему нервы больше всего.

Кир затушил сигарету о карниз. Посмотрел на соседнюю хрущёвку. И на небо. Которое было тёмным-тёмным. И о том, что начинался дождь, догадаться можно было только по запаху и внезапно раскачавшимся деревьям.

Он вернулся в комнату. Открыл ноутбук.

Впервые за месяц — он начал печатать.

Глава 7. В которой Лида видит то, что не надо бы.

Лида попросила таксиста остановить машину возле Москва-Сити «Международная». Ей не хотелось идти домой.

Она присела на край высокого бетонного бордюра, который, конечно, еще не успел высохнуть до конца от прошедшего пару часов назад ливня. Рядом были наставлены какие-то ограждения из белого пластика со светоотражающими кривыми полосками.

Высотки давно зажглись, создавая впечатление Нью-Йорка. Архитектор Борис Тхор, который всё это и затеял здесь много лет назад, как раз Нью-Йорком и вдохновлялся.

Лида вспомнила маленький домик из светлого кирпича на Вятке, в котором прошло её детство. Как она мечтала жить в поднебесье. Просыпаться утром и смотреть на город с высоты птичьего полёта. И вот её мечта сбылась. А счастья от этого она совершенно не испытывала.

Восторг растворился, как сахар в чае. Как будто всё это: стекло, бетон, сталь, Доронин, Тхор и впечатление Нью-Йорка - изначально было не для неё.

Внизу, под землёй, гудело метро. Огни Москва-Сити отражались в мокром асфальте, и от этого складывалось впечатление, что башни растут не только вверх, но и вниз. В тёмную, зеркальную бездну.

На ум Лиде пришло слово «дубликат». И она подумала метафорой, в которой настоящая Лида, сидит на мокром бетонном бордюре. А ее жалкое и кривое отражение - во-о-он там, за семидесятым этажом небоскреба.

Чем темнее становилось в пространстве, тем ярче кипела жизнь на улице. В воздухе стоял звон каблуков, гул разговоров и намешанный с разных сторон в единую гремучую субстанцию запах французских духов.

Слева от Лиды сидели девчонки. Лет им было меньше, чем сигарет в пачке у таксиста из машины напротив. Может быть, семнадцать? Они были тонкие, звонкие, в одинаковых мешковатых худи без рисунков. И обсуждали, что хорошо бы "зависнуть" на крыше башни «Око». И что у кого-то из них вчера на вечеринке была "объективно чмошная" футболка.

Лида улыбнулась.

Телефон мигнул в кармане. Она заметила это через тонкий бежевый материал тренча.

Это был не Игорь. И не бессовестный автор. А оператор сотовой связи. Который оповещал Лиду о том, что пакеты интернета теперь доступны ей не полностью.

Она вздохнула, сунула телефон обратно в тренч и, нехотя поднявшись с мокрого бордюра, побрела пешком до дома вдоль многоэтажек.

В коридоре было темно. Лида включила приглушённый свет. Маленькие лампочки на тонких длинных подвесках зажглись. Они висели на разной высоте и отбрасывали на стены крупные ажурные тени.

Благодаря им Лида разглядела на журнальном столике в гостиной огромный букет белых пионов в прозрачной вазе из муранского стекла. Сейчас для пионов был совершенно не сезон, а значит, они стоили очень дорого.

Лида уставилась на них.

Из гостиной вышел Игорь.

— Где ты так долго была? — спросил он.

— На концерте саксофонистов... — с дерзким пренебрежением ответила Лида.

Игорь подошёл ближе.

— Ты, конечно, в очередной раз решила, что я мудак. Потому что до сих пор не понимаешь основную вещь. Я упахиваюсь на работе не ради себя, а ради того, чтобы у нас всё было. И тащу в одиночку груз финансовой ответственности за нас обоих. Ты думаешь, мне хотелось сегодня там с ними сидеть до поздна? Эти люди... Это серьёзные деньги. Я не мог их бросить...

Лида смотрела на него молча, а потом сказала:

— Игорь, ты слышишь себя вообще? "Эти люди — это серьезные деньги". Люди у тебя деньги. Ты можешь мыслить в каких-то других категориях?

— Как скажешь, дорогая! Пойди и заработай на своих книжках. А я буду сидеть в тёплой светлой квартире с бокалом вина и мыслить в других категориях! - огрызнулся он.

Лида сняла тренч и небрежно повесила его на вешалку.

— А пока ты ничего не добилась, и мы живём на мои деньги, — продолжал Игорь. — Я имею право на бонус.

— На какой бонус? — она подняла на него глаза.

— Чтобы ты мозги мне не ебала своими категориями, ясно? — Игорь в ссорах не стеснялся в выражениях.

Лида ничего не ответила.

Она прошла в спальню и закрыла за собой дверь. Легла в кровать, не раздеваясь. Достала телефон. По привычке открыла почту.

Ничего.

— "Если получится..." — прошептала она про себя.

И положила телефон экраном вниз. Закрыла глаза и принялась водить указательным пальцем левой руки по горбинке на носу. Туда-сюда. Туда-сюда. Это было её детское успокаивающее движение, о котором она давно забыла.

Сознание, как назло, снова подкидывало его.

Кир сидел напротив в баре. Со своими широкими плечами в тёмной футболке, под которой угадывались мышцы. Короткие торчащие волосы хотелось потрогать.

Лида прокручивала в памяти, как он поставил на стол пустую чашку из-под кофе и водил указательным пальцем по ее ободку, задумавшись. А потом почесал переносицу, и этот жест получился такой мальчишеский, что Лиде захотелось улыбнуться. Но она сдержалась.

Всё.

Стоп!

Нет больше никакого Кирилла с его дурацкой книжкой. Черт бы их побрал.

Забудь!

Она встала. Вышла в гостиную. Игорь смотрел телевизор в другом конце квартиры, не замечая её. Лида тихо прошла мимо него на кухню. Открыла винный шкаф. Достала начатую бутылку красного. Налила полный бокал. Поднесла к губам. Вдохнула запах вишни и дуба.

И вылила всё в раковину.

Вино потекло тёмной лужицей по нержавейке, исчезая в сливе. Она смотрела на это несколько секунд. А потом сполоснула бокал, поставила его в сушилку и вернулась в спальню.

В своей комнате она скинула джинсы, натянула длинную футболку и легла под одеяло.

— Спишь? — дверь беззвучно открылась, и в проёме появился Игорь.

Он подошёл к окну. Верхняя узкая фрамуга была откинута.

— Ты же замёрзнешь. Ночью четыре градуса, — сказал он и потянулся к ручке.

— Мне нормально, — тихо сказала Лида.

— Простынешь. У тебя и так иммунитет ни к чёрту.

Он закрыл фрамугу. Щёлкнул замком. Лида смотрела в потолок и молчала.

Игорь опустился на край кровати. И Лиду чуть накренило в его сторону.

— Ты знаешь, с кем я сегодня встречался? — начал он, и Лида поняла, что это надолго. — С Сергеем Витальевичем. Который в начале года продал сеть «Понял — ем». Он сейчас заходит в новый проект. Франшизу запускает. Хочет, чтобы я был консультантом по развитию сети. Учитывая, что авторские рестораны теряют в выручке, это будет отличным способом «поддержать штаны» в кризис.

Игорь увлеченно говорил что-то про квадратные метры и проходимость. Про какие-то цифры, которые должны были означать что-то важное.

Лиде хотелось крикнуть: «Замолчи уже, прошу! Можно я буду просто делать то, что я хочу?! Сейчас я хочу спать. И сама решать, когда мне открывать и закрывать окно... Можно я буду жить свою жизнь, а не твою?!»

Но она молчала.

— А потом мы поехали смотреть помещение на Тверской, там потолки четыре сорок, представляешь? Надо будет делать вентиляцию отдельную, потому что общедомовая не вытянет...

Лида слушала его и не слышала. Она смотрела на ту самую верхнюю фрамугу, которую он только что закрыл. И думала о том, что даже если окно в этом доме не принадлежит ей, то какой может быть вообще разговор...

Ровно через неделю Игорь влетел в квартиру, потирая руки, и возбуждённо затараторил:

— Лидка, прикинь! Инвестор из Питера хочет открыть наш ресторан у себя. На Невском. Сегодня будет наблюдать за работой зала, смотреть проходимость. Ты тоже нужна. Он будет с женой... Надень что-нибудь такое... ну, ты знаешь.

«Что-нибудь такое» в лексиконе Игоря означало, что нужно надеть что-то такое, что можно было бы конвертировать умом в рубли без особых усилий.

Она достала бордовый бордовый брючный костюм с атласными лацканами. Изящные туфли-лодочки на крохотном каблуке. Тонкие золотые серьги. Волосы собрала в низкий пучок, потому что так её лицо делалось более худым. А это очень нравилось Игорю.

Когда она посмотрела на себя в зеркало, то с привычным неудовлетворением отметила, что вновь видит там женщину, которая является лишь кривым отражением оригинала в луже....Но смирилась с этим.

В ресторане эти вечером было немноголюдно. Игорь позвал дорогого пианиста, потому что инвестор из Питера испытывал слабость к живой музыке.

Инвестором, кстати говоря, оказался немолодой загорелый мужчина с золотыми «Ролексами» на запястье. Он сидел с женой за центральным столиком. Она, судя по всему, была чуть старше. И говорила с лёгким южным акцентом, всё время поправляя кружевную белоснежную салфетку на коленях.

Лида улыбалась ей, кивала и поддерживала беседу в лучших традициях светских раутов. Всё шло по плану. Ровно до тех пор, пока Лида интуитивно не подняла глаза на дверь.

Сперва она увидела молодую девушку. Та была в сером свитере оверсайз крупной вязки с растянутым воротом, который сползал с одного плеча, открывая изумительно выточенную ключицу и тонкую лямку алого кружевного топа. На другом ее плече болталась холщовая сумка с яркими самодельными нашивками. Девушка была молода, свежа, с естественным персиковым румянцем и с длинной светлой косой, в которую с очаровательной небрежностью вплеталась розовая прядь.

А сзади...

Шёл Кирилл.

Он был в той же кожаной куртке. И в той же тёмно-зелёной футболке. Кирилл придержал дверь для спутницы, пропуская её вперёд по законам этикета. Она обернулась и что-то сказала ему. Он улыбнулся. Точно так же, как улыбался Лиде в баре.

Лида не моргала. Спина заныла от напряжения. Ей стало неприятно дышать. И тут же она испугалась, что покраснела.

Но никто этого не заметил. Все смотрели на пианиста.

Они прошли к столику у окна. Сели друг напротив друга. Девушка достала из сумки какую-то старую потрёпанную книгу и начала что-то показывать Кириллу, тыкая пальцем в страницу. Он кивал. Отвечал что-то. Они были слишком увлечены друг другом. Девушка смеялась, легко запрокидывая голову. Кир улыбался ей в ответ.

Лида отвернулась, чувствуя, что где-то в печёнках закипает неприятный осадок, утверждающий, что она никогда не была для него чем-то особенным. Он прекрасно жил свою молодую и свободную жизнь с какими-то другими людьми, красивыми девушками, читая потрёпанные книги и улыбаясь в страницы.

Официантка Галечка принесла им чай и два воздушных пирожных, усыпанных свежими ягодами. Кирилл подвинул одно пирожное девушке. Она взяла ложечку, попробовала. И закатила глаза от удовольствия.

Инвестор спросил что-то у Лиды. Она ответила невпопад. Игорь покосился на неё, но ничего не сказал.

Ужин кончился. Гости тепло распрощались с Игорем и Лидой, которые предложили проводить их до машины.

Путь лежал как раз мимо столика прекрасной незнакомки и Кирилла.

Лида шла, не чувствуя пола под ногами. Она не смотрела на него. Но чувствовала совершенно точно, что он на неё смотрел. И когда они поравнялись, Лида вдруг, сама не зная почему, ласково обхватила Игоря за талию, прижалась щекой к его плечу и громко рассмеялась над каким-то остроумным замечанием инвестора. Это было так неестественно, что ей самой стало от себя противно. Игорь удивился такому поведению, но подыграл, приобняв её в ответ.

Лида не оборачивалась. Но краем глаза заметила, что Кирилл смотрел им вслед.

Как только дверь роскошного внедорожника инвесторов закрылась, она выдохнула и, понимая, что возвращаться назад будет невыносимо, сказала Игорю:

— Мне кажется, у меня давление. Можно я поеду домой?

Игорь был в приподнятом настроении, потому что инвестор, кажется, соглашался на сделку. Он ласково посмотрел на Лиду, обнял её и поцеловал в макушку:

— Мне нужно закончить дела. Но я вызову тебе такси, моя ясенька.

Так он называл её очень редко, но это было его любимым прозвищем.

Такси приехало через пару минут. Лида плюхнулась на кожаное сиденье. И вытащила ноги из чудовищно неудобных туфель. Она погладила экран телефона пальцем. И открыла почту. Ощущая шестым, а модет быть, каким-то другим по счету чувством, что там должно что-то появиться.

И увидела письмо.

От: Кирилл Морозов

Тема: Ты была там.

Лида,

Я видел тебя. Ты сидела за столиком в центре зала и улыбалась тому, кто явно не заслуживает твоей улыбки. Я хотел подойти. Но не подошёл. Потому что рядом со мной была Алина, а рядом с тобой муж. И это было бы неловко.

Алина — мой друг. Иногда — больше, чем друг. Но сейчас не об этом.

Я пишу тебе из туалета ресторана твоего мужа. Это, кажется, самая странная фраза, которую я когда-либо писал.

Ты безумно красивая. Я, кажется, не говорил тебе этого в прошлый раз.

Поэтому говорю сейчас.

Кир.

Лида швырнула телефон экраном вниз.

И поняла, что пропала.

На этот раз окончательно.

Глава 8. В которой Кир ждёт и злится.

После той случайной (или не совсем) встречи в баре Лида Рублева так ничего и не написала Кириллу Морозову. В этом не было никаких сомнений, поскольку он проверял в почтовике даже папку «спам», которую не проверял никогда.

Отчего-то Кир был уверен, что она напишет первая. Он же её заинтересовал. Интуиция его никогда не подводила. Разве что один раз, когда на Бронной какая-то Аннушка — он готов был поклясться, что её звали именно так, — прилично и даже модно одетая, вздыхая о потере сумочки, просила у прохожих «хотя бы червонец» на проезд, Кир ей не отказал. А потом оказалось, что та самая Аннушка всё с той же незамысловатой просьбой оказывалась на Бронной, а также на Чистых прудах и Краснопресненской чуть ли не каждый день по очереди и по расписанию.