Код хаоса и порядка

Диана Шнайдер

Код хаоса и порядка

ОТ АВТОРА:

«..Мои дорогие читатели,

Если первую книгу я создавала в муках творческих сомнений, то вторую — выхаживала в тревожной, но сладкой уверенности: я не одна.

«Код Хаоса и Порядка» стал для меня экспериментом. Мне было страшно трогать сложившийся в голове мир, страшно развивать отношения героев, страшно, что продолжение разочарует. Но желание узнать, «а что же было дальше…» с Айрис, Освальдом, Мейбл и Каем, оказалось сильнее.

Оказалось, «дальше» — это не новая жертва за стеной.

«Дальше» — это стена, которую они выстроили между собой. Это внутренний враг, которого страшнее, чем маньяк с ножом: непонимание, гордыня, страх быть уязвимым. Писать эту внутреннюю войну было невероятно сложно и бесконечно интересно. Спасибо моему соавтору, П.Л., который в моменты, когда сцены превращались в беспомощный словесный шум, помогал находить ту самую, единственную тихую ноту, с которой всё снова вставало на свои места.

И спасибо вам! Ваш интерес - это пропуск в следующий акт этой драмы. Вы показали, что вам интересны не только преступления, но и те, кто их раскрывает.

Держитесь. Будет интересно.»

Диана Шнайдер

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ:

ВНИМАНИЕ: Издание содержит темы, требующие осознанного прочтения. Рекомендуется читателям старше 18 лет.

ОСОБЕННОСТИ КНИГИ:

Убийства в контексте цифрового культа

Психологическое насилие и манипуляции

Похищение человека, ограничение свободы

Сцены физического насилия

Травмы прошлого, связанные с авторитарным воспитанием

Эмоциональное насилие в профессиональной среде

Если эти темы могут быть для вас болезненными, пожалуйста, позаботьтесь о себе во время чтения.

ПЛЕЙЛИСТ:

Johann Johannsson — «Orphée»

“Inside” - Chris Avantgarde, Red Rosamond

“Content” - Joywave

“Slipping’” - Husky Loops

“If You Don’t Care” - Ki:Theory

“Cellophane” - FKA twigs

“We are Not Done” - Mogwai

“Twisted” - MISSIO

“Potions” - Leap

“Ride” - Lana Del Rey

«Порядок — это не закон природы. Порядок — это человеческая мечта, навязанная реальностью. Мы все живём в царстве хаоса, надевая смирительную рубашку наших систем.»

Майя Энджелоу

Глава 1 Код Отца

«Самая прочная тюрьма — та, чьи стены ты перестал видеть.»

Урсула Ле Гуин

_____

Дом лейтенант-полковника в отставке Джонатана Хилла был музеем его собственной безупречной службы. Не склепом — тщательно курируемой экспозицией, где жизнь замерла в идеальной, победной позе. В гостиной, куда Кай провёл взглядом, на полированном комоде золотом и эмалью поблёскивали медали за кампании в пустынях и горах, о которых говорили редко, с особым, приглушённым уважением. Между ними — резные фигурки нэцке, привезённые бабушкой Марико из Киото, и фотография в серебряной рамке: молодой Джонатан и юная, улыбающаяся Кейко на фоне Фудзиямы. Жизнь здесь была яркой, географичной, наградной, с безупречно расставленными акцентами. Она оставила след в каждом предмете, но словно ушла в саму древесину мебели, втянулась в персидские ковры, оставив после себя лишь душный, безукоризненный порядок.

Кай сидел за обеденным столом, чувствуя себя таким же экспонатом: в новом, идеально отглаженном пиджаке, с правильно подобранным галстуком. Иконой сыновнего долга, выставленной на всеобщее обозрение в день рождения отца.

Сам именинник, Джонатан Хилл, и в семьдесят сохранял осанку парадного строя. Седая щётка усов, подстриженная с миллиметровой точностью, прямой взгляд цвета стальной дроби. Он разрезал ростбиф с методичностью сапёра, разминирующего поле.

— Итак, — голос отца разрезал тишину так же эффективно, как его нож — мясо. — Обучение закончил. Что дальше? Обратно в свой участок?

Кейко, мать Кая, мягко коснулась края своей чашки. Её движения были тихими, как падение лепестков сакуры, но Кай уловил в них лёгкое напряжение.

— Джонатан, дай сыну рассказать самому.

Кай отпил воды, почувствовав, как гладкая поверхность хрустального стакана холодит пальцы.

— Меня переводят. В новое подразделение. Отдел по киберпреступлениям.

Атмосфера повисла густая, как запах воска для мебели. Бабушка Элизабет, чьё лицо было картой мудрых морщин, лишь чуть приподняла бровь, продолжая есть. Отец отложил нож и вилку. Звон о фарфоровую тарелку прозвучал неестественно громко.

— Киберпреступления, — произнёс Джонатан, растягивая слово, будто пробуя его на вкус и находя пресным, бумажным. — Снова бежишь от настоящей работы, сын?

Кейко тихо ахнула: «Джо…»

— В моё время, — перебил он её, не повышая тона, но его голос набрал плотность сукна, — следователь должен был нюхать кровь. Чувствовать страх на месте. Видеть правду в глазах, а не в… пикселях.

Каю казалось, что всё тепло из комнаты вытянуло одним мощным насосом. Он смотрел на вилку в своей руке. На гладкую, холодную сталь рукояти. Его пальцы сжали её так, что суставы побелели, но рука не дрогнула. Ни один мускул на лице не шевельнулся.

— Это и есть настоящая работа, отец, — сказал он ровно, глядя на тарелку. — Кровь теперь часто льётся сначала там. В цифровом следе. Кто-то должен уметь её там почувствовать.

— Чувствовать? Когда компьютер научился «чувствовать»? — Джонатан фыркнул, но в его фырканье не было снисхождения. Было разочарование. — Ну что ж. Твой выбор. Надеюсь, они там хотя бы учат держать осанку перед монитором.

Остаток ужина прошёл под аккомпанемент тихого звона приборов и односложных ответов Кая. Дом, полный истории, побед, путешествий, давил на него тишиной витрины. Его собственная жизнь, недавний триумф и новое назначение теряли объём и вес в этих стенах, становясь плоской служебной запиской, приколотой к доске семейных достижений. Позже, стоя у окна в своей старой комнате — теперь кабинете для гостей, где все его подростковые вещи были аккуратно убраны в коробки, — он смотрел на тёмный, подмёрзший сад. В кармане завибрировал телефон.

«Итак, Хилл? Как ощущения после первого дня в новой шкуре? Как себя чувствует оперативный руководитель кибернаправления? Шучу. Как ты?»

Он прочитал сообщение. Три месяца назад она прислала бы смайлик с саркастической рожей или гифку. Теперь — прямой, почти деловой вопрос. Он сам сделал его таким. В последние недели обучения его ответы становились короче, суше: «В процессе», «Нормально», «Разберёмся на месте». Возвращая их в сложно налаженные отношения, назад, в дни первой недели знакомства.

Его пальцы замерли над клавиатурой. Дикое, почти физическое желание побыть одному, чтобы никто — даже она, особенно она — не пытался прощупать свежие синяки на самооценке, накрыло его с головой. Её забота, попытка вернуть старый, острый тон их общения, пришла не вовремя. Прямо в момент, когда стены отцовского дома, казалось, тихо шептали ему на ухо: «Беглец». Он выдохнул, пар от дыхания затуманил холодное стекло.

«Порядок, Филдс. Вступление завтра. Остались организационные вопросы.»

Он отправил и тут же перевёл телефон в беззвучный режим, положив экраном вниз на комод. Рядом с безликой фарфоровой вазой, идеально пустой.

За окном, в отражении комнатного света на стекле, он видел своё собственное лицо — маску спокойствия, натянутую на стальной каркас усталости. Код отца, холодный и неумолимый, тикал где-то внутри, как метроном, отмеряющий правильные, размеренные, одинокие такты.

_____

Офис Мейбл Филдс напоминал аквариум, в который запустили ураган. Или наоборот — ураган, застрявший в аквариуме. Пространство, поделённое на четыре клетки-стола, было завалено папками, принт-аутами с криминальными сценами и чашками с давно остывшим кофе. Воздух пах старым ковром, дешёвой бытовой химией и тщетностью.

Собственно, «офисом» это называли только в официальных бумагах. Для Мейбл это был загон для интуиции. Четыре месяца. Сто двадцать дней с тех пор, как Харрис официально оформил её консультантом по поведенческому анализу. Сначала был восторг: свой стол, доступ к архивам, удостоверение. Потом пришло понимание. Большую часть времени её уникальный мозг, способный на лету вычленять паттерны в поведении маньяков, использовали как пресс для папок: составить отчёт о типичных признаках серийного насильника (уже составлен), проанализировать статистику по подростковым суицидам (проанализирована), проверить на соответствие шаблону очередное «холодное дело», которое никто никогда не раскроет.

Освальд Уайт, единственная знакомая точка в этом казённом космосе, теперь пропадал в прокуратуре или в своём захламлённом кабинете. Кай отбыл на обучение, превратившись в набор сухих, односложных сообщений в её телефоне. Она была предоставлена самой себе и соседям по аквариуму: двум болтливым клеркам, чьи обсуждения вчерашнего сериала и диет были для Мейбл хуже китайской пытки.

Именно в такую минуту предельной, звенящей скуки, когда её взгляд уже в сотый раз вызубрил трещину на потолке, в дверном проёме появился Дейв Картер. Сержант был полной противоположностью Каю Хиллу. Там, где Кай был холодной сталью, Картер был тёплым, слегка потрёпанным дубом. Мускулистый, в рубашке, натянутой на грудь колесом, с привычной усмешкой в уголках рта. Он держал в руках папку, как будто это была не служебная документация, а гантель для разминки.

— Док Квак! — бросил он, швыряя папку на стол. — Освежись. Для тебя развлечение.

Мейбл посмотрела на него, не скрывая раздражения. «Док Квак» — шарлатан. Так он окрестил её с первого дня, не веря ни в психологические портреты, ни в анализ мотивов.

— Если это ещё один отчёт о статистике краж кошельков у бабушек, Картер, я использую твою форму как салфетку для утреннего кофе. Который, кстати, ты расплескал толкнув меня в коридоре.

— Ого, какая колючая, — усмехнулся Дейв, прислонившись к перегородке её кабинки. Его тень упала прямо на стол, накрыв разбросанные бумаги. — Нет, принцесса. Настоящее дело. Вернее, почти настоящее. Из отдела коронеров. Девушка, Дафна Уилсон. Повесилась. Всё чисто, но наш патологоанатом — божий одуванчик и педант — попросил глянуть со стороны психологии. Мол, не пропустили ли мы чего. От скуки.

Мейбл медленно открыла папку. Фотография. Девушка в недорогой, но уютной квартире. Следов борьбы нет. Предсмертная записка на принтере: классические «мне жаль, я не могу больше». Она уже мысленно ставила галочку: депрессия, кризис, точка. Её взгляд, замыленный рутиной, скользнул по отчёту о банковских операциях. И вдруг — зацепился. Траты Дафны за последний месяц. Не на одежду, не на развлечения. Крупные, регулярные переводы. За три дня до смерти. Мейбл почувствовала лёгкий, давно забытый щелчок в сознании. Как будто шестерёнка, заржавевшая от бездействия, вдруг дрогнула и провернулась на миллиметр.

Она резко отодвинула в сторону первое впечатление и погрузилась в работу — свою настоящую работу. Пролистала распечатанные страницы профиля девушки в соцсетях. Проследила, как за два месяца тон постов медленно менялся: от обычной, чуть меланхоличной грусти по поводу работы — к внезапным, восторженным упоминаниям о «новых горизонтах» и «творческом прорыве». А потом, за неделю до смерти, — всё. Полная тишина. Стена опустела, будто девушку выключили из розетки.

Через час, когда Мейбл поднялась из-за стола, чтобы нести отчёт, её ноги сами принесли её к лестнице. Лифт был сломан уже месяц — табличка «Временно не работает» висела так долго, что стала частью интерьера. Она начала подниматься пешком. Второй этаж — канцелярия, запах бумаги и тонера. Третий — отдел по борьбе с мошенничеством, вечный гул телефонов. Четвёртый. Раньше здесь было её место. Не кабинет — присутствие. Здесь несколько месяцев назад они вчетвером — она, Кай, Освальд, Айрис — сидели ночами над делом Смит, и воздух был таким плотным от напряжения, что, казалось, его можно было резать ножом. Здесь она впервые увидела, как у Кая дрогнул уголок губ, когда он защищал её перед коллегами у кулера. Здесь пахло не тщетностью, а охотой. Сейчас на четвёртом было тихо. Дверь в их старую оперативную комнату — закрыта. Свет не горит. Мейбл перевела дыхание — не столько от подъёма, сколько от этого зрелища. Тёмные стёкла, за которыми когда-то горел монитор с картой городов Сьюзен Смит. Теперь там, наверное, склад ненужных папок.

Она пошла дальше, туда, где сейчас сидел Картер. Ирония заключалась в том, что он занял не просто какой-то стол. Он занял стол Кая. Тот самый, с идеальным порядком, с подставкой для канцелярии, где каждая ручка лежала под определённым углом. Теперь на этом столе стояла кружка с отбитой ручкой с логотипом заправки, валялись какие-то квитанции, а монитор был развёрнут не к двери, а к стене — чтобы никто не видел, что он там смотрит в перерывах. Картер сидел, развалившись в кресле, которое Кай регулировал с точностью хирургического стола, и что-то бодро набивал в своём смартфоне. Мейбл остановилась в дверях, и на секунду время сделало кульбит. Спина, склонившаяся над телефоном, массивные плечи — но не та сухая, подтянутая фигура, к которой она привыкла. Не тот запах цитруса и древесных нот. Другой. Чужой. Она поймала себя на том, что ищет глазами стул, на котором раньше сидела сама. Он был там же, у окна. Пустой. На подоконнике всё ещё стоял её забытый кактус — маленький, колючий, выживший вопреки всему.

Картер наконец поднял голову, заметил её в дверях.

— О, явилась. Докладывай.

В его голосе не было злости. Только ленивая снисходительность человека, который делает одолжение, слушая «эксперта». И это, почему-то, задело сильнее, чем если бы он просто послал её. Кай бы никогда так не сказал. Кай бы спросил: «Что нашла?» — и замолчал, ожидая ответа, глядя своими холодными глазами, от которых невозможно было ничего скрыть.

Мейбл шагнула внутрь, стараясь не смотреть на пустой стул у окна.

— Вот отчёт. Но есть нюанс.

Картер, не отрываясь от экрана, протянул руку. Жест, копирующий Кая, но лишённый его напряжения. У Кая каждая мышца была струной, даже когда он просто сидел. Картер был расслаблен, как кот на солнце.

— Ага, молодец. Нюанс, говоришь?

— Эти переводы. «Антология Аонид». Зачем отдавать последние деньги на поэтический сборник перед тем, как свести счёты с жизнью? Почему не на благотворительность, не в приют для животных?

Картер наконец поднял на неё взгляд. Снисходительный. В точности такой, каким был у Кая в первые дни их знакомства. Только у Кая это была защита. А у Картера — искреннее непонимание, зачем вообще заморачиваться.

— Ох, доктор Квак, да ладно тебе. Бывает и такое. Влюбилась в поэзию, освободила душу. Не ищи конспирологию в каждой чашке кофе.

— Это не конспирология, — голос Мейбл зазвенел сталью. Она сама удивилась, откуда взялась эта жёсткость. — Это аномалия. И аномалии нужно проверять. Хотя бы запросить информацию об этом проекте…

— И потратить на это время, которого у меня нет? — Картер перебил её, вставая. Он был выше на голову, и его тень накрыла её. — На «аномалию», которая принесла нам труп без единого признака насилия? Этого дела у меня вообще быть не должно. Меня им нагрузили, потому что не знали, куда деть. У меня настоящие дела стынут. А это — холодное дело.

Он взял папку из её рук, хлопнул ею по своей ладони. Звук получился глухой, окончательный.

— Заморозь свои мозги, Квак. Или сходи, выпей кофе. С сахаром. Подсласти реальность.

Он ушёл, оставив после себя шлейф одеколона — дешёвого, резкого, совсем не того, к которому она привыкла на четвёртом этаже. И ощущение полной, беспросветной профессиональной никчёмности. Мейбл постояла ещё секунду, глядя на пустой стул у окна. Потом подошла к подоконнику, провела пальцем по колючкам кактуса. Тот не отреагировал — только уколол в назидание.

— И ты туда же, — шепнула она.

_____

Перерывы Мейбл проводила не в курилке и не у автомата с газировкой, а на пожарной лестнице за задним фасадом здания. Здесь пахло зимним воздухом, выхлопными газами и свободой. Вернее, её жалким подобием. Она закуталась в пальто, дыша на закоченевшие пальцы, и позвонила Айрис.

Раньше она звонила ей всегда. В любой дурацкий перерыв, в любую паузу между скукой и отчаянием — хвасталась удачной находкой в секонд-хенде, жаловалась на идиотов в отделе, просто дышала в трубку, когда не было сил говорить. Айрис была тем единственным человеком, которому не нужно было объяснять, почему ты молчишь. Она просто была рядом — на том конце провода. Теперь трубку брали не сразу. А когда брали — голос звучал плоско, как лист бумаги, который слишком долго пролежал под прессом.

— Мейб, что-то срочное?

Мейбл попыталась вдохнуть в разговор хоть каплю своего привычного заряда, того самого, который раньше заставлял Айрис улыбаться даже сквозь её вечную задумчивость.

— Привет! Ты где?

— В издательстве. Продление контракта. Не очень удобно сейчас говорить.

Фраза прозвучала как заученная скороговорка. «В издательстве». Мейбл стиснула телефон. Она знала этот голос. Знала его интонации, его обертоны, его микроскопические трещинки. Это был голос лжи.

— Айрис, всё в порядке? Ты же говорила, что с издательством всё заморозили…

— Всё в порядке, Мейб. Правда. Просто не сейчас, ладно? Я перезвоню.

Короткий гудок. И связь прервалась.

Мейбл опустила руку с телефоном, ощущая ледяную тяжесть в груди. Это была не просто ложь. Это был щит. Айрис строила вокруг себя новую, невидимую стену, и Мейбл, со всей своей проницательностью, оставалась по ту сторону.

Она смотрела на грязную кирпичную стену впереди и заставляла себя думать как психолог. Посттравматический синдром. Избегание. Ей нужно время. Она борется. Она выкарабкается. У неё даже диплом есть, чтобы всё это подтвердить. Только диплом ничего не объяснял той маленькой девочке внутри неё, которая до сих пор помнила, как отец уходил из комнаты, не дослушав. Которая научилась быть громкой, дерзкой, неудобной — лишь бы её заметили. Которая выбрала профессию, где можно легально влезать в чужие головы, потому что в свои собственные залезать слишком больно. Она знала, что Айрис сейчас тяжело. Знала, что после дела Смит подруга провалилась в тишину глубже, чем когда-либо. Знала, что та пытается вылечиться — ходит к психологу, снова начала писать, даже поливает свои дурацкие цикламены. Но знание не отменяло того факта, что от неё, Мейбл, Айрис отгораживалась. Не со зла. Просто так было легче.

«Я всё понимаю», — сказала она себе вслух. Голос прозвучал жалко, как у ребёнка, который убеждает себя, что ему не больно.

Она перевела взгляд на экран телефона. Последние сообщения от Кая — сухие, служебные, на её вчерашний ответ он так и не ответил. Зато в чате горела новая, непрочитанная ею иконка «Чеширского кота». Итан. Имя вспыхнуло в памяти, как приятная искорка в этом унылом дне.

Итан Гудман. Рождественская ярмарка. Павильон букинистов, пропахший старым клеем, пылью и мандаринами. Мейбл продиралась к развалу с детективами, уже предвкушая, как найдёт что-нибудь раритетное и дёшевое. И вот он — потрёпанный, но благородный корешок. Не просто «Смерть на Ниле». Редкое издание семидесятых, с уникальными иллюстрациями. Её рука метнулась к книге молнией. И замерла в сантиметре от цели, потому что её опередила чужая, мужская рука в кожаной перчатке.

«Ни черта себе!» — мелькнуло у неё в голове. Азарт находки сменился спортивным.

— Э-э-э, товарищ! — бросила она, даже не глядя на владельца руки. — Приоритет. Я её первой увидела.

— Интересная трактовка правил, — раздался спокойный, слегка насмешливый голос. — По моим данным, приоритет у того, кто первый дотронулся.

Мейбл наконец подняла взгляд. Перед ней стоял мужчина лет тридцати, в хорошей, но потёртой куртке. Ничего особенного, если бы не глаза — очень внимательные, оценивающие.

— Физический контакт, говорите? — она сделала шаг вперёд, нарочито демонстративно оперлась о стойку, высвобождая из-под брючины ярко-алый носок в синих динозаврах. — А вот и нет. Я уже мысленно установила с ней духовную связь. Это куда более весомый аргумент.

Он посмотрел на её носки, потом на её лицо. В уголках его глаз заплясали смешинки.

— Духовная связь через носки с тираннозаврами. Сильный ход. Признаю. Но моя рука уже здесь, — он слегка постучал пальцем по обложке. — Это материальный мир. Он груб и осязаем. Предлагаю перемирие. Давайте решим, как цивилизованные люди. Кто больше о ней знает?

— Вызов принят, — мгновенно согласилась Мейбл, загораясь. — «Смерть на Ниле». Не просто классика. Это единственный роман Кристи, где…

— …где убийца использует не яд и не револьвер в библиотеке, а психологию, — парировал он, перебивая. — И основная интрига — не «кто», а «как». Потому что все всё видели, но никто ничего не понял.

Мейбл скривила губы. Попал в точку.

— Ладно, неплохо. Но вы упускаете главное. Это история не об убийстве, а о ревности. Всё построено на ней. Даже не на любви. На её гнилой, ядовитой тени.

— Ревность как идеальное алиби для самого себя, — кивнул он, и в его взгляде появилось одобрение. — Да. Она ослепляет всех. И жертв, и палачей, и читателя. Вы читали критику того издания? — он кивнул на книгу.

— Естественно. Там спорят, могла ли Жаклин на самом деле…

— …выстрелить, не будучи замеченной музыкантом? Бред. Весь пароход был ей алиби. Её трагедия — это и есть её неприкосновенность. Гениально.

Они простояли у ларька ещё минут десять, наперебой цитируя, споря о второстепенных персонажах и смеясь над наивностью ранних экранизаций. Ветер продувал насквозь, но Мейбл не замечала холода. Это была дуэль, а не разговор. Интеллектуальный спарринг с равным. В конце концов, незнакомец с театральным вздохом отстранил руку от книги.

— Капитулирую. Ваши динозавры и духовная связь победили. Но при одном условии.

— Каковы ваши условия, мистер? — насторожилась Мейбл, но в её глазах играли огоньки.

— Что вы позволите мне купить вам чашку глинтвейна, чтобы отогреться после этой битвы. И расскажете, откуда у вас носки. Мне жизненно необходимо такую же пару для важных переговоров.

Мейбл рассмеялась, взяла книгу и протянула деньги продавцу.

— Глинтвейн — да. Источник носков — это государственная тайна. А вас как зовут, проигравший?

— Итан Гудман. А вас?

— Мейбл Филдс. И, Итан, — она бросила ему книгу, которую он машинально поймал, — перестаньте делать такое поражённое лицо. Мы купим два глинтвейна. И вы мне расскажете, почему в «Убийстве Роджера Экройда» повествование от первого лица — это не просто трюк, а предательство читателю. И чтобы без заумничества.

Итан оказался тем редким типом, кто не испугался её натиска, а принял вызов. Его сообщения потом были такими же: с вызовом, с намёком на интеллектуальную дуэль, с самоиронией. Он стал её отдушиной — местом, где можно было быть дерзкой, острой и не бояться, что тебя осадят.

Теперь он писал:

«Мейбл. В воскресенье в Городской открывают выставку — «Немецкие импрессионисты: тоска по свету». Звучит достаточно мрачно, чтобы нам было о чём поспорить. Говорят, там есть угол с эскизами — вроде как черновики картин. Напоминает мое творчество, только, надеюсь, талантливее. Соизволишь посмеяться над чужими творческими муками? Если, конечно, не занята.»

Уголок рта Мейбл дрогнул. Она уже собиралась ответить с той же лёгкой колкостью, с тем же вызовом, который они культивировали с первой встречи — как вдруг из открытой двери курилки, выходящей на лестничную клетку, вырвался взрыв грубого, раскатистого хохота. Она узнала этот хохот. Картер. Улыбка на её лице застыла, съёжилась и сползла вниз, как испуганная улитка, втягивающая рожки. Она потупила взгляд в экран, ощущая знакомый едкий привкус на языке — привкус того самого детского «меня не слышат», который она годами заедала дерзостью и громким смехом.